Ave Maria

      Мэри не помнила, как оказалась в своей комнате, после того как Малек Синнер вывел её из транса. Пространство между «правдой» и «настоящим» превратилось в слепую зону. В комнате царил идеальный, стерильный полумрак, нарушаемый лишь редкими вспышками фар машин, проезжавших где-то далеко за границей клиники. Мэри обхватила себя руками, чувствуя, как под пальцами перекатывается грубая ткань кардигана. Её бил озноб, исходящий откуда-то изнутри. Она пыталась найти в себе ту Мэри Грейст, которая когда-то смеялась над шутками Джул, которая помогала выбирать шторы ей в квартиру, которая верила, что они всегда будут лучшими подругами.       Но той Мэри больше не существовало. Она чувствовала ревность. Даже сейчас. Не к парню Джул, нет. Она ревновала подругу к той власти, которую та имела над эмоциями Мэри. Джулия заставляла её чувствовать себя живой, и она же лишила её этого, выбрав другого.       «Я спасла тебя от него, Джул», — пронеслось в её сознании, и от этой мысли Мэри стало тошно. Она поняла, что оправдывает себя точно так же, как это делал Малек.       Профессор Синнер словно дал ей право на её тьму. Его спокойствие пугало больше, чем само воспоминание об убийстве. Он не вздрогнул и не посмотрел на неё с брезгливым ужасом. И сейчас ей было страшно, что он уехал. Уехал в город, оставив её один на один с этой новой реальностью.       «А если он не вернется? Если это был тест, и я его провалила?» — мысли метались в голове, как пойманные мухи. — «Если он сейчас в полиции? Если он решил, что я слишком сломана даже для его "специфических методов"?»       Оцепенение сменилось странной, лихорадочной активностью мозга. Она начала просчитывать варианты. Тюрьма. Суд. Пожизненное. Грин-парк или Бродмур - психиатрические лечебницы для преступников, о которых она читала в новостях. Ржавые решетки, крики по ночам, запах хлорки и мочи.       Мэри свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку. Она пролежала так несколько часов, проваливаясь в тяжелое, вязкое забытье, где границы между её комнатой и залитой кровью квартирой Джул окончательно стерлись. Каждый шорох старого особняка казался ей шагом полицейского. Каждый порыв ветра в трубе - предсмертным хрипом подруги.       Утро просочилось сквозь густой туман серой, вязкой массой, которая липла к оконным стеклам «Ройгэмптона». Мэри стояла у окна в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу. Кофе, который Эбби принесла полчаса назад, остыл, покрывшись тонкой пленкой, так и не тронутый.       В десять утра на гравийной дорожке послышался хруст. Мэри замерла. Звук был сухим, резким, лишенным той благородной тишины, с которой двигалась машина Синнера. Из серого марева вынырнул неприметный грязно-бежевый седан.       Мэри увидела, как из машины вышел следователь Миллер. Сегодня он выглядел еще более помятым: дешевый пиджак в потёртую клетку казался тесноватым в плечах, а лицо приобрело землистый оттенок от недосыпа. Следом за ним вышла женщина. Она была полной противоположностью Миллера. Безупречный темно-синий костюм, волосы, собранные в тугой узел, с кожаной папкой в руках. Прокурор Оливия Дженкинс.       Мэри почувствовала, как внутри всё рухнуло. Малека по-прежнему не было. Он оставил её одну с этими людьми.       — Пожалуйста, проходите в малую гостиную. Профессор Синнер задерживается, но он просил уделить вам всё необходимое внимание, — голос Эбби донесся из холла. Мэри, ведомая каким-то животным инстинктом выживания, вышла из комнаты. Она спускалась по широкой лестнице, чувствуя себя приговоренной к эшафоту. Её ладони, скрытые длинными рукавами кардигана, дрожали так сильно, что она боялась выдать себя первым же жестом.       Малая гостиная «Ройгэмптона» была создана для тихих бесед, но сейчас она казалась камерой пыток, обставленной антиквариатом. Миллер уже сидел в кресле, нервно постукивая пальцами по колену. Его взгляд метался по картинам на стенах, задерживаясь на мрачных пейзажах. Оливия Дженкинс стояла у окна. Она не рассматривала интерьер - она изучала пространство как место преступления.       