Глава 4. «Для чистых всё чисто; а для осквернённых и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть» (Послание апостола Павла к Титу, гл. 1, ст. 15)
14 мая 2026 г., 17:51
Данная глава содержит сцены насилия и жестокого обращения с животным, которые могут быть триггерными. Если вы чувствительны к этой теме, вы можете пропустить части, выделенные курсивом.
Маленькая Мэри, восьми лет, стоит у верстака. В её руках - не игрушка, а отцовский нож для тонкой резьбы по дереву, который она тайком взяла из мастерской. У него узкое, бритвенно-острое лезвие. На верстаке лежит Томас. Её рыжий кот. Он не мертв. Он еще дышит, но его лапы надежно примотаны к тяжелым тискам старой бечевкой. Он не может кричать - Мэри туго обмотала его мордочку малярным скотчем, оставив только крошечную щель для носа. Кот смотрит на неё. В его желтых глазах застыл немой, животный ужас.
— Тссс, — шепчет маленькая Мэри. Её голос звучит не по-детски серьезно. — Мама говорит, что ты живой, потому что у тебя есть душа. А я хочу увидеть, где она прячется. Если я её найду, я смогу её забрать себе? Тогда мне не будет так одиноко.
Она не чувствует ни капли злости. Напротив, она чувствует глубочайшую, почти научную сосредоточенность. Она аккуратно проводит кончиком ножа по животу кота. Шерсть расходится, обнажая нежно-розовую кожу. Первый надрез. Тонкая струйка крови бежит по лезвию и капает на её белые гольфы. Мэри завороженно смотрит на это. Это так... правильно.
— Давай посмотрим, как устроено твоё мурлыканье, — говорит она, углубляя разрез. Кот судорожно дергается, тиски скрипят под его весом. Мэри не морщится. Она работает методично. Один надрез. Второй. Третий.
Она ищет моторчик. Ищет что-то, что объяснило бы ей, почему этот меховой комок такой живой, а она внутри - нет. Она запускает пальцы в теплую, мокрую полость. Это не больно для неё, это познавательно. Кровь уже по локоть заливает её руки. Она находит сердце. Оно бьется быстро-быстро, как пойманная птица. Мэри сжимает его пальцами. Раз. И ритм затихает. Два. И кот замирает.
Она смотрит на свои руки. Они красные. Они горячие. В подвале становится очень тихо. Моторчик сломался. Души не было - были только мышцы и слизь. Мэри чувствует легкое разочарование, как ребенок, который разобрал радио и не нашел внутри маленьких человечков.
— Значит, тебя просто нет, — подытожила она, вытирая нож о рыжий мех.
Она аккуратно развязывает бечевку, берет обмякшее тело и несет его на обочину дороги, что проходит за их садом. Затем она возвращается домой, идет в ванную и долго, тщательно отмывает руки. Она смотрит в зеркало и видит там девочку с ясными глазами, которая только что узнала великую тайну: жизнь - просто хрупкая оболочка, которую так легко вскрыть.
Мэри закричала и проснулась. Девушка резко села на кровати, хватая ртом воздух. Комната тонула в сером предрассветном полумраке. За тяжёлыми шторами шумел дождь. Сердце колотилось так сильно, что ребра отзывались болью.
Несколько секунд Мэри просто сидела неподвижно, пытаясь понять, где находится.
Ройгэмптон.
Клиника.
Малек Синнер.
От одной мысли о нём внутри всё странно сжалось. Она медленно провела ладонью по лицу. Кожа была влажной от пота.
— Пиздец… — хрипло выдохнула девушка. Сон всё ещё лип к сознанию густой паутиной.
Мэри заставила себя подняться с кровати. Ноги тут же коснулись холодного пола. Она поморщилась и, обхватив себя руками, направилась в ванную. Она включила воду и долго умывалась, пока ледяные капли не начали немного приводить её в чувство.
