Измена

Глава 10. Возвращение Прошло два месяца. Осень вступила в свои права незаметно: сначала пожелтели кроны сосен на прибрежных скалах, потом зачастили дожди, и море из бирюзового стало свинцово-серым. По утрам над водой стелился туман, и рыбацкие лодки уходили в него, как в молоко. Намджун стоял на пороге своего временного дома с чемоданом в руке. Вещей набралось немного. Всё, что он привёз сюда впопыхах, теперь было аккуратно сложено: пара книг, блокнот, исписанный вдоль и поперёк, несколько карандашных эскизов, которые Тэхён заставил его подписать. И шкаф. Шкаф они закончили неделю назад. Он стоял теперь в мастерской Тэхёна, дожидаясь заказчика, — асимметричный, с волнообразными полками и тёплой подсветкой в потайной нише. На табличке, прикрученной к задней стенке, значилось: «Дизайн: Ким Намджун, Ким Тэхён». Первый предмет мебели, к которому Намджун приложил руку. Первый со времён развода объект материального мира, который он создал, а не разрушил. — Ты точно уезжаешь? — Тэхён стоял, прислонившись к дверному косяку мастерской, скрестив руки на груди. Солнце светило ему в спину, и лицо оставалось в тени, но Намджун слышал в его голосе что-то, чего не было раньше. Печаль? Сожаление? Или просто нежелание прощаться? — Пора. Хосок говорит, студия простаивает. И лейбл зовёт обратно. Контракт никто не отменял. — Контракты, лейблы, студии, — Тэхён усмехнулся. — Большой мир снова тебя забирает. — Я вернусь. Это не прощание. — Знаю. Но всё равно странно. Я привык, что ты здесь. Что мы вместе работаем. Что ты ругаешься на циркулярку. — Я не ругаюсь. Я выражаю конструктивную критику. — «Тупая железяка, чтоб тебя» — это не конструктивная критика. Намджун рассмеялся. Смех вышел лёгким, почти беззаботным. Два месяца назад он не был уверен, что вообще способен смеяться. Они обнялись. Тэхён хлопнул его по спине — крепко, по-мужски, — и отступил на шаг, пряча глаза. — Телефон у тебя есть. Не пропадай. — Не пропаду. — И ещё, — Тэхён сунул руку в карман и достал что-то, завёрнутое в кусок холста. — Вот. Держи. Намджун развернул ткань. Внутри лежала небольшая деревянная фигурка — птица с расправленными крыльями, вырезанная из светлого клёна. Линии были плавными, почти музыкальными. Каждое пёрышко проработано до мельчайших деталей. — Тэхён… — он не находил слов. — Когда ты успел? — По ночам, пока ты спал. Это чайка. Они всегда возвращаются к морю. Куда бы ни улетели. Намджун сжал фигурку в ладони. Дерево было тёплым, словно хранило тепло рук мастера. — Спасибо, — сказал он тихо. — За всё. — Это тебе спасибо. За шкаф. И за компанию. Они ещё немного постояли молча, глядя на море, которое сегодня было спокойным и светлым, словно нарочно принарядилось к его отъезду. Потом Намджун сел в машину — Хосок прислал за ним водителя, — положил чемодан на заднее сиденье, а деревянную чайку поставил на приборную панель. Машина тронулась. Тэхён стоял у ворот мастерской и махал рукой, пока автомобиль не скрылся за поворотом. Намджун ехал и смотрел на проплывающие мимо скалы, сосны, рыбацкие лодки. Он думал о том, что когда-нибудь обязательно вернётся сюда — может, с новой песней, может, с новым эскизом, а может, просто затем, чтобы выпить растворимого кофе в мастерской, пахнущей деревом и солью. --- Сеул встретил его шумом, пробками и равнодушной суетой. Город не изменился. Изменился Намджун. Он смотрел на знакомые улицы, на высотки, на бегущих куда-то людей — и чувствовал себя иностранцем, который когда-то здесь жил, но забыл, зачем. Хосок ждал его в студии. Увидев Намджуна в дверях, он вскочил с дивана, распахнул объятия и сгрёб его в охапку с такой силой, что хрустнули рёбра. — Живой! Худой, но живой! Дай посмотреть на тебя. Он отстранил Намджуна на расстояние вытянутой руки, осмотрел с ног до головы и вдруг кивнул с каким-то странным удовлетворением. — Что? — спросил Намджун. — Взгляд другой. Раньше ты смотрел так, будто ждал удара. А теперь… не знаю. Как боксёр, который вышел с ринга и понял, что жить будет. — Поэтично. — Я пиарщик. Это профессиональное. Они прошли в студию. Здесь всё было по-прежнему: микшерный пульт, синтезатор, стойка с микрофоном, разбросанные повсюду тексты и ноты. Пахло кофе и пылью — за время отсутствия Намджуна здесь, кажется, никто не убирал. — Я тут подумал, — Хосок плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, — может, тебе пора выпустить сольный альбом? — У меня был сольный альбом. Три года назад. — Это было до всего. А теперь у тебя есть материал. Настоящий. Не про выдуманную любовь, а про реальную боль. Люди это схавают. — Схавают? — Намджун поднял бровь. — Ты о моей душе говоришь как о продукте. — В шоу-бизнесе душа — это продукт. Ты знаешь правила. Но знаешь и другое: лучшие песни пишутся не на сытости. Они