Когда Мэри вошла, Миллер резко вскинулся. В его глазах вспыхнул азарт гончей, почуявшей след.       — Мисс Грейст, — буркнул он, едва кивнув. — Доброе утро. Если его можно назвать добрым в вашем положении.       — Здравствуйте, Мэри, прошу садитесь, — голос прокурора Дженкинс был тихим, но в нём слышался металл. — Мы не начнем официальный допрос до приезда вашего... защитника.       Мэри опустилась на край дивана, чувствуя себя крошечной в этом огромном пространстве. Она молчала, боясь, что если откроет рот, то из него вырвется не ответ, а предсмертные крики Джул.       В комнату вошла Эбби. В её руках был серебряный поднос. Фарфоровый чайник, от которого поднимался ароматный пар, чашки и тарелка с лимонными тарталетками, посыпанными сахарной пудрой.       — Кофе для мистера Миллера и чай с бергамотом для мисс Дженкинс, — Эбби двигалась с пугающей грацией. — И наши фирменные сладости. Профессор настоял, чтобы вы попробовали их. Это помогает снять напряжение.       Миллер с недоверием посмотрел на чашку кофе, словно ожидал найти там яд, но жажда взяла верх. Он сделал большой глоток и поморщился.       — Слишком насыщенный. Как и всё в этом доме.       — Профессор любит ясность во всем, детектив, — мягко ответила Эбби, расставляя приборы. Она на мгновение задержала взгляд на Мэри, и в этом взгляде была странная, почти сестринская поддержка. — Мэри, выпейте чаю. Вам нужно согреться.       Мэри взяла чашку. Фарфор был таким тонким, что она боялась раздавить его пальцами. Звяканье ложечки о края чашки, казалось, в тишине гостиной громом.       — Где Синнер? — Миллер посмотрел на часы - двадцать минут одиннадцатого. — У нас плотный график. Мы не можем ждать его вечность. Экспертиза готова, Оливия, — он обратился к прокурору, — мы теряем время на эти церемонии.       — Терпение, Дэйв, — Дженкинс даже не повернулась к нему. Она медленно отпила из чашки и взяла тарталетку. — Мы на частной территории. И пока мистер Синнер не здесь, мы действуем согласно протоколу посещения лечебного заведения. Ты же не хочешь, чтобы адвокат развалил дело в суде из-за нарушения процедуры?       — Процедуры! — Миллер фыркнул. — Две девушки в закрытой квартире. Одна - в фарш, вторая - в отключке с ножом. Какая тут к черту процедура? Тут всё ясно как божий день.       Мэри вздрогнула. Слово «фарш» ударило её под дых. Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Картинки из вчерашнего транса начали всплывать перед глазами: синее мерцание телевизора, крик Джул, брызги крови на полу...       — Мистер Миллер, — голос Эбби стал холоднее на несколько градусов. — Я попрошу вас выбирать выражения. Мэри - пациентка с тяжелой посттравматической амнезией. Ваша грубость может спровоцировать рецидив.       — Моя грубость?! — Миллер рассмеялся. — Девочка, ты хоть понимаешь, что она сделала?! Сорок два...       — Дэйв! — резко оборвала его прокурор.       Миллер встал и начал мерить комнату шагами. Он подошел к книжному шкафу, рассматривая корешки книг. Трактаты по психиатрии, тома по уголовному праву…       — Терпеть не могу такие места, — проворчал он.       В гостиной воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных напольных часов. Каждое «тик-так» отдавалось в голове Мэри ударом ножа. Она чувствовала, как грань её самообладания истончается. Страх, вина, ревность и абсолютное, выжигающее одиночество - всё это смешалось в один ядовитый коктейль.       — Всё, — Миллер решительно направился к Мэри. — Без пятнадцати одиннадцать. Синнера нет. Мы начинаем допрос сейчас. Оливия, я беру всю ответственность на себя. Прокурор взглянула на часы, затем на бледную, дрожащую Мэри.              — Хорошо, Дэйв. Начинай. Я зафиксирую время начала.       Миллер подошел к дивану и сел рядом с Мэри. От него пахло дешевым табаком и мятной жвачкой.       — Итак, Мэри. Давай с самого начала. Пятница. Ты закончила смену в баре, верно? Во сколько это было?       — В... в одиннадцать, — прошептала Мэри. — Смена закончилась в одиннадцать вечера. Я... я была очень уставшей.       — Но ты не поехала домой, — констатировал Миллер. — Почему?       — Джул. Она позвонила мне еще днём. Плакала. — Мэри сжала края кардигана так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Она сказала, что... что она окончательно рассталась со своим парнем. Она была в ужасном состоянии. Я не могла оставить её одну. Она моя лучшая подруга. Была...       Слово «была» повисло в воздухе, как погребальный звон. Мэри почувствовала, как к глазам подступают слезы, но это были не те слезы, что вчера. Это был страх разоблачения. Она говорила правду, но эта правда была лишь тонкой кожей, натянутой на кости её страшного секрета.       — И что было, когда ты приехала? — Миллер подался вперед. — Дверь была открыта?       — Нет, у меня был свой ключ. Я вошла... в квартире было темно. Только телевизор работал. Джул сидела на полу, она... она задыхалась от рыданий. Я подошла к ней, обняла... — Мэри замолчала, её дыхание стало прерывистым. — Я просто хотела её поддержать. Мы открыли выпивку. Она всё говорила о нем. О том, как ей больно. Я слушала. Я терпела её крики...       — Какие крики? — быстро переспросила прокурор Дженкинс, делая пометку в блокноте.       — Крики её... её боли, — Мэри запнулась, осознав, что чуть не сорвалась на образы из своего транса. — Она так громко кричала и плакала.       Миллер прищурился. Его инстинкт гончей подсказал ему, что он на верном пути.       — Что было дальше, Мэри?       — Я... я не... — Мэри замотала головой, чувствуя, как комната начинает вращаться. — Я не помню...       В этот момент, когда напряжение в гостиной достигло точки кипения, а Миллер уже готов был применить всё свое красноречие, чтобы выбить признание, дверь гостиной распахнулась. На пороге стоял Малек Синнер. Его взгляд мгновенно оценил мизансцену: дрожащая Мэри, агрессивный Миллер и прокурор с секундомером.       — О, приношу тысячи извинений за мою задержку, — произнес он, и его бархатный голос мгновенно заполнил пространство, вытесняя из него нервозность Миллера. — Утренние пробки в Лондоне - единственное, что до сих пор напоминает мне о существовании ада.       Он, не спеша прошел в центр комнаты, снимая пальто.       — Но я вижу, вы не теряли времени даром. Дэйв, я впечатлен вашей инициативностью. Неужели жажда справедливости настолько сильна, что она заставила вас забыть о такой досадной формальности, как присутствие адвоката?       Малек подошел к Мэри и на мгновение положил руку ей на плечо. Это прикосновение было коротким, но от него по телу девушки разлилось почти болезненное тепло.       — Мария, дорогая, вы выглядите так, будто следователь Миллер пытался убедить вас, что земля плоская. — На его губах заиграла тонкая, едва уловимая улыбка. — Ну что ж, раз уж вы начали этот импровизированный спектакль, я готов присоединиться. Надеюсь, вы не успели задать все свои вопросы? У меня тоже есть пара... уточнений для протокола.       Миллер шумно выдохнул, отодвигаясь от Мэри.       Малек небрежно бросил пальто на столик рядом с недоеденными тарталетками и опустился в кресло. Его присутствие подействовало на комнату как мощный стабилизатор.       — Профессор Синнер, мы уже начали протоколировать показания мисс Грейст, — сухо заметила Оливия Дженкинс. — Она подтвердила свое присутствие в квартире и критическую ситуацию.       — Критическую ситуацию? — Малек приподнял бровь, глядя на Мэри с мягким, почти отеческим сочувствием. — Мария, вы действительно назвали это так? Какая академическая точность для девушки в состоянии глубокого шока.       Он перевел взгляд на Миллера.       — Продолжайте, детектив. Не стесняйтесь. Я здесь исключительно для того, чтобы следить за тем, чтобы ваша тяга к быстрым раскрытиям не превратила хрупкую психику моей пациентки в окончательные руины.       Миллер прочистил горло. Он чувствовал, что Синнер играет с ним, но закон был на его стороне.       — Итак, Мэри. Ты остановилась на том, что хотела успокоить подругу. Вы выпивали. Что было дальше?       — Я… я помню, что пошла на кухню, — тихо начала Мэри, глядя в пространство. — Хотела нарезать лимон для сидра…       Резкий, надрывный звонок мобильного телефона разрезал тишину. Миллер вздрогнул. Он хотел сбросить вызов, но, взглянув на экран, изменился в лице.       — Это из управления, — бросил он прокурору и, не извиняясь, отошел к окну.       Малек в это время невозмутимо взял чашку чая, которую ему подала Эбби. Он пил его медленно, рассматривая узоры на фарфоре, будто всё происходящее в комнате его совершенно не касалось. Мэри же замерла, наблюдая за спиной следователя Миллера. Она видела, как его плечи напряглись, как он внезапно выпрямился, и как его голос из ворчливого превратился в ошеломленный.       — Что?! — Миллер почти выкрикнул это в трубку. — Когда? Кто принял? Вы уверены?       Он замолчал на долгое время, слушая собеседника, затем медленно обернулся. Его лицо было бледным, а взгляд - совершенно потерянным. Он посмотрел на Мэри так, будто видел её впервые.       — Допрос отменяется, — глухо произнес он.       — Дэйв, в чем дело? — Дженкинс резко подошла к нему.       — Явка с повинной, — Миллер вытер лоб тыльной стороной ладони. — Десять минут назад в центральный участок пришел некий Марк Лерой. Он принес с собой медный медальон – такой же, что был найден на месте убийства.       Мэри охнула, прижимая ладонь к губам. Комната перед глазами качнулась и поплыла. Малек медленно поставил чашку на стол. На его лице отразилось искреннее, глубокое изумление.       — Боже мой, — негромко произнес он. — Какая чудовищная драма. Значит, моя пациентка всё это время несла на себе груз чужого греха?       Миллер посмотрел на Синнера с нескрываемым призрением.       — Нам нужно ехать, — бросил он. — Мисс Грейст, тебе тоже придется проехать с нами для опознания и переквалификации статуса. Теперь ты - главный свидетель.       Поездка в полицейский участок казалась Мэри затянувшимся сюрреалистичным сном. Она сидела на пассажирском переднем сиденье автомобиля Малека - он настоял, что доставит свидетельницу сам. Мэри трясло. Это была уже не просто нервозность, а настоящий шок. Весь её мир, в котором она была монстром, внезапно перевернулся.       — Я… я не понимаю, — прошептала она, глядя в окно на проносящиеся мимо серые деревья. — Как это возможно? Я ведь помню… я видела…       Малек плавно повернулся к ней. Он протянул руку и накрыл её дрожащие ладони своей.       — Мария, память - обманчивая вещь. В состоянии стресса мозг достраивает картины, которых не было.       Его пальцы поднялись выше и задержались на открытом участке кожи, вызывая у Мэри короткий электрический разряд, заставивший её сердце пропустить удар.       — Успокойтесь. Всё закончилось. Теперь правда на вашей стороне. Вам нужно только подтвердить то, что вы знаете. Вы ведь узнаете Марка?       Мэри посмотрела в его большие, непроницаемые глаза. В них не было ответов, только бесконечная, манящая глубина. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент она готова была поверить в любую правду, которую он ей предложит.       Центральный полицейский участок встретил их суетой. Мэри вели по коридору, и ей казалось, что стены смыкаются вокруг неё. Малек шел рядом, его рука уверенно лежала на её талии, направляя её и не давая упасть.       Их подвели к комнате с односторонним непроницаемым стеклом. Внутри, на жестком стуле под светом ламп, сидел человек. Он выглядел жалко. Осунувшийся, с красными глазами и растрепанными волосами. Он смотрел в одну точку, его губы шевелились, беззвучно повторяя какую-то мантру. На его руках были наручники.       — Мэри, — Миллер подошел к стеклу. — Взгляни. Ты узнаешь этого человека?       Мэри прильнула к стеклу. Внутри неё всё кричало о неправильности происходящего, но, когда она увидела Марка - того самого парня, который стал причиной всего этого кошмара - в ней вспыхнула холодная, яростная уверенность.       — Да, — твердо произнесла она, и её голос больше не дрожал. — Это Марк Лерой. Парень Джул.