Подняв голову, она наконец посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка с бледным, усталым лицом и темными волосами, спутанными после сна. Без косметики синяки под глазами казались ещё заметнее, но черты всё равно оставались мягкими и женственными. Она выглядела слишком нормально. Слишком живо.
Не как человек, способный сорок два раза ударить ножом лучшую подругу.
Мэри отвела взгляд и только потом заметила руки. Повязки были свежими - видимо, ночью кто-то менял бинты, пока она спала. Белая ткань плотно охватывала ладони и запястья. Но даже сейчас пальцы слегка подрагивали. Она осторожно коснулась бинтов. Под ними всё ещё пульсировала тупая, ноющая боль.
В дверь осторожно постучали.
— Мисс Грейст? — Голос был молодой и очень девчачий.
Мэри вздрогнула.
— Да?..
Дверь открылась, и в комнату вошла ровесница Мэри - девушка лет двадцати пяти в аккуратной кремовой форме. Светлые волосы были собраны в низкий хвост, а в руках она держала поднос. И первое, что поразило Мэри - она улыбалась. Не натянуто. Не устало. И уж точно не с тем презрением, которое читалось на лице медсестры в больнице.
— Доброе утро, — тепло произнесла девушка. — Я вас не разбудила?
— Нет, — пробормотала Мэри.
— Меня зовут Эбигейл. Но все зовут меня Эбби.
Она поставила поднос на столик у окна. Запах мгновенно наполнил комнату: кофе, тёплый круассан с корицей, что-то сладкое и сливочное. Мэри ошеломлённо моргнула. После больничного клейстера это выглядело почти сюрреалистично.
— Это всё мне?..
Эбби тихо рассмеялась.
— Профессор Синнер говорит, что отвратительная пища унижает человеческое достоинство.
Мэри невольно фыркнула. Отчего-то это прозвучало настолько… «по-малековски».
Эбби начала раскладывать приборы с удивительно бережной аккуратностью.
— Как ваши руки сегодня?
— Лучше, наверное.
— Можно?
Мэри неуверенно протянула ладони. Эбби касалась её осторожно - почти нежно. Она проверила бинты и удовлетворённо кивнула.
— Заживают хорошо. Профессор лично просил следить, чтобы перевязки меняли вовремя.
Мэри подняла взгляд.
— Он… лично просил?
— Конечно, — Эбби улыбнулась так, будто речь шла о ком-то совершенно исключительном. — Профессор очень внимателен к своим пациентам.
Что-то в её интонации заставило Мэри насторожиться.
— Вы давно здесь работаете? — спросила она, садясь за столик.
— Третий год.
— И вам нравится?
Показалось, Эбби даже удивилась вопросу.
— Очень.
Она произнесла это без колебаний.
— Ройгэмптон… особенное место. А профессор Синнер… — девушка слегка замялась, и на её лице появилось выражение почти смущённого восхищения. — Он невероятный человек.
Мэри медленно отпила кофе и закусила круассаном – вкус был божественным.
— Невероятный? В каком смысле?
— Он спас очень многих людей.
Эбби говорила тихо, но с искренностью, которая почти граничила с благоговением.
— Знаете… когда я только пришла сюда, мне было страшно. О нём ходило столько слухов из-за специфичных методик лечения. Но потом я увидела, как он работает с пациентами. —Она улыбнулась уголками губ. — Люди начинают видеть вкус жизни рядом с ним. Даже самые сломленные.
Мэри сделала ещё глоток кофе, скрывая взгляд за краем чашки.
Эбби продолжала говорить о чём-то - о распорядке дня, о том, что в библиотеке можно брать книги, - но Мэри уже почти не слушала. Она смотрела на неё.
Красивая.
Молодая.
Мягкая.
И то, как менялось лицо Эбби, когда та говорила о профессоре, было слишком заметно.
Тепло.
Нежность.
Почти восхищение.
