Море знает, кому посвящена песня

К вечеру город перестал спорить с погодой и просто выдала всем свой обычный набор: мягкий ветер, влажную зелень, светлое небо без настоящего солнца и такое количество сосен, будто город строили не архитекторы, а лесники с хорошим вкусом. У “Дзинтари” после репетиции царило утомлённое оживление. Машины подкатывали к служебному входу, кто-то складывал стойки, кто-то искал режиссёра, кто-то доказывал в рацию, что “это буквально пять минут”, хотя все знали: пять минут на сцене — такая же сказка, как честный райдер без лишних пунктов. Возле двери курили музыканты, рядом девушка из команды держала на плече чехол с костюмом и пыталась одновременно говорить по телефону, пить кофе и не плакать. Получалось почти профессионально. Ирина вышла из зала в тёмных очках. Солнце уже не било в глаза, но очки пригодились от чужих лиц, которые возникали после репетиции слишком близко и слишком охотно, а после новой песни ей хотелось оставить лицо при себе. Лала шла рядом. На этот раз без своей неизбежной рабочей папки: она убрала бумаги в большую мягкую сумку, откуда торчал угол расписания, бутылка воды, зарядка и тонкий шарф матери. В руках у неё был только телефон и ключи от машины, и так она выглядела меньше администратором и больше дочерью, хотя граница между этими ролями у них давно стёрлась, как подпись на её старом гастрольном бейдже. — Примерку перенесли на завтра утром, — сказала Лала. — Сегодня остаётся ужин. — Ужин у меня или у нас? — У тебя, но я могу быть рядом, если понадобится. — Ты всегда рядом, когда понадобишься. — Значит, я хорошо работаю. Ирина посмотрела на неё поверх очков. — Значит, я плохая мать. Лала сразу перестала листать сообщения. — Мам. — Что “мам”? — Ирина поправила сумку на плече. — Другие матери в твоём детстве водили детей в садик, а я поехала покорять Москву. Красиво звучит, конечно. Покорять! Как будто она сидела и ждала, когда я приеду с чемоданом. Лала молчала, она знала этот тон. В нём не было театральной вины, только старая заноза, которую Ирина иногда задевала сама, будто проверяла, болит ли ещё. Болело. Когда-то трёхлетняя Лала осталась в Баку с бабушками и взрослыми, которые объясняли всё правильными словами. Мама должна работать, мама строит карьеру, мама скоро заберёт, мама любит. Ребёнку от этих слов не становилось понятнее, почему любовь уезжает поездом и звонит из другого города. Теперь Лала сама была взрослой женщиной. Сын вырос, личная жизнь не требовала ежедневного отчёта, профессия матери давно стала и её профессией, только без сцены. Она умела организовать день, отразить ненужный звонок, договориться с водителем, найти врача, разложить тревогу на пункты и время. Ирина иногда смотрела на неё и думала: хотела, чтобы дочь была счастливой, а вырастила человека, который знает расписание её лекарств, перелётов и настроений лучше собственного отдыха. Это было удобно. И от этого хотелось курить. — Ты не плохая мать, — сказала Лала спокойно. — Ты иногда драматично формулируешь. — Можно испортить человеку детство, а потом сказать, что это была драматургия. — Мам, я рядом не потому, что мне больше нечего делать. Ирина посмотрела на неё внимательнее. Лала не улыбалась. Говорила мягко, без обиды, но очень прямо. — Я рядом, потому что хочу быть рядом. Разницу можно не отменять каждый раз. Ирина хотела ответить, но сзади раздалось: — Ира! Ты куда сбегаешь? Леонтьев появился у входа в яркой куртке и тренировочных штанах, будто только что вышел из холодильной комнаты в Ватутинках. После нескольких часов репетиции он выглядел слишком бодрым для человека и слишком живым для легенды. — В отель, Валер. — В отелях тоска, ковры и тумбочки. Лайма зовёт к себе! Там маленькая компания, нормальная еда... И люди, которых можно пережить. Ирина повернулась к дочери. — Ты знала? — Да, Андрей писал. Я собиралась сказать в машине. — Заговор людей с телефонами и папками. Леонтьев положил руку на сердце. — Я человек без заговора. Я просто обаятельный вестник. — Вестник чего? — Ужина! Это самый гуманистический вид вестника. — Лайма сама позвала? — Сказала: “Если Ирка не устала, пусть приезжает”. Это у неё значит: приезжай, я буду рада, только не заставляй меня произносить это полностью. — А Игорь? Леонтьев посмотрел на неё с невинным лицом, которое годилось только для сцены в полицейских сериалах и очень плохих алиби. — Игорь тоже будет. Раймонд, может, тоже. Басков где-то рядом кружит, но его, кажется, перехватили журналисты. Алла со дня на день должна приехать с Максимом и детьми, будут жить недалеко от Лаймы. Так что пока у нас последний вечер без большого семейного солнцестояния. — Алла приезжает?! — спросила Ирина. — Конечно. Она же сказала в интервью, что приедет в этом году. А Алла когда говорит, пространство начинает готовиться заранее. — Пространству сочувствую. — Пространство привыкло! Лала тихо спросила: — Хочешь я откажусь? Ирина открыла сумку, достала пачку сигарет, подержала в руках и убрала обратно. — Нет, поедем. Леонтьев довольно хлопнул ладонями. — Вот! Человек искусства должен ужинать там, где есть кто-то с роялем. Иначе это просто приём пищи!

