Измена

Глава 8. Мастерская у моря Мастерская Тэхёна оказалась старым рыбным складом, переделанным под жильё и работу. Высокие потолки, балки, пахнущие деревом и солью, вдоль стен — стеллажи с инструментами и заготовками. В углу стояла печь-буржуйка, рядом — продавленный диван, накрытый шерстяным пледом, и низкий столик с парой кружек. — Не дворец, — сказал Тэхён, щёлкая выключателем. Под потолком зажглась голая лампочка на шнуре. — Но зато вид на море бесплатный. Намджун шагнул внутрь, оглядываясь. Здесь было хорошо. По-настоящему хорошо — не прилизано, не выверено дизайнером, а обжито и честно. На верстаке лежал недоделанный стул с гнутой спинкой. Рядом — стопка книг по столярному делу, переложенная карандашными эскизами. — Ты сам это спроектировал? — он кивнул на стул. — Его и ещё дюжину таких же, — Тэхён поставил чайник на плитку. — Местный ресторан заказал. Говорят, туристы любят «ручную работу с душой». Что такое душа в стуле — не спрашивай, до сих пор не понял. Он говорил легко, без рисовки. Намджун заметил, что в его обществе не нужно держать лицо, не нужно быть «тем самым Ким Намджуном». Можно было просто молчать, пить растворимый кофе и смотреть, как лунный свет сочится сквозь щели в деревянных стенах. — Как ты оказался здесь? — спросил Намджун, принимая из его рук горячую кружку. — После Сеула. Тэхён сел на верстак, свесив ноги. — Долгая история. — У меня есть время. — Ну, смотри. Я работал в архитектурном бюро. Большие проекты, хорошие деньги, дерьмовый график. Однажды у меня случилась паническая атака прямо во время презентации перед заказчиками. Стоял с указкой у макета, открыл рот — и не мог дышать. Просто на ровном месте. Вызвали скорую. Думали, сердце. — И что было дальше? — Я уволился на следующий день. Месяц пролежал в депрессии, потом мама умерла. Я продал квартиру, купил этот склад за копейки и начал строгать доски, — он отхлебнул кофе. — Оказалось, что работать руками, чувствовать запах дерева, видеть, как из куска сосны получается что-то осмысленное, — это лечит лучше любых таблеток. Я не выбирал эту жизнь. Она меня выбрала. Намджун молча кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — А что насчёт тебя? — Тэхён посмотрел на него с мягким любопытством, без жадности. — Почему ты сбежал? Если хочешь говорить, конечно. Намджун сделал глоток. Кофе был обжигающим и горьким. — Мой муж изменял мне годами. Три разные женщины, может больше. Я узнал обо всём сразу. Скандал, пресса, соцсети — всё разорвалось одновременно. Мне нужно было уехать, чтобы не сойти с ума. Он произнёс это ровно, как заученный текст. Тэхён не ахнул, не округлил глаза, не бросился с соболезнованиями. Он просто поставил кружку на верстак и сказал: — Дерьмово. — Дерьмово, — согласился Намджун. — Три разных — это вообще отдельный вид спорта. Есть медаль за такое? Намджун фыркнул. Смешок получился неожиданным, коротким, но искренним. — Пока не выдали. — Бюрократия, — посетовал Тэхён, и они оба рассмеялись. Смех в пустой мастерской звучал странно — отдавался эхом от голых стен. Но именно он растопил последний лёд. Они проговорили до трёх часов ночи. Тэхён рассказывал про своё детство в деревне, про деда-плотника, про то, как в десять лет сколотил первый скворечник и тот развалился через день. Намджун рассказывал про музыку, про студию, про то, как писал свой первый хит на обрывке салфетки в ночном автобусе. О Джине не говорили больше ни слова — он остался где-то там, за порогом. На рассвете, когда небо начало сереть, Тэхён вдруг сказал: — У меня есть заказ, который я никак не могу доделать. Книжный шкаф. Заказчик просит что-то «необычное, с характером». Я три раза переделывал эскиз и всё не то. — К чему ты клонишь? — Ты же работаешь со словами и смыслами. Может, попробуешь