Оставайся. Путь Шона Бэнфилда

Дом, в котором они когда-то начали с Шоном, оказался свободен, и Софи снова арендовала его. Подписав бумаги, она занесла две сумки, выпустила кошку из переноски и какое-то время просто стояла, будто ждала, что сейчас щелкнет замок и Шон войдет в куртке, стряхивая снег с ботинок. Но он не вошел. Первым делом она открыла все окна, впустив холодный воздух, скинула с себя уличную одежду и вдруг разрыдалась, опустившись на диван в гостиной. Кошка свернулась калачиком у нее на коленках. — Все нормально, — сказала Софи в пустоту. И еще раз, громче: — Все норма-а-ально. Вечером она налила себе вина. Потом еще, пока бутылка не опустела. Телефон лежал рядом. Она смотрела на него, не прикасаясь. В голове крутилось: «если он напишет — я отвечу, если не напишет — переживу». В итоге она заснула на диване прямо в одежде. Курить Софи начала в первые дни, когда телефон молчал. Выходила на крыльцо, щелкала зажигалкой и смотрела вдаль, выпуская густой дым, будто выдыхала лишнее. Это помогало заполнить пустоту. Однажды она не выдержала и написала ему: — У тебя все ок? Он ответил: — Да. Я в порядке! И восклицательный знак. Этот восклицательный знак был тяжелее пощечины. «Все закончилось» — осознала она окончательно. Эта мысль легла внутри нее противным мокрым грузом где-то в углу. Софи затушила сигарету, закрыла дверь и пошла в душ. Нужно было жить дальше.

***

На другом конце этой истории, Канореби продолжал жить своей жизнью. Шон работал, кружок сошел на нет — на него попросту не хватало времени. Они с ребятами все так же катались по вечерам. Сезон медленно подходил к своему завершению. Люди разъезжались по своим городам до следующей зимы. Шон и Азалия встречались почти каждый день. Она приносила ему домашнее печенье или просто заходила в кемпер предложить прогуляться. Шон часто брал с собой Бруно, и они оставались у нее дома. Однажды вечером, когда за окном сыпал мелкий снег, они сидели втроем в ее гостиной, пахло еловым маслом и мандаринами. Азалия, подогнув под себя ноги, читала новую книжку. Шон сидел рядом, облокотившись на спинку дивана, разглядывал ее и думал о том, как сильно отличается это место от тесного и тяжелого воздуха бывшего кемпера с Софи. Он понял, что с этой девушкой он впервые чувствует себя дома. Ему хотелось вдыхать ее запах, держать за руку, помогать нести доску. Ему хотелось просто быть с ней рядом. Неожиданно для себя Шон прервал тишину и затараторил: — Я… Ты мне нравишься. Очень, — он сделал паузу и глубоко вдохнул, — Я что-то чувствую сильное… Азалия замерла и, смутившись, ответила: — Шон, я… Эм… Ты мне тоже нравишься. — Я чуть только что не признался тебе в любви, — нервно засмеялся Шон, — Не то, чтобы я тебя не люблю. Я не спугнул тебя? Азалия сжала его руку крепче. Ей казалось, что прошло слишком мало времени для «люблю». Для нее, в целом, «люблю» было присуще длительным отношениям, которые уже прошли огонь и воду. — Шон, я… Мне классно с тобой. Я немного… Эм… растерялась. — Ладно, прости. Я… Как-то резко все. Прости. Шон обнял ее рукой и закрыл от смущения глаза. Мысль от того, как ему хорошо шла параллельной дорогой с тревожностью — ему хотелось остаться, но он боялся сделать ей больно, снова сыграв в «новую жизнь».