***

Машина ехала по тихим улицам, где за заборами мелькали деревянные дома, заросшие участки, влажные стволы сосен, велосипеды у калиток, бельё на балконах, вывески маленьких гостевых домов, уличные фонари, ещё не включённые, но уже готовые к вечеру. На обочине двое рабочих переносили ящики с цветами, пожилая женщина в резиновых сапогах поливала гортензии из зелёной лейки, у одного забора стоял кот и смотрел на проезжающие машины с местным презрением. Ирина молчала. Лала тоже не говорила. Она привыкла к этим паузам. В детстве между ними было слишком много расстояния, теперь иногда появлялось слишком много близости, и обе ещё не всегда понимали, как в ней правильно сидеть. Она могла бы напомнить, что у матери в сумке вибрирует телефон, могла бы рассказать, кто будет у Лаймы, могла бы уточнить, нужна ли завтра машина раньше, но вечер сам по себе уже был расписанием, которое лучше не трогать ручкой. — Ты устала? — спросила Ирина после долгой паузы. — Нормально. — От меня? Лала повернула голову. — Ма-а-ам — Я просто спрашиваю. — От тебя невозможно устать окончательно, ты всё время меняешь программу. Ирина усмехнулась. — Это был комплимент? — Почти. — Принимается, — она достала маленькое зеркальце, поправила помаду, провела пальцами по волосам у крабика. Белые часы на запястье блеснули в вечернем свете. В этом движении не было тщеславия. Скорее привычка собраться перед входом, как перед выходом на сцену, только вместо сцены чужой дом, вместо зрителей старые друзья, а вместо номера — разговор, к которому никто не готовился, но все почему-то ждали. — Ты волнуешься? — спросила Лала. — Из-за ужина? — Из-за вечера. — Я давно уже не волнуюсь из-за вечеров. Лала посмотрела в окно. — Ну хорошо. — Я переживаю из-за утра. — Завтрашнего? — Любого. Вечером всё можно объяснить усталостью, музыкой, бокалом, чужими словами. Утром всё выглядит проще, поэтому страшнее. Лала ничего не ответила. Машина свернула на более узкую улицу, где сосны подступали почти к самой дороге. Через пару минут водитель остановился у ворот.