Мэри почувствовала странное ощущение внутри - опасное. Потому что какая-то часть неё была согласна, и это раздражало. Она знала Малека Синнера всего сутки. Практически не знала вообще. И всё же… Когда он входил в комнату, пространство действительно менялось. Он пугал её. Подавлял. Выводил из равновесия. Но одновременно рядом с ним появлялось болезненное ощущение, будто наконец нашёлся человек, который смотрит не сквозь неё, а прямо внутрь.
«Да какого чёрта вообще? Я ведь едва знакома с этим человеком… Адвокат. Психиатр. Манипулятор. И, возможно, сам больной на голову – вот он кто!» — мысленно подытожила Мэри.
И всё равно её сознание цеплялось за детали: его голос, изящные длинные пальцы, уложенные волосы, спокойный взгляд, и эта невозможная уверенность в каждом движении.
Это было ненормально. Совершенно ненормально.
Мэри отвела глаза к окну, где по стеклу медленно стекали дождевые капли.
«Интересно… Малек вообще замечает такие вещи? Замечает ли он, как на него смотрит Эбби? И если замечает - что чувствует? Ничего? Раздражение? Или ему нравится это тихое, преданное восхищение окружающих?»
Почему-то от мысли, что он может быть с кем-то мягким, обычным, человеческим, внутри стало ещё неприятнее. Будто это разрушало тот образ, который уже начал складываться у неё в голове.
«Опасный. Холодный. Недосягаемый.»
— Вам точно ничего больше не нужно? — мягко спросила Эбби, поднимаясь.
— А? Что? – спросила Мэри, выныривая из своих мыслей. – Нет, ничего больше не нужно.
Эбби улыбнулась ей ещё раз и направилась к двери.
— На ночь мы обычно закрываем все комнаты, но днём двери открыты. Просто толкните её от себя. — Эбби сделала характерный жест. — Ой, и ещё профессор Синнер просил передать, что сегодня после обеда хочет снова вас увидеть.
— Я поняла. Спасибо, Эбби.
Когда девушка ушла, Мэри еще долго сидела у окна. Сон про Томаса все еще пульсировал в висках - она почти физически чувствовала под ногтями ту липкую, горячую кровь, которую во сне так старательно отмывала.
«Это просто защитная реакция мозга», — убеждала она себя. — «Синнер вчера надавил, и подсознание выдало кошмар. Это была не я. Томаса сбила машина.»
Мэри решила выйти. Она толкнула тяжелую дверь. Та поддалась бесшумно, открывая вид на широкий коридор, устеленный ковром, гасящим любые звуки.
Особняк жил своей тайной, приглушенной жизнью. Проходя мимо других комнат, Мэри не слышала ни стонов, ни криков, которые обычно наполняют психиатрические лечебницы. Здесь все было иначе. В одной из гостиных она увидела пожилого мужчину в шелковом халате; он сидел перед шахматной доской и завороженно смотрел на фигуры, не двигаясь уже несколько минут. В другой комнате женщина с идеально уложенными волосами методично рвала на мелкие клочки какой-то журнал, складывая обрывки в ровные стопки.
Мэри спустилась на первый этаж и вышла через боковую террасу в сад. Дождь почти стих, превратившись в едва заметную морось, которая висела в воздухе серой вуалью. Вековые дубы окружали особняк плотным кольцом, создавая ощущение полной изоляции от остального мира.
Она побрела по гравийной дорожке. Воздух был чистым и холодным, он обжигал легкие, вымывая остатки сна. Мэри дошла до старой оранжереи - стеклянного купола, заросшего диким виноградом. Внутри было душно и пахло влажной землей. Она присела на скамью, глядя на экзотические растения, которые в этом климате могли выжить только под защитой бронированного стекла. Совсем как она сама.