***

В конце февраля ему позвонили из компании. Руководитель говорила деловым голосом, что им нужен ответственный человек на новый проект. — Есть вариант, — сказала она, — Сибрук. Проект по прибрежным сбросам и качеству воды. Ты поведешь группу. Ставку тебе подняли. Дерзай! Шон повис на слове «поедешь». Он даже не успел обрадоваться, его действительно ставили старшим, но все звучало так, как будто за него уже решили, не дав обдумать. И следом тот самый вопрос, от которого он не смог отмахнуться «Может пора снова в дорогу?» У него мелькала мысль взять ее с собой. И каждый раз останавливал себя. Азалия была слишком укорененной, слишком живой в своем быте, чтобы вот так выдернуть ее и поставить в движение вместе с ним. К тому же, он уже выдернул однажды Софи из ее привычного. «Ну уж нет» — решил Шон. Он думал, что после окончания проекта в Сибруке, он вернется к ней, что они что-то придумают. Он уверил ее, что будет звонить, что скоро вернется. Азалия согласилась с его решением, она действительно не готова была переезжать, и понимала, что для его карьеры это замечательный следующий шаг, приближающий его к его же мечте. За день до запланированного отъезда в Сибрук он проснулся с ощущением, что на него навалился мешок снега. Голова гудела, кости ломило, будто он пробежал марафон по холоду. Шон сел на край кровати, попытался вдохнуть глубже и кашель скрутил его пополам. — Да что ж такое… — выругался он, вытирая капельки пота с горячего лба. Бруно подошел, ткнулся в него носом и фыркнул. Шон разозлился — никуда он завтра не поедет. Он отправил Азалии короткое сообщение: — Кажется, слег. Придется перенести отъезд на сутки. Ответ пришел почти мгновенно: — Могу принести тебе суп. Или лекарства. Хочешь, зайду? Он долго смотрел на ее сообщение, будто оно требовало важнейшего решения. В конце концов написал: — Не хочу заразить. Лучше завтра. Хотя, если честно, он бы хотел, чтобы она была рядом. Но боялся, что, если впустит ее сейчас, то вообще не сможет уехать. Всю ночь Шон спал плохо. То бросало в жар, то в озноб. Он лежал, смотрел в потолок и думал о том, что он опять пытается решить все бегством, вместо того чтобы удержаться на месте. С Софи вышло предсказуемо. В момент, когда он был ей нужен, он отдалился. Он не выдержал близости и отступил ровно там, где всегда отступал. От этого было мерзко. Вечно один и тот же сценарий. Азалию же он боялся ранить даже взглядом. Ему казалось, если он сейчас останется, и она поверит ему, он либо выдержит, либо сломает ее. Эта мысль давила на грудь. И тут же ему казалось, что он совершает ошибку и «что-то» не отпускает его, прикидываясь болезнью. Что нужно остаться, обсудить все с Азалией, дать шанс… Но в какой-то момент, будто голос где-то внутри говорил: «поезжай, тебе нужно разобраться в себе». Шон все-же вышел к ней перед отъездом. Жар уже отпустил, остались только слабость, кашель и странная тяжесть в голове. Азалия ждала у тропинки к стоянке. Она стояла в пушистой белой шапке, с термосом в руках и небольшим контейнером. Сказала что-то простое: про суп, про чай, про «не геройствуй», и в этих обычных словах было столько заботы, что у него на секунду пересохло во рту. Шон взял термос и контейнер, поставил рядом на снег и молча притянул ее к себе. Обнял сначала осторожно, будто просил разрешения, а потом крепче, потому что отпустить казалось невозможно. Она поднялась на носочки и уткнулась лбом ему в щеку, он чувствовал ее теплое дыхание через шарф. Страх заразить уже не был помехой. Они долго целовались, что-то тихонько шепча друг другу на ухо. Азалия трогала замерзшими пальцами его лицо, пытаясь запомнить его на ощупь. Он держал ее крепко за талию, целуя мягкие губы снова и снова. — Ты напишешь? — спросила она, вцепившись в его куртку пальцами. Шон кивнул. И еще раз обнял очень крепко, словно пытался оставить на себе ее тепло. И только потом отпустил. Он собрал вещи быстро. Собака ходила кругами, понимая, что снова предстоит дорога. Перед тем, как закрыть дверь кемпера, он постоял на пороге. Этот маленький уголок Канореби стал для него важнее, чем он хотел признавать. Он написал Азалии сообщение перед выездом: — Спасибо тебе за эти дни. Я не забуду. Она ответила только через несколько минут: — Береги себя. И звони мне. И добавила белое сердечко, от которого у него екнуло в груди. Шон положил телефон на соседнее сиденье кемпера, завел двигатель и, пока шум мотора разгонял тишину, сказал вслух: — Если судьба позволит, мы еще встретимся. И с этим он выехал из Канореби — болеющий и сбитый с толку, но с сердцем, которое впервые за долгое время билось от любви. В зеркале заднего вида мелькнул склон, яркие огни станции, знакомые места. Канореби остался позади.