***

Дом Лаймы стоял среди зелени так естественно, будто его не построили, а однажды нашли между деревьями и решили не тревожить. За воротами открывался сад. Не парадный, не вылизанный до бессмысленности, а живой: высокие кусты, цветы в больших кадках, гортензии, розы, какие-то травы вдоль дорожки, белая терраса, уходящая к дому. В стороне блестело небольшое озеро с карпами кои. Рыбы лениво двигались под поверхностью воды, оранжевые и белые, как дорогие мысли, которым не надо никуда торопиться. Два французских бульдога первыми сообщили гостям, что те замечены. Один подбежал к дорожке и зафыркал с деловитостью охранника, вторая остановилась на расстоянии, оценила Ирину, Лалу, водителя, машину и, видимо, решила, что больших угроз культуре нет. — Вот и комиссия, — сказала Ирина. Андрей вышел навстречу в светлой рубашке. Один пёс тут же вернулся к нему, второй ещё пару секунд продолжал изображать служебную собаку. — Проходите, — сказал Андрей. — Они громкие, но продажные. За кусок рыбы забудут, что охраняли. — Как некоторые артисты, — заметила Ирина. — Некоторые дороже. Лала улыбнулась и поздоровалась. Андрей взял у неё небольшой пакет с вещами, показал, где можно оставить сумку. — Лайма на террасе, Валера уже руководит сыром. Раймонд приехал! Макс, режиссёр тоже здесь, но пока ведёт себя тихо. Из музыкантов двое, вы их знаете по площадке, сейчас познакомимся. — А кто готовил? — спросила Ирина, глядя на накрытый стол через открытую дверь. Андрей усмехнулся. — Кейтеринг. Лайма к кухне относится уважительно, поэтому не вмешивается. С террасы донёсся голос Лаймы: — Я всё слышу! Я умею готовить чай и варить рис собакам! — Чайник умеет, — ответил Андрей. — Мы работаем в дуэте. Ирина улыбнулась. — Вот это честно. Я бы так не смогла. — Ты готовишь? — спросил Андрей. — Обожаю! Если бы я не пела, я бы кормила людей до полной капитуляции. Особенно выпечкой. — Тогда Лайма будет тебя уважать издалека. Ей не нравится ни процесс, ни результат. Внутри дома было светло. На стенах фотографии и картины, в середине закрытый рояль, на столике стопка журналов, рядом миска для собак. Из соседней комнаты вышла старшая сестра Лаймы, поздоровалась с Ириной тепло и коротко, без светского шума, сказала, что рада видеть, и ушла на террасу помогать с бокалами. В доме явно было много людей, которые не требовали отдельного представления миру, но именно они делали вечер настоящим. Ирина заметила это сразу.

***

На звёздных ужинах часто бывает слишком много сцены. Здесь сцена стояла в углу, закрытая крышкой от рояля, и ждала своего часа. Белая терраса была накрыта к ужину. На столе стояли овощи, рыба, зелень, хлеб, сыр, ягоды, несколько горячих блюд в керамических формах, тонкие бокалы, графины с водой. Специально обученные люди сделали всё красиво, но без ресторанной наглости: еда выглядела так, будто её можно есть, а не фотографировать для доказательства статуса. Лайма сидела ближе к краю террасы. После репетиции она переоделась, но осталась в своём удобном чёрном шёлке; джинсовку накинула на спинку кресла. Рядом крутились бульдоги, надеясь, что кто-нибудь окажется слабее правил. — Ир, садись сюда, — сказала Лайма. — Там ветер меньше достаёт. — Ты и ветер организовала? — Конечно. Я же хозяйка! Леонтьев стоял у стола и перекладывал сыр с таким выражением лица, будто спасал европейскую цивилизацию. — Я тебе говорю, его нельзя ставить рядом с виноградом. Это пошлость. — Валер, сыру всё равно, — сказала Лайма. — Вот поэтому у сыра нет карьеры. У другого края стола сидел Раймонд Паулс. Он держал чашку, смотрел на эту сцену с сухим удовольствием и явно не собирался спасать сыр от Валерия. — Добрый вечер, — сказала Ирина. Паулс поднял глаза. — О, приехала. Садись. Тут все говорят, но пока никто не