Чтобы занять время, девушка попыталась вспомнить что-то светлое о Джул. Их первую встречу в университете. Тот случай, когда они до рассвета гуляли по набережной, обсуждая парней и мечтая о том, как однажды откроют свой цветочный. Но образы рассыпались. Вместо лица смеющейся Джулии она видела её глаза в ту последнюю ночь - расширенные, полные непонимания и ужаса.
Мэри вздрогнула и вышла из оранжереи. Ей нужно было движение.
Она бродила по парку еще какое-то время, пока не оказалась у главных ворот. Пики на них теперь казались не защитой, а предупреждением. Издалека послышался низкий, уверенный рокот мотора. Черный автомобиль показался из-за поворота, разрезая туман. Машина плавно вкатилась на территорию и замерла у парадного входа. Сердце Мэри предательски ускорило бег. Она осталась стоять в тени огромного дуба, наблюдая.
Дверь водителя открылась, и из машины вышел Малек Синнер. Кашемир его длинного черного пальто обрисовывал широту плеч, а поднятый воротник подчёркивал хищную линию челюсти и ледяную невозмутимость взгляда. Синнер не оглядывался по сторонам, его движения были экономными и точными.
Мэри казалось, что она скрыта листвой, но Малек вдруг остановился. Он не повернул головы, но замер на секунду, словно прислушиваясь к вибрациям воздуха. Затем он медленно посмотрел прямо в ту сторону, где стояла она. Расстояние было приличным, но девушка готова была поклясться, что почувствовала на себе его взгляд - тяжелый, лишающий воли, пронизывающий насквозь. Он не улыбнулся и не кивнул. Он просто... зафиксировал её присутствие.
Через пару минут её нашёл один из охранников.
— Мисс Грейст, профессор Синнер ждет вас в своем кабинете. Пожалуйста, следуйте за мной.
Дорога к кабинету в этот раз показалась Мэри короче. Малек уже снял пальто и стоял у окна, заложив руки за спину. В кабинете горели лампы с зелеными абажурами, создавая уютную и в то же время официальную атмосферу.
— Добрый день. Присаживайтесь, Мария, — произнес он, не оборачиваясь. — Как вам прогулка? Надеюсь, сырость пригорода Лондона не слишком вас утомила.
Мэри опустилась в уже знакомое кресло.
— Здравствуйте, профессор. Нет - нет. Здесь очень красиво.
Малек обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась какая-то новая, острая внимательность. Он подошел к столу, но не сел, а оперся о него, глядя на неё сверху вниз.
— Как вы спали? Эбби сказала, что вы проснулись рано, — заметил он.
Мэри сжала пальцы, чувствуя под бинтами пульсацию.
— Хорошо спала. Без сновидений. Наверное, сказалась усталость.
Малек молчал несколько секунд, продолжая смотреть на неё. Его взгляд замер на её руках, потом медленно поднялся к глазам. Мэри почувствовала, как по спине пробежал холод. Она поняла: он знает, что она лжет. Знает по тому, как дрогнул её зрачок, или по тому, как она слишком быстро ответила.
— Я очень рад, — улыбка на его лице выглядела какой-то безжизненной. — И у меня есть новости. К сожалению, реальный мир не замер, пока вы гуляли по парку.
Он открыл папку, лежавшую перед ним.
— Сегодня утром были опубликованы предварительные результаты экспертизы по вашему делу. Это уже не просто новость, это сенсация. Газеты называют это «Бойней на Оук-стрит». Общественное мнение настроено против вас. Соседи дали показания: они слышали шум, крики, но никто не вызвал полицию вовремя, потому что «в этой квартире всегда было шумно».
Мэри закатила глаза.
— Они лгут.
— Это не имеет никакого значения. Но ваша одежда... Мэри, на ней нашли брызги крови, характер которых указывает на то, что вы находились в непосредственной близости к жертве в момент нанесения ударов. Полагаю, вам хотят предъявить обвинение в предумышленном убийстве с особой жестокостью.
Мэри почувствовала, как комната начинает вращаться.