пишутся на пепле. Намджун сел к синтезатору. Пальцы легли на клавиши привычным движением, и он вдруг понял, как скучал по этому ощущению. По сопротивлению клавиш, по чистому звуку, по возможности превратить хаос внутри в мелодию. — У меня есть кое-что, — сказал он. Он достал блокнот. Тот самый, пропитанный морской солью и ночными сомнениями. Открыл на странице, где были записаны строки, родившиеся на пирсе: «Я отдал тебе лучшие годы, А ты отдал их кому-то ещё». Хосок прочитал. Потом ещё раз. Потом поднял глаза, и в них горел тот самый огонь, который Намджун не видел у него со времён их первого совместного хита. — Это оно. Это будет бомба. — Я не хочу бомбу. Я хочу честность. — Одно другому не мешает. Давай запишем демо. Сегодня. Они работали до глубокой ночи. Намджун сидел за синтезатором, Хосок колдовал над пультом. Сначала родилась простая фортепианная партия — грустная, но не надрывная. Потом добавился ритм, сдержанный, как биение сердца после долгого бега. А потом Намджун встал к микрофону, закрыл глаза, и слова полились сами. Он пел о том, как строил дом на скале. О том, как в этом доме поселился холод. О том, как однажды утром он вышел на порог и понял, что больше не хочет оглядываться. Хосок слушал, не шевелясь. Когда последняя нота стихла, в студии повисла тишина. Потом Хосок медленно выдохнул и сказал только одно слово: — Альбом. Намджун улыбнулся — устало, но счастливо. — Альбом, — согласился он. --- Неделя прошла в непрерывной работе. Намджун приходил в студию рано утром и уходил за полночь. Он писал, переписывал, спорил с Хосоком о каждой аранжировке, вызывал сессионных музыкантов и снова оставался один, чтобы довести треки до совершенства. Он забывал есть. Забывал, какой сегодня день недели. Но никогда ещё он не чувствовал себя таким живым. В перерывах он иногда выходил на крышу студии. Смотрел на город, на огни, на равнодушное небо, и думал о море. О Тэхёне. О Юне. О людях, которые приняли его в самый разбитый период его жизни и не потребовали ничего взамен. Он поставил деревянную чайку на полку в студии, рядом с золотыми дисками. Она смотрелась там странно — слишком простой и настоящей среди позолоченных наград. Но именно это Намджуну и нравилось. --- На восьмой день раздался звонок. Он был в студии один, сводил финальный трек. Глаза болели от монитора, в горле першило от выкуренных сигарет. На экране телефона высветилось: «Номер скрыт». Он ответил, не думая. — Алло? Тишина. Дыхание на том конце. А потом голос, который он узнал бы из тысячи. Который когда-то был для него целой вселенной. — Намджун-а. Не клади трубку. Джин. Голос был другим. Не уверенным, не бархатным, не тем, что привык отдавать команды. Он был хриплым, каким-то надтреснутым. Словно человек, который долго кричал в пустоту и потерял голос. — Что тебе нужно? — Намджун сам удивился тому, как ровно прозвучал его голос. Ни дрожи, ни страха, ни надежды. — Я лечусь, — сказал Джин быстро, будто боялся, что его перебьют. — Я в клинике. Уже полтора месяца. Реабилитация. Психолог, психиатр, группы. Я работаю над собой. Пауза. — Это правда. Не ради пиара. Я правда пытаюсь понять, что со мной не так. Почему я делал то, что делал. Намджун молчал. — Я не прошу тебя возвращаться, — продолжал Джин, и в его голосе слышалось что-то похожее на отчаянную искренность. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я наконец-то понял. Я был болен. Не телом — душой. И я разрушал всё, к чему прикасался. Тебя. Нас. Свою жизнь. Я хочу стать лучше. Не для того, чтобы ты меня простил. Просто чтобы перестать быть чудовищем. Намджун смотрел на деревянную чайку на полке. Её крылья были расправлены, словно в полёте. Тэхён вырезал её по ночам, пока он спал. Просто так. Без ожиданий. Без требований. — Я услышал тебя, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я рад, что ты лечишься. Это правильный шаг. — Намджун… — в голосе Джина мелькнула надежда. — Но я не буду частью этого процесса, — продолжил Намджун твёрдо. — Я не твой спасательный круг. Не твоя мотивация. Ты должен вылечиться для себя. Не для меня. Не ради нас. Нас больше нет. В трубке повисло молчание. — Я понимаю, — наконец выдохнул Джин. — Я правда понимаю. — Хорошо. Тогда живи. Выздоравливай. Но не звони мне больше. Намджун нажал «отбой» прежде, чем услышал ответ. Он сидел в тишине студии и смотрел на погасший экран. Сердце билось ровно. Никакой истерики, никакого желания перезвонить. Только лёгкая, едва уловимая грусть — о том, что всё закончилось именно так. Что человек, которого он когда-то любил, оказался сломленным настолько, что искал спасения в клинике. Но эта грусть была не мучительной. Она была прощальной. Как последний аккорд в минорной песне. Он повернулся к микрофону и нажал кнопку записи.