Оставайся. Путь Шона Бэнфилда

Сибрук был жарким, с первого шага он лип к коже. На улицах пахло экзотично и многослойно: ярким ароматом уличной еды, специфическим запахом ферментирующейся рыбы и благовониями, смешанными с запахами влажной жары, выхлопов и цветов. Днем солнце било в глаза так, что все вокруг было чуть пересвеченным — лица прохожих, вывески, маленькие цветные деревянные домики. Ветер не охлаждал, а только гонял по городу разные звуки — смесь голосов, смеха, музыки из открытых окон, моторов и сигналов мопедов. Сибрук не затихал даже ночью. В темноте вспыхивали огни многочисленных уличных кафе, где-то рядом разбивались волны океана о скалы, и казалось, что город дышит вместе с приливом. Здесь легко было раствориться в движении, и почти невозможно остаться наедине с собой. Шон остановился у океана на окраине города. Автодом встал криво, почти на песке. Он заглушил двигатель, открыл дверь и глубоко вдохнул. В первую ночь он долго сидел на теплой земле, слушал шуршание волн, а пальцы ног приятно утопали в теплом песке после долгого пути. Дорога его вымотала, простуда еще немного давала о себе знать слабостью. Бруно нашел какую-то палку в кустах и сунул ему под руку. Шон усмехнулся, взял палку и кинул ее как можно дальше. Пес сорвался с места, вскинул лапами песок и счастливо рванул за ней, а Шон так и остался сидеть, давая дороге, наконец, отпустить его. Здесь все было противоположно Канореби. Вместо снега — песок. Вместо прозрачного холода — горячий воздух. Вместо глухой тишины — шум города. Горы тут были совсем другие. Из окна кемпера он видел только плоскую линию горизонта и воду, которая одинаково смотрит на тебя и днем, и ночью. Он ловил себя на том, что скучает по Канореби почти физически — по утрам, когда от дыхания белеет воздух, по адреналину на склоне, по ощущению, когда тело «просыпается» на морозе. И да, по Азалии он тоже скучал. Время, которое они проводили вместе, теперь вспоминалось особенно остро. Иногда он листал ее фото и чувствовал, как что-то ноет внутри. Он пытался отвлечься — перед работой ходил на пробежку, гулял с Бруно, помогал бабушке из соседнего дома носить сумки, кому-то уже успел отремонтировать старый кондиционер. Шон был в Сибруке уже неделю. Когда солнце сменялось ночным светом, а влажный ветер приносил запах океана, одиночество садилось рядом, как третий сосед по комнате. Он долго решался и набрал номер Азалии. — Я доехал, — сказал он, — У меня все хорошо, уже втягиваюсь. — Хорошо, — ответила она тихо, — Я просто хотела это услышать. — Тут… Шумно, — добавил он, — И океан в двух шагах. — Значит, ты променял снег на воду, — в ее голосе мелькнула улыбка, — Бруно доволен? — Бруно в восторге. А я… — он запнулся и выдохнул, — Аза, я скучаю. — Я тоже, — сказала девушка, — Только не запрещай себе. — Я не запрещаю, — признался он, — Просто не знаю, что с этим делать. — Пока ничего, — мягко ответила она, — Просто будь там. И звони. Он помолчал, слушая ее дыхание в трубке. — Я позвоню еще, — сказал он. — Я буду ждать. — Целую, — добавил Шон тихо, почти шепотом. — И я тебя, — сказала Азалия. И связь прервалась.