— Предумышленном? Но я... я даже не помню, как взяла этот нож!
— Именно поэтому я здесь, — голос Синнера стал жестче. — Если мы не найдем иную версию событий, если мы не вытащим из вашей памяти то, что там скрыто, вы проведете остаток дней в месте гораздо менее комфортном, чем «Ройгэмптон».
Он встал и подошел к ней почти вплотную.
— Завтра к нам приедет старший следователь Миллер с прокурором для ещё одного официального допроса под протокол. У нас осталось несколько часов, чтобы понять, что произошло на самом деле. И я предлагаю метод, который позволит нам обойти ваши защитные барьеры.
Мэри подняла на него испуганный взгляд.
— Гипноз?
— Регрессивный гипноз, — уточнил Малек. — Я введу вас в состояние глубокого транса. Мы вернемся в ту ночь. Мы пройдем по каждой минуте, от того момента, как вы открыли бутылку сидра, до того, как полиция выломала дверь.
Он подошел к массивному шкафу и достал оттуда старинный метроном из красного дерева. Поставил его на край стола.
— Смотрите на маятник, — скомандовал он. — Есть только звук камина и этот ритм.
Мэри невольно подчинилась. Маятник начал свое мерное движение.
— Ваше тело становится тяжелым, — голос Малека превратился в обволакивающий бархат. — Веки наливаются свинцом. Вы в безопасности. Здесь только я и вы. Мы спускаемся вниз... по лестнице... десять ступеней... девять... восемь...
Маятник метронома мерно рассекал тишину кабинета. Тик. Так. Тик. Так. В его ритме было нечто гипнотическое, напоминающее пульс. Мэри чувствовала, как её тело становится чужим и неповоротливым. Свет лампы за веками превратился в мягкое оранжевое марево, а голос Малека Синнера стал единственной нитью, связывающей её с реальностью.
— Пять... — голос Малека обволакивал, проникал под кожу. — Вы спускаетесь глубже. В комнате пахнет вашим страхом. Но здесь, со мной, вы в безопасности. Мы возвращаемся в тот вечер. Пятница. Квартира вашей подруги. Что вы видите, Мария?
Мэри сделала глубокий вдох. Реальность «Ройгэмптона» начала таять. Стены кабинета раздвинулись, поглощенные густыми сумерками её памяти.
— Я... я вижу гостиную, — прошептала она. В реальности её голова бессильно откинулась на спинку кресла, но в сознании она уже стояла на пороге квартиры Джул. — Свет выключен. Только синее мерцание телевизора. На полу валяются пустые коробки из-под пиццы и... салфетки. Повсюду мокрые салфетки.
— Где Джулия? — тихо спросил Малек. В реальности он подался вперед, внимательно наблюдая за тем, как по бледному лицу Мэри начали катиться первые, едва заметные слезинки.
— Она на диване, — голос Мэри дрогнул. — Она... она не просто плачет. У неё истерика. Она задыхается.
Мэри замерла в дверях, не снимая куртки. Звук, который издавала Джул, был нечеловеческим - надрывный, хриплый вой, перемежающийся судорожными вдохами. Её лучшая подруга, всегда такая весёлая и живая, сейчас напоминала сломанную куклу. Волосы спутались, тушь черными подтёками застыла на щеках, а глаза покраснели от многочасовых слез.
— Джул... — Мэри бросилась к ней. — Эй, тише, тише. Я здесь.
— Он... он заблокировал меня, Мэри! — закричала Джулия, вцепляясь в её рукава. Её пальцы дрожали так сильно, что ногти больно впивались в кожу Мэри через ткань. — Он сказал, что это конец! Что он не может... он не может бросить жену! Он просто вычеркнул меня! Как будто, между нами, ничего не было!
Мэри прижала её к себе, чувствуя, как футболка Джул промокает от слез. Она гладила подругу по голове, перебирая спутанные пряди, и шептала привычные слова утешения.