поёт. Хороший момент. — Надо пользоваться. Рядом с Паулсом сидел режиссёр сегодняшнего номера, уже без рации, но всё равно с лицом человека, который внутренне слышит обратный отсчёт. Чуть дальше устроились двое музыкантов: клавишник и гитарист, оба с той спокойной усталостью, которая появляется у людей, умеющих сыграть всё, что скажут, и потом ещё немного лучше. Лала села рядом с Андреем, положив телефон экраном вниз. Это выглядело почти как подвиг. — Воду? — спросил Андрей. — Да, спасибо. — И мне, — сказала Ирина, потом добавила: — Пока. Андрей налил и не стал улыбаться слишком заметно. За это Ирина мысленно поставила ему ещё один плюс. Ели медленно. Разговор шёл свободно, перескакивая с репетиции на старые гастроли, с гастролей на врачей, с врачей на молодых артистов, которым уже на первом фестивале требовалась отдельная команда “по атмосфере”. Басков прислал Лайме голосовое сообщение, где обещал приехать “на пять минут”, и вся терраса отнеслась к этим пяти минутам с пониманием людей, знающих цену эстрадному времени. — Коля сказал, что почти рядом, — сообщила Лайма. — Это может значить любую страну Балтии, — сказал Леонтьев. — Или Петербург, если настроение хорошее, — добавила Ирина. — Он появится, когда почувствует, что где-то без него красиво, — сказал режиссёр. — Тогда уже едет, — заключил Паулс. Засмеялись. Говорили и про Аллу. Лайма сказала, что со дня на день она приедет с Максимом и детьми, будут жить неподалёку. Андрей уточнил, что дом уже готов, садовник предупреждён, а их собаки, скорее всего, решат, что дети приехали лично к ним. — Алла приедет, и у нас тут начнётся нормальная дисциплина, — сказал Леонтьев. — У Аллы дисциплина? — спросила Ирина. — Конечно! Все делают что хотят, но в правильном порядке. Ирина ела запечённую рыбу, хвалила хлеб и пару раз спросила, кто делал пирог с ягодами. Когда выяснилось, что это тоже кейтеринг, она посмотрела на Лайму с почти искренним сожалением. — Ты правда совсем не готовишь? — Совсем. — Даже для себя? — Особенно для себя. Я себя уважаю. — Я бы с ума сошла. — Ты любишь готовить? — Очень. Тесто вообще умнее многих людей! С ним хотя бы понятно: если не поднялось, значит, что-то сделала не так. Лайма рассмеялась. — Видишь, поэтому я не готовлю. Мне хватает людей, которые не поднимаются. Леонтьев тут же поднял бокал. — За всех, кто поднялся несмотря ни на что! — Валер, ты тостуешь водой, — сказала Лайма. — Я разминаюсь. Они смеялись, ели, кто-то отходил к пруду смотреть карпов. Бульдоги дежурили у самых добрых гостей. Сестра Лаймы тихо убрала пустую тарелку, сказала Андрею что-то по-латышски и вернулась к разговору с музыкантами. Вечер держался на этих мелочах: кто кому подлил воды, кто подвинул плед, кто позвал собаку, кто спросил, не холодно ли. Ирина вдруг подумала, что в доме Лаймы много людей живёт не вокруг неё, а вместе с ней. Это редкость. У звёзд часто дома превращаются в продолжение гримёрки: все обслуживают сияние, забывая, что лампочка тоже нагревается. Здесь было иначе, Лайма могла командовать светом на сцене, но на террасе Андрей спокойно поправлял ей тарелку, сестра спорила с кейтерингом, пёс требовал внимания, Валера оскорблял сыр, Паулс молчал так, что остальные говорили лучше. — Ты задумалась, — сказала Лайма. — Смотрю, как ты живёшь. — И как? — Удобно. — Это комплимент? — Большой. Удобство после определённого возраста становится роскошью. — Тогда да, я роскошная женщина. И без возраста! — Это мы знали и без террасы. Лайма улыбнулась. В этот момент один из бульдогов положил морду Ирине на колено. — Вот, — сказала Лайма. — Буч тоже понял. — Что я роскошная? — Что ты можешь дать рыбу. — Умный мужчина. — Очень. И почти не врёт. — Почти? — Он обещает любить всех одинаково, но идёт к тому, у кого тарелка ближе.