***

Рами появился на второй неделе. Просто подошел, заглянул в открытый кемпер и сказал: — Сегодня прилив, если не отгонишь его подальше — ночью зальет. — Я разберусь, — отрезал Шон. — Не разберешься, — уверенно сказал Рами, — Я помогу. Рами был солнцем в человеческом воплощении. Невысокий, загорелый и с крепкой фигурой. Выгоревшие волосы путались у плеч, а голубые глаза были светлые и добрые. Его улыбка сразу вызывала у людей доверие. Он говорил так, будто ловил волну и тащил за собой всех вокруг. Часто касался плеча, хлопал по спине и подмигивал. В нем было редкое умение — превращать любую неловкость в смех, а тревогу в «да ладно, мы вывезем». И только иногда, когда никто не видел, он на секунду задерживал взгляд в стороне, будто вспоминал, что даже у солнца бывают закаты. Шон принял его помощь. Он действительно не справился бы один, потому что колеса уже успели утонуть в песке. Рами показал рукой на полоску кустов выше, где земля держалась плотнее. — Давай туда. И не газуй резко — закопаешься. Шон сел за руль, Рами встал сбоку, уперся плечом в кузов и считал вслух: — Раз, два, дава-ай! Колеса крутились, песок проскальзывал под протекторами, кемпер упрямо не хотел слушаться, будто прирос к месту. Рами подхватил пару пальмовых веток, подсунул под колеса, ладонью стряхнул песок с резины. — Теперь плавно. Дом дернулся, чуть просел, снова уперся и все-таки пополз, оставляя за собой след, который тут же засыпало песком. Кусты заскребли по железу, Рами махнул: — Нормально. Когда, наконец, автодом встал как нужно, Рами отряхнул руки и улыбнулся: — Вот. Теперь прилив пусть постарается добраться. Шон вышел из машины и протянул ему руку. — Ты надолго? — спросил Рами, протягивая в ответ свою. — Не знаю. — Хороший ответ, — кивнул он, — Самый честный. У него неподалеку стоял маленький домик, деревянный, покрашенный желтой краской, с кривым крыльцом и всегда открытыми окнами. Днем на веревке сушились полотенца и гидрокостюмы для серфинга. А вечером из окон тянуло дымком кальяна и электронной музыкой. Рами жил просто: работал в прокате, учил серфингу приезжих, а по ночам тусовался в барах. У него было много друзей, и он с легкостью заводил новых. На следующий день под вечер Рами вернулся, прислонил к колесам пару досок, чтобы позже их подложить. Почесал Бруно за ухом, и протянул Шону контейнер с чем-то ароматным и острым. — У нас не принято есть в одиночку, — подмигнул он. Шон достал из дома круглый ковер и бросил его прямо на песок. Они сели, подогнув под себя ноги, и начали есть руками рис с морепродуктами, попеременно хватая ртом воздух от остроты. — Ты от кого-то бежишь? — спросил Рами. Шон усмехнулся. — Скорее, от себя. — Значит, далеко не убежишь, — подытожил Рами и улыбнулся уголком рта. С тех пор он стал появляться постоянно. Они пили пиво, провожая закат, болтали, как старые друзья, слушали музыку, а иногда Рами приходил и говорил: — Пойдем. И они шли. То на рынок за фруктами. Или к маленькому ларьку с рыбой. Или за новыми видами горизонта на ближайшие скалы. Рами здоровался со всеми, и все отвечали ему так, будто он их давний друг. Он был везде. Знал всех. И никому не принадлежал. Как-то вечером они сидели на крыше кемпера и пили теплое пиво, глядя на огни у воды. Ветер шевелил их волосы — у Шона они тоже достаточно отрасли. Рами ему что-то рассказывал о брюнетке, с которой он познакомился вчера. Шон спросил неожиданно даже для себя: — Ты вообще когда-нибудь был в отношениях? Рами рассмеялся, как будто вопрос был смешным. — Конечно. Много раз. — И? — И каждый раз вовремя уходил. Он говорил о женщинах легко и не хвастливо. Рами флиртовал со всеми: с продавщицей фруктов, с туристкой, с соседкой, которая приходила занимать соль и иногда оставалась на ночь. Он умел быть внимательным ровно настолько, чтобы не обещать лишнего. И в этом была его честность. Шон помолчал, потом сказал: — Ты боишься привязанностей. Рами пожал плечами, сделал глоток и посмотрел на него так, будто тоже давно наблюдал. — А ты боишься быть собой. Мы квиты. Работа у Шона шла медленно. Днем он таскал команду по точкам, сверял карты, спорил с местными, выбивал доступ туда, куда простых людей не пускали, и снова объяснял одно и то же — почему важно все замерять, обязательно фиксировать каждую деталь, заполнять отчет сразу, а не с обещанием «потом разберемся». А к концу рабочего дня садился над докладом: цифры, фото, координаты, выводы. Шон любил свою работу, а должность «старшего» позволяла ему прочувствовать, что он нужен. Что он причастен к улучшению мира. Хоть и немного.

***

Азалия в эти дни не знала о Шоне ничего, кроме того, что он, вроде как, обжился. Снаружи в ее мире ничего не изменилось. Сезон закончился и много кто уехал. А с тем, кто остался они часто встречались и играли в настольные игры, иногда смотрели кино или устраивали домашние посиделки. Иногда она вспоминала Шона, думая о том, как он там. Ей не было все равно, просто она уважала дистанцию. Она прекрасно знала, что у него непростой период сейчас и ему нужно побыть одному. А что будет между ними дальше, Азалия старалась не раскручивать. Пусть он сам дойдет до нужного слова, если оно вообще у него будет. Однажды они с Дженной поднялись встречать рассвет на вершину. Небо было розовым, будто кто-то разлил теплое молоко с мятой клубникой. Снег уже подтаял местами, а мороз сменился приятной весенней прохладой. Азалия подняла телефон, сделала пару кадров, открыла чат с Шоном и набрала: — Смотри. Потом стерла. Набрала заново: — Сегодня красиво. Снова стерла. Палец завис над экраном — ей хотелось не отправлять ему снимок, а чтобы он оказался рядом и разделил с ней красоту этого момента. Она убрала телефон в карман, глубже укуталась в шарф, разлила им с Дженной по стаканчику горячего чая с ягодами из термоса и села рядом.

***

Шон и Рами виделись каждый день. Не договариваясь, просто как-то оказывались рядом. Рами знал этот город на ощупь, он показывал ему достопримечательности, водил по нетуристическим местам, например, в храм, о котором не было написано в Интернете, учил серфить. Он не лез к нему в душу, но всегда был рядом, когда Шон застревал в мыслях. — Ты слишком много думаешь, — сказал он однажды, — Вода не думает, куда течь. И ты попробуй. Бывало, они купались по ночам в океане. Волны били в грудь, выбивая дыхание. Шон тогда впервые за долгое время так сильно смеялся от какой-то шутки друга, что закашлялся. Позже, сидя на песке, он тихо сказал: — Я все испортил. Рами пожал плечами. — Да не испортил ты ничего. Ты просто не удержал. Это не одно и то же. — Она была моим домом, — тихо сказал он, сжав челюсти. — Дом — это не человек, — поправил Рами, — Дом — это место, где ты не врешь. Даже себе. Эта фраза осталась с Шоном надолго.