— Ш-ш-ш... Он просто подонок, Джул. Он обманул тебя. Он тебя не достоин. Посмотри на меня. Дыши. Просто дыши.
Прошел час, прежде чем рыдания сменились тихим всхлипыванием. Мэри не отпускала её ни на секунду. Глубоко внутри, в той темной и скрытой части её души, куда она сама боялась заглядывать, Мэри чувствовала странное, почти постыдное удовлетворение. Наконец-то. Наконец-то он исчез. Все эти месяцы Джул принадлежала не ей, а ему. Каждое их совместное утро начиналось с проверки телефона. Каждый их вечер прерывался его звонками. Они перестали ходить в их любимое кино, перестали гулять до рассвета, потому что Джул всегда ждала «его» сигнала. Мэри чувствовала себя лишней деталью, стоящей между ними. Она видела, как подруга тает, превращаясь в тень своего парня, и ненавидела его за это.
А теперь... теперь она снова была здесь. Только с Мэри. В их маленькой крепости, куда больше не было входа чужакам.
— Давай выпьем, — мягко предложила Мэри, когда Джул окончательно затихла, обессиленно привалившись к её плечу. — Я взяла твой любимый сидр и фисташки.
Джулия лишь слабо кивнула.
Они пили прямо из горла, сидя на полу в гостиной. Алкоголь обжигал горло, туманил разум, развязывал языки. Спустя пару часов они уже смеялись под «Холостяка», вспоминая университетские годы. Джул, раскрасневшаяся и пьяная, положила голову Мэри на колени.
— Ты единственная, кто у меня есть, — пробормотала она, закрывая глаза. — Только ты меня никогда не бросишь, да?
— Никогда, — ответила Мэри, и её голос прозвучал как клятва. Она чувствовала себя почти счастливой. Мир снова стал правильным. Тихим. Её.
Но тут телефон Джулии, лежавший на ковре, завибрировал. Экран вспыхнул, разрезая полумрак комнаты ярким светом. Мэри увидела имя на дисплее. Он.
Джулия дернулась, мгновенно протрезвев. Она схватила телефон дрожащими пальцами.
— Это от него... — выдохнула она. — «Прости меня. Я обманул тебя. Я был трусом. Я не могу без тебя. Я подам на развод. Завтра же. Дай мне последний шанс».
Мэри застыла. Она видела, как лицо Джулии преображается. Тот свет, который только что принадлежал Мэри, та благодарность и нежность - всё это мгновенно испарилось. На их месте появилось безумное, лихорадочное сияние надежды.
— Мэри! — Джул вскочила на ноги, едва не уронив бутылку. — Ты слышала? Он разведётся! Он всё-таки любит меня!
— Джул, остановись, — голос Мэри стал ледяным. — Он лжет тебе. Он просто хочет...
— Нет! — Джулия начала метаться по комнате, прижимая телефон к груди, как святыню. — Я знала, знала, что он не сможет без меня! О боже, я так его люблю... Я жить без него не могу, Мэри! Ты не понимаешь, ты никогда так не любила!
— Я понимаю, что ты снова собираешься уничтожить нас ради него, — Мэри поднялась с пола. Её собственнические чувства, которые она так долго усмиряла, вспыхнули с яростной силой. — Мы только что начали возвращаться к нормальной жизни. Мы снова стали... нами. А ты готова броситься в этот ад по первому его свистку?
— Это моя жизнь! — выкрикнула Джулия, и в её голосе Мэри услышала то самое пренебрежение, которое копилось все эти месяцы. — Ты просто завидуешь, потому что у тебя никого нет! Ты хочешь, чтобы я была такой же одинокой и пустой, как ты!
Пустота. Это слово ударило Мэри в самое сердце.
— Пустой? — прошептала она. — Это я собирала тебя по кускам последние четыре часа. Я терпела твой шум, твою грязь, твои сопли... И всё ради того, чтобы ты назвала меня пустой?