***

Игорь приехал позже, когда летняя терраса уже немного остыла, а фонари в саду включили тёплые круги света на дорожках. У ворот коротко гавкнули собаки, потом один из них побежал навстречу так радостно, будто приехал не композитор, а пакет с кормом. — Приехал, — сказала Лайма, не вставая. Паулс поставил чашку. — Значит, сейчас начнётся работа. Я же говорил, надо было есть быстрее. Игорь вошёл с небольшим пакетом и папкой. Папка вызвала на террасе больше реакции, чем сам Игорь. — Ты опять принёс ноты в дом? — спросил Паулс. — Я принёс конфеты. — А папка? — Папка сама пришла. Леонтьев заглянул в пакет. — Конфеты! Вот человек понимает культурную программу. — Валера, тебе костюмер разрешил? — спросила Лайма. — Я завтра с ним разведусь. Игорь поздоровался с Андреем, с сестрой и Лалой, музыкантами, поцеловал Лайму в щёку, Паулсу пожал руку обеими руками. Потом прошёл к Ирине. — Ты всё-таки приехала. — Ну я вообще послушная, когда меня зовут кормить. — Хорошее качество. — Редкое! Он обнял её коротко, по-дружески, Ирина уловила запах дороги, прохладного вечернего воздуха, сигаретного дыма, тонкий след чего-то горьковатого от пиджака. Не духи. Скорее день, который он носил на себе до самого вечера: машина, встреча, сцена, бумага, клавиши. — Как ты? — спросил он тише. — Нормально. — Это честно? — Это удобно. — Понял. Лайма наблюдала за ними через стол, одновременно слушая, как Леонтьев объясняет музыкантам, почему нельзя доверять людям, которые не едят десерт. Ирина села обратно. Игоря посадили между Паулсом и режиссёром, что сразу превратило ужин в производственное совещание с рыбой. Первые полчаса всё было легко: разговоры про фестиваль, про конкурсантов, про то, кто опять хочет “песню на века” к пятнице, про молодых артистов, которые боятся пауз в музыке больше, чем фальши. — Сейчас все хотят сразу итог, — сказал Леонтьев. — Без дороги! Без синяков! Без плохих гостиниц! Без костюмов, в которых нельзя дышать. — А ты скучаешь по плохим гостиницам? — спросила Ирина. — Нет. Но я уважаю их вклад в наше искусство. — Плохие гостиницы сделали для эстрады больше, чем некоторые продюсеры, — сказала Лайма. — Не начинайте при мне про продюсеров, — отозвался Паулс. — Я пожилой человек, мне нельзя нервничать. — Вам можно, — сказала Ирина. — Просто все делают вид, что нет. Паулс усмехнулся. Басков так и не приехал, зато прислал ещё одно сообщение: “Я душой с вами, телом на интервью”. Леонтьев сказал, что это лучшее описание российской эстрады за последние двадцать лет. Потом кто-то всё-таки вспомнил про рояль. Конечно, Леонтьев. — Я ждал достаточно, — заявил он, откидываясь на спинку кресла. — Где музыка? — Внутри, — сказала Лайма. — У меня внутри ужин. Музыку давайте снаружи. Паулс поднялся первым. — Пойдёмте. Пусть Игорёк покажет, что написал. А то все уже слышали, кроме меня. Несправедливость в доме. Игорь попытался возразить, но возражать Паулсу в доме Лаймы было примерно как спорить с погодой: можно, но мокнуть всё равно тебе.

***

В гостиной рояль стоял у окна. За стеклом отражались лампы, белые чашки на столе, тёмные пятна сада, иногда мелькал один из бульдогов, решивший проверить, не началась ли без него важная часть вечера. Лала устроилась у двери на низком диване. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Иногда он вибрировал, но она не сразу брала. Андрей встал у книжного стеллажа, а остальные заняли места так, будто находились одновременно в гостях и на рабочем просмотре. Леонтьев устроился рядом с Паулсом, приготовившись страдать красиво. Ирина выбрала кресло сбоку от рояля. Оттуда было видно руки Игоря и окно за его плечом. Сначала он сыграл что-то старое, знакомое, почти для разогрева. Леонтьев тут же начал подпевать нарочно мимо. — Валера, — сказал Паулс. — Если ты так ещё раз сделаешь, я уйду. Смех прокатился по комнате и быстро осел. Игорь сыграл новую песню. В доме она звучала иначе, чем днём. В “Дзинтари” мелодия примеряла на себя