Barely

I thought that I would drown, but it's okay right now No one knows the way I feel a part of me I have to fight, buried somewhere deep beneath my skin Ландо не знал когда это началось, может сразу после Имолы, может после неудачной Канады и Испании, когда мысли стали все громче и давление начало ощущаться невидимым грузом на плечах.  Он забывал позавтракать, потому что на разминке бежал по дорожке пока мышцы не начали ныть, отжимался, тянул спину до хруста. Он забывал пообедать, потому что сидел с инженерами, смотрел телеметрию, прокручивал сектора, где терял доли секунды. К вечеру было уже лень заказывать еду. Он пил воду. Или не пил. Какая разница. — Ты сегодня вообще ел? — спросил его как-то физиотерапевт, когда Ландо едва дополз до массажного стола. — Да, — соврал Ландо. Яркая, убедительная улыбка. Он сам не помнил, когда ел нормально в последний раз. Это не было желанием похудеть. Он никогда не думал об этом, не стоял перед зеркалом, поворачиваясь боком, не проверял, выпирают ли рёбра. Он не ставил цель стать лёгче, как птица. Всё произошло само собой. Как будто давление. нервозность, мысли циклично повторяющиеся в голове перед каждым уикендом — вытеснили всё, кроме самого главного: трассы, настроек, шин, торможений, доли секунды, которая отделяет победу от поражения. В воскресенье он ничего не ел. И не пил. — Почему? — спросил Оскар однажды, когда заметил, что Ландо отодвинул тарелку, толком не притронувшись. — Не могу, — честно ответил Ландо. — В смысле "не могу"? Ландо покачал головой. Как объяснить, что горло сжимается от одного вида еды? Что желудок сводит спазмом, хотя он даже не думал о калориях. Что организм бунтует против еды просто потому, что голова гудит словно разбуженный улей диких пчел, от собственных мыслей, сомнений и черт знает чего еще.  — Наверное, просто нервы, — сказал он, и это было так близко к правде, как он мог позволить. В Зандворте, после гонки, когда он стоял на подиуме и улыбался в камеры, внутри него было пусто. Он выиграл. Он победил Макса на его домашней трассе. Он должен был чувствовать эйфорию, но чувствовал только, как дрожат ноги, как кружится голова, как мир сужается до маленькой чёрной точки где-то на периферии. — Ты потерял два килограмма, — сказал врач, когда снимали показатели после гонки. Ландо кивнул. Он знал. Он чувствовал это каждый раз, когда вылезал из кокпита, каждый раз, когда он еще пол минуты просто стоял пытаясь осознать реальность  — Два килограмма жидкости, — уточнил врач. — Потому что ты не пил. Ландо хотел сказать, что забыл. Хотел соврать, что не успел. Но правда была проще и страшнее: он не мог. Потому что, когда стартуешь с поула, когда всё поставлено на карту, когда каждый вдох кислорода должен идти на скорость, у тебя нет права думать об этой маленькой бутылке с водой. Ты думаешь только о торможениях. О правильных траекториях. О том. как не ошибиться. Потому что одна ошибка — и всё. — Тебе надо больше пить, — сказал врач. Ландо улыбнулся — своей фирменной, обезоруживающей улыбкой, которая срабатывала всегда. — Я буду.  Ему очевидно поверили, потому что было сложно не доверится этой улыбке, потому что Ландо никогда раньше не вызывал беспокойства по этому поводу.  