Перед глазами Мэри, словно разбитый калейдоскоп, закружились рваные, ослепительно яркие вспышки: кухонный нож с черной рукояткой; искаженное, совершенно незнакомое лицо Джул; её рот, раскрытый в немом, а затем сорвавшемся на ультразвук крике.
— Ты что, блядь, творишь?! Мэри, нет! Пожалуйста! Нет!
Раздался звук рвущейся ткани. Глухие, частые удары, отдающиеся вибрацией во всем теле Мэри. Оглушительный, захлебывающийся крик, который, казалось, никогда не прекратится, царапая мозг изнутри. Горячие, густые брызги, веером летящие на пол, на лицо, в глаза, застилая мир багровой пеленой. Мягкое, податливое сопротивление плоти под лезвием. Один раз. Другой. Десятый...
Мэри рыдала в голос. Её тело в кресле бесконтрольно сотрясалось, но она всё ещё находилась в глубоком трансе. Бинты на её руках намокли от слез, которые она вытирала, не осознавая этого.
— Мне было так больно... — всхлипывала она. — Она смотрела на телефон, а не на меня. Она хотела уйти к нему. Опять оставить меня одну. Я не могла этого допустить. Я хотела... я так хотела, чтобы она была со мной. Чтобы мы дружили, как раньше.
— Что было дальше, Мария? — голос Малека стал совсем тихим, почти нежным. — Вы вылезли через окно по пожарной лестнице и заперли дверь снаружи?
— Я... я не знаю... я... — Мэри задыхалась. — Я не хочу видеть... Там кровь... Столько крови...
Малек опустился на колено перед её креслом. Он взял её забинтованные, дрожащие руки в свои. Его ладони были сухими и горячими.
— Тише, — прошептал он, глядя ей прямо в закрытые веки. — Я здесь. Я держу вас. Вы не одна. И больше никогда не будете одна. Посмотрите на меня, Мария.
Он не щелкнул пальцами. Он просто сильно сжал её ладони и выдохнул её имя, словно заклинание. Мэри распахнула глаза. Реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью.
Кабинет, камин... и Малек Синнер, стоящий перед ней на коленях.
Она не отстранилась. Она смотрела на него сквозь пелену слез, чувствуя себя абсолютно обнаженной. Все её тайны, вся её жажда обладания, вся её тьма - всё теперь было у него на виду.
— Я... я вспомнила, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я не хотела её убивать. Я просто хотела, чтобы она замолчала. Чтобы она перестала говорить о нём.
Малек медленно поднял руку и коснулся её щеки, стирая дорожку от слез большим пальцем. Его прикосновение было до пугающего интимным. В этом жесте не было жалости в обычном понимании - скорее это было признание одного хищника другим.
— Я знаю, — он наклонился ближе, так что их лица разделяли считанные сантиметры. Мэри чувствовала его дыхание - ровное, спокойное.
— Вам не нужно оправдываться передо мной за свою природу, — прошептал мужчина ей прямо в губы. — «Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её - стрелы огненные; она пламень.» Вы просто любили её слишком сильно, Мария. Так сильно, что не могли позволить ей принадлежать кому-то другому.
Мэри смотрела в его глаза, которые сейчас казались черными дырами, поглощающими свет. Ей должно было быть страшно. Она должна была оттолкнуть его, закричать, позвать Эбби... Но вместо этого она почувствовала немыслимое облегчение. Словно тяжелая броня, которую она носила, наконец-то треснула.
— Вы не бросите меня? — её вопрос прозвучал по-детски жалобно.
Малек едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была обещанием и приговором одновременно. Он медленно притянул её к себе, и Мэри уткнулась лицом в его плечо, вдыхая аромат дорогого парфюма.
— Я - единственный, кто может вас понять, Мария, — произнес он ей на ухо. — И единственный, кто может вас спасти.