сцену: свет, микрофон, пустые ряды, будущие аплодисменты. В гостиной она стала ближе, ниже, теплее. Будто не просила зала, а подсела рядом без приглашения. Паулс слушал, опустив глаза. Леонтьев перестал двигаться. Лайма стояла у окна с бокалом воды в руке, Ирина смотрела на клавиши. Игорь дошёл до места, где днём остановился, и пошёл дальше. Там, где утром была пауза, появился новый поворот. Мелодия ушла вниз, почти к разговорной интонации, потом поднялась снова, но уже с другой тяжестью. Аллегрова почувствовала, как что-то внутри узнало этот ход раньше, чем она успела понять, откуда. Лайма медленно повернула голову. — Это новое. — Дописал, — сказал Игорь. — Когда? — После репетиции. Леонтьев тихо присвистнул. — Вот что значит человек поужинал и стал опасен. Паулс посмотрел на Игоря. — Хорошая вещь. Только ты сам ещё не понял, кому она нужна. В комнате стало тихо. Игорь оставил пальцы на клавишах. — Почему сразу кому? — Потому что песня такая. Она делает вид, что для всех, но это неправда. Лайма усмехнулась. — Раймонд сегодня очень добрый. — Я всегда добрый. Просто говорю коротко. Ирина взяла бокал вина. Пить не хотелось, но рукам понадобилось дело. — Текст будет? — спросил Леонтьев. — Будет, — сказал Игорь. — Отдай мне, я спою без текста. Будет современно. — Ты уже хотел забрать её днём. — Я постоянный человек. — Ты быстрый! — парировала Вайкуле. — В нашем деле это почти добродетель. Разговор снова стал легче, но песня осталась в комнате. Лежала на рояле, в отражении окна, в руках Игоря Крутого, которые он никак не убирал полностью от клавиш. Лала подошла к матери. — Машина может быть через десять минут или позже. Ирина посмотрела на часы. — Ты устала? — Я нормально. Но тебе завтра рано. — Помню. Игорь услышал. — Уже уезжаешь? — А что, ты только приехал и уже привык? — Я рассчитывал хотя бы на чай. — У Лаймы чай, у тебя конфеты. — А у тебя? — Завтра репетиция. — Жестоко. — Где-то я этому научилась. Лала улыбнулась краем губ, узнав утреннюю фразу. Лайма поднялась. — Ир, останься ещё на десять минут, я хотела тебе кое-что показать по номеру. Пока все не разбежались и не начали снова быть занятыми людьми. Ирина посмотрела на неё. Просьба прозвучала буднично. Но после песни будничность стала тонкой штукой, почти прозрачной. — Хорошо, но только десять минут. Лала поймала её взгляд. — Я подожду? — Да, только не работай. — Это сложнее, чем кажется. — Знаю. Андрей кивнул Лале: — Пойдёмте, я покажу вам, где завтра лучше подъехать. Там снова поменяли въезд. Они вышли из гостиной. Паулс тоже поднялся, сказав, что старым людям положено уходить раньше, пока молодые не начали выяснять отношения с искусством. Леонтьев вызвался его проводить и по дороге забрал две конфеты, режиссёр и музыканты ушли на террасу докуривать разговор про свет. В гостиной остались трое. Лайма подошла к роялю, открыла крышку шире, взяла бутылку воды со столика и машинально поднесла её к губам как микрофон. — Сыграй ещё раз припев, — сказала она Игорю. — Сейчас? — Нет, в следующей жизни. Конечно сейчас. Он присел обратно. Ирина осталась у кресла. Стояла, скрестив руки, и смотрела на Лайму. Та прошла несколько шагов по комнате, будто сцена продолжалась и здесь: от окна к роялю, полповорота, задержка корпуса, рука вверх, потом вниз. В домашнем пространстве это выглядело странно и красиво. В гостиной не было света, танцовщиц, разметки, но Лайма всё равно видела номер целиком. Игорь сыграл припев. Лайма тихо пропела мелодию в бутылку. Потом остановилась. — Ира, попробуй. — Что? — Ход! Не петь, просто скажи, где бы ты вошла. Ирина хотела ответить что-нибудь вроде “я в чужие номера не вхожу”, но фраза оказалась слишком удобной, а значит лишней. Она подошла ближе. — Сыграй с куплета, — сказала Игорю. Он посмотрел на неё с интересом. — Командуешь? — Работаю. — Это опаснее. — Сыграй. Он сыграл. Ирина начала не с первой фразы. Подождала, пока мелодия пройдёт вступление, и вошла голосом на том месте, где