Оскар заметил не сразу. Он был напарником, а не нянькой. Они тренировались вместе, но не жили вместе. Они ели за одним столом, но Ландо научился делать вид, что ест. Он толкал еду по тарелке, отрезал маленькие кусочки, пережёвывал их слишком долго, пил воду — и казалось, что он нормально питается. Только Оскар иногда замечал, что половина порции остаётся нетронутой. — Ты очень мало ешь, — сказал он однажды, без осуждения, просто констатируя факт. — Я просто не голоден, — ответил Ландо. И это тоже было правдой. — Ты говоришь это уже месяц. — Ну, значит, я не голоден уже месяц. Оскар не стал спорить, но Ландо видел, как тот иногда смотрит на его тарелку, как едва хмурится, когда еда уходит в мусорку. Это было почти невыносимо — чужое беспокойство. Потому что оно означало, что проблема реальна, что она видна со стороны, что он уже не контролирует ситуацию. Но он не мог заставить себя есть. Не потому, что боялся потолстеть. Не потому, что считал, что лёгкость даст ему преимущество. А потому, что желудок сжимался от одного запаха каши, потому что кусок хлеба вставал поперёк горла, потому что организм, измученный адреналином и недосыпом, просто отказывался принимать пищу. Ландо перестал завтракать перед гонками. Потом перестал завтракать в принципе. Потом перестал есть вечером — потому что после гонки ему было слишком тяжело и голова не унималась. Потом перестал обедать — потому что день распланирован по минутно и он банально не утруждал себя выделить достаточно времени на ланч, максимум перекусив батончиком. Да и чувство голода давно пропало, только слабое покалывание время от времени.  Он перестал замечать, когда пропускал приёмы пищи. Они выпали из расписания, как выпадают лишние встречи: незаметно, без сожаления, без осознания потери. После Бразилии он вообще перестал что-либо чувствовать. Интерлагос сломал что-то внутри. Он стартовал с поула, и всё полетело к чертям. Ошибка, ещё одна ошибка, красный флаг, рестарт, дождь, хаос. Он финишировал шестым. Макс, стартовавший семнадцатым — первым. Дверь захлопнулась. Он не спал двое суток после той гонки. Лежал в темноте отеля, глядя в потолок, и не мог заснуть. В голове крутились одни и те же картинки: как он пропускает торможение, как машину заносит на мокром асфальте, как мимо проезжает Макс. Оскара попросили его пропустить, он чувствовал себя неудачником, тем кто не справляется, с может так оно и было.  — Я чувствовал себя опустошённым, — сказал он потом на пресс-конференции. — Неделю. Две. У меня не было энергии. Он не говорил, что не ел. Не говорил, что пил только воду, и то через силу. Не говорил, что у него кружилась голова, когда он вставал с кровати, и что иногда ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. — Я устал, — сказал он. И все приняли это за правду. Оскар нашёл его в комнате отдыха после финальной гонки сезона. Ландо сидел на диване, сжимая в руке недопитую бутылку воды. Он улыбнулся, когда Оскар вошёл, но улыбка получилась бледной, почти прозрачной. — Ты теперь вообще ничего не ешь — сказал Оскар, садясь рядом. Это был не вопрос. — Я ем.  Наглая ложь. — Когда? Ландо отвёл взгляд. Он не знал, когда. Он не помнил вкуса нормальной еды. Он помнил только привкус крови во рту после интенсивных тренировок и солёный вкус собственного пота. — Я в порядке — сказал Ландо, потому что должен был это сказать. Он всегда это говорил. Оскар посмотрел на него. Долго. Внимательно. Словно видел не только его лицо. — Ты слишком похудел, это нездорово — сказал он наконец. Ландо усмехнулся. Он хотел сказать: "Это просто тренировки". Или: "Так и должно быть". Или: "Ты преувеличиваешь". Но Оскар смотрел на него, и слова застряли в горле. — Я просто не могу есть  — Выдохнул Ландо.  — Честно. Пытаюсь, но не могу. Оскар кивнул. Он не стал читать нотации, не предложил диетолога, не сказал, что надо следить за собой. Он просто накрыл ладонью его руку. — Ладно.  — Сказал он. Спокойно, всегда спокойно  — Тогда просто сиди здесь. Дыши. Ландо вздохнул, шумно, вздох пропитанный невысказанной тяжестью. Закрыл глаза и почувствовал, как в горле встаёт ком. Он не знал, что страшнее — то, что он не может есть, или то, что он почти привык к этому. Always falling down, but it's okay right now No one knows the way I feel a part of me I have to fight, buried somewhere deep beneath my skin