днём почувствовала возможный срыв. Слов не было. Только “а-а”, почти вполголоса, с едва заметной хрипотцой. Голос лёг иначе, чем у Лаймы. Там, где Лайма оставляла воздух, Ирина давала вес, а там, где Лайма уходила в сторону, Ирина заходила прямо. Игорь замедлил. — Не тяни, — сказала она. — Я под тебя. — Не надо под меня. Надо против. Лайма улыбнулась. — Вот. Я же говорила. — Ты ничего такого не говорила, — ответил Крутой. — Я думала. — Это не считается. — У женщин считается многое, о чём вы не знаете. Ирина допела ход и замолчала. В комнате повисла рабочая тишина, из которой иногда рождаются хорошие решения и плохие личные последствия. — Вот теперь понятно, — сказала Вайкуле. — Что понятно? — спросил Игорь. — Что песня не хочет выбирать. Ирина посмотрела на неё. Игорь убрал руки с клавиш. — Это песня, Лайм. — Да, самая удобная форма трусости. Всегда можно сказать, что она сама. Он резко усмехнулся. — Ты сегодня строга. — Я сегодня дома. Здесь можно. Ирина почувствовала, что ей стоило бы выйти. Позвать Лалу, сесть в машину, вернуться в отель, умыться, лечь, утром сделать вид, что этот разговор был только музыкальным. Очень правильный план. Правильные планы вообще часто похожи на больничную еду: полезно, пресно, хочется сбежать. — А ты сам знаешь? — спросила она. Игорь повернулся к ней. — Что? — Для кого она. Он молчал. За окном шевелился сад. В глубине дома негромко говорил Андрей, Лала отвечала ему спокойным голосом. Где-то на террасе Леонтьев прощался с Паулсом громче, чем требовалось для расстояния в два метра. — Если бы знал, — сказал Игорь наконец, — наверное, не привёз бы её сюда. Лайма поставила бутылку на рояль. — А привёз зачем? — Потому что вы обе поймёте, если она плохая. — Она не плохая, — сказала Ирина. — Вот именно, — ответила Лайма. — Поэтому хуже. Крутой встал из-за рояля. В комнате стало теснее. — Вы можете не превращать музыку в допрос? — Не можем, — сказала Ирина. — У нас опыт. — С кем? Она посмотрела на него чуть дольше, чем позволяла простая шутка. — С авторами. Игорь хотел что-то сказать, но в гостиную вошёл Андрей. Остановился у двери, сразу почувствовав плотность воздуха. — Машина для Ирины подъехала, — сказал он. — Лала ждёт в холле. — Спасибо, — сказала Ирина. Она взяла сумку с кресла. Лайма проводила её до выхода из гостиной. Игорь остался у рояля. У двери Ирина обернулась. — Спасибо за вечер. — Это ещё был спокойный, — сказала Лайма. — Верю. — Завтра в десять на площадке? — В десять. Лайма чуть наклонилась ближе, почти как для обычного прощания. — Ира. — Да? — Если он завтра снова скажет “посмотрим”, я ударю его бутылкой. Ирина посмотрела на неё, потом на рояль за её спиной. — Пластиковой? — Пока да. — Тогда я не буду вмешиваться. Они обнялись на прощание. Дольше, чем днём, но всё ещё светски. А светские жесты иногда тоже запоминают лишнее. В холле Лала поднялась с кресла. — Едем? — Да. Андрей открыл дверь. На улице стало прохладнее. Собаки проводили гостей до порога с видом хозяев, у пруда лениво шевельнулись карпы, в саду пахло влажными цветами и вечерней травой. Перед тем как сесть в машину, Ирина достала сигарету, но не закурила. — Мам? — Секунду. Из дома донеслись первые аккорды. Игорь снова сел за рояль. Ирина посмотрела на освещённые окна. В одном из них мелькнула Лайма, тёмный силуэт на фоне тёплой комнаты. Она стояла рядом с роялем и, кажется, что-то говорила. Игоря видно не было, только музыка выдавала его присутствие точнее любого силуэта. — Хороший вечер? — спросила Лала. Ирина убрала сигарету обратно в пачку. — Не знаю. Она села в машину. Дверь закрылась, отрезав дом, сад, собак, карпов, музыку и белую террасу. Но мелодия не нуждалась в открытых дверях, она ехала вместе с ними, тихо устраиваясь в салоне между матерью и дочерью. Лала молчала. Ирина смотрела в окно на тёмную Юрмалу и думала о том, что некоторые песни опасны не тем, что напоминают прошлое. Куда хуже, когда они начинают вести себя как будущее.