нарисовать? Не как профессионал. Как человек, который понимает, что такое «характер». Намджун задумался. Потом взял у него карандаш и лист бумаги и начал рисовать. Кривовато, неуверенно — он не держал карандаша со школьных времён, — но увлечённо. Через полчаса на листе был шкаф. Асимметричные полки, плавные линии, напоминающие волны. Внутри — скрытая ниша с подсветкой. Тэхён долго смотрел на рисунок. Потом поднял глаза. — Ты уверен, что ты автор песен, а не дизайнер мебели? — Я вообще ни в чём не уверен в последнее время. — Тогда давай проверим. Сделаем его вместе. Намджун моргнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Руками поработаешь, голову разгрузишь. Будешь моим неофициальным подмастерьем. Плачу кофе и обедом. Намджун посмотрел на свои руки — мягкие ладони, длинные пальцы, привыкшие к клавишам и сенсорным экранам. Мозолей не было. Умений — тоже. — Я никогда не держал в руках рубанка. — Я научу. Это не сложнее, чем написать припев, который засядет в голове у миллионов. Они ударили по рукам. --- Утро Намджун встретил на берегу, босиком, с подвернутыми штанинами. Он шёл по кромке прибоя и чувствовал, как холодная вода омывает ступни. В голове всё ещё звучали обрывки ночного разговора. В руке была зажата бумажка с эскизом шкафа — помятая, испачканная карандашом, но почему-то бесконечно ценная. Он остановился и посмотрел на море. Солнце уже поднялось над горизонтом, и вода из свинцовой стала золотисто-розовой. Волны накатывали на песок, оставляя пену и мелкие ракушки. Намджун подумал о том, что ещё месяц назад он не мог представить себе утро без мучительной тяжести в груди. А теперь стоит здесь — босой, взъерошенный, невыспавшийся, — и чувствует нечто, отдалённо похожее на счастье. Или на предвкушение счастья. В кармане завибрировал телефон. Он машинально достал его, посмотрел на экран. Сообщение от Юны: «Ты пропал после фестиваля. Надеюсь, тебя не съели чайки. Заходи на завтрак, сегодня блинчики с лимоном». Он улыбнулся и написал ответ: «Буду через час. И я приведу гостя». --- Днём он снова стоял в мастерской Тэхёна. Теперь на нём был старый рабочий фартук, а в руках — кусок наждачной бумаги. Тэхён показывал, как правильно шлифовать древесину: вдоль волокон, плавными движениями, без нажима. — Дерево чувствует, когда ты злишься, — говорил он. — Если давить слишком сильно — останутся борозды. Если слишком слабо — ничего не изменится. Нужно найти баланс. Намджун слушал и шлифовал доску. Движения были монотонными, медитативными. Мысли успокаивались, выстраивались в ровную линию. Он смотрел, как из-под наждачки проступает чистый, гладкий рисунок дерева, и думал о том, что человек, в сущности, устроен так же. Снимаешь верхний слой — грубый, поцарапанный, испорченный чужими руками. А под ним — живое, тёплое, настоящее. — У тебя хорошо получается, — заметил Тэхён, заглядывая через плечо. — Для новичка. — У меня был хороший учитель. — Всего один день — и уже лесть? Ты быстро учишься. Они работали до вечера, прерываясь только на обед. Намджун уставал так, как не уставал никогда в студии, — физически, до ломоты в плечах и дрожи в пальцах, — но эта усталость была приятной. Она не давила, а наполняла. Когда солнце начало клониться к закату, Тэхён отложил инструменты и вытер руки тряпкой. — Завтра продолжим. У меня есть доски для боковых панелей, их нужно распустить на циркулярке. Это уже серьёзный уровень. Готов? — Готов, — ответил Намджун и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. — Тогда до завтра, подмастерье. — До завтра, сэнсэй. Тэхён усмехнулся, хлопнул его по плечу и пошёл включать чайник. Намджун вышел на крыльцо мастерской, потянулся, разминая затёкшую спину, и вдохнул полной грудью вечерний воздух — солёный, прохладный, пахнущий водорослями и деревом. Телефон снова пискнул. Он достал его, ожидая сообщения от Юны или Хосока. Но это был незнакомый номер. «Привет. Это Дахи. Та самая. Я знаю, ты меня не знаешь, но я хочу извиниться. По-настоящему. Если ты готов выслушать — я в посёлке до конца недели. Дай знать». Намджун застыл. Дахи. Первая. Та, с которой всё началось три года назад. Та, чьё имя он услышал от Хосока всего несколько дней назад. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он смотрел на экран и чувствовал, как внутри борются два желания: стереть сообщение и забыть — или ответить и наконец узнать правду с самого начала. Ту правду, которую Джин никогда бы ему не сказал. Пальцы зависли над клавиатурой. Он не спал всю ночь. Сообщение от Дахи жгло телефон, даже когда экран погас. Намджун лежал в темноте, слушал шум прибоя и прокручивал в голове всё, что узнал за последние недели. Три года. Три женщины. Может, больше. И первая из них — вот она, здесь, в посёлке, просит о встрече. Он мог отказаться. Мог удалить сообщение и никогда не вспоминать. Но это значило бы снова спрятаться в кокон, из которого он только начал выбираться. На рассвете он взял телефон и написал: «Завтра. Полдень. Кофейня у пирса». Ответ пришёл через минуту: «Я буду». --- Утром он не пошёл в мастерскую. Написал Тэхёну короткое: «Сегодня не могу, всё объясню позже», — и направился к морю, чтобы собраться с мыслями. Долго сидел на своём камне, глядя на волны. Блокнот лежал на коленях, но он не написал ни строчки. Слова закончились. Осталось только ожидание. К полудню он уже сидел в кофейне Юны за дальним столиком у окна. Юна, почувствовав его настроение, молча поставила перед ним чашку американо и отошла. Он был благодарен ей за это чутьё. Она вошла ровно в двенадцать. Женщина лет тридцати, невысокая, с короткой стрижкой и усталым лицом. Одета просто — джинсы, лёгкий свитер, никакой косметики. Она не была похожа на роковую соблазнительницу. Она выглядела как человек, который много месяцев носит в себе вину и не знает, куда её деть. — Вы Намджун, — сказала она, останавливаясь у столика. Это был не вопрос. — Да. Присаживайтесь. Дахи села напротив. Сцепила пальцы в замок на столе — он заметил, что руки у неё дрожат. — Спасибо, что согласились, — начала она. — Я не имела права просить о встрече. Но я не могла иначе. — Почему? — Намджун смотрел на неё прямо, без враждебности, но и без тепла. — Потому что я читала, что про вас писали. После скандала. И я знаю, что выглядит это так, будто мы все — просто… шлюхи, которые разрушили ваш брак. Я не хочу, чтобы вы думали так обо мне. Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы вы знали правду. — Правду, — повторил Намджун. — Интересно. До недавнего времени я думал, что живу в правде. Потом оказалось, что это была ложь. Теперь каждый встречный хочет рассказать мне «настоящую правду». С чего я должен верить вам? Дахи опустила глаза. — Ни с чего. Вы не должны. Просто выслушайте. А потом решайте. Она отпила воды из стакана, который принесла Юна, и заговорила. — Я познакомилась с Джином три с половиной года назад. Я работала стилистом на неделе моды в Сеуле. Он был звездой показа. Обаятельный, красивый, улыбка на миллион. Он подошёл ко мне сам. Сказал, что я «не такая, как все», что я его понимаю с полуслова. У него это получалось чертовски убедительно. Она горько усмехнулась. — Я знала, что он женат. Знала с самого начала. Он сам сказал — в первый же вечер. «Я женат, но это сложно. Мой муж — замечательный человек, но между нами давно ничего нет. Мы живём как соседи. Я не могу уйти, потому что он слишком ранимый. Но и быть с ним по-настоящему я не могу с тех пор, как встретил тебя». Намджун слушал, не перебивая. Каждое слово падало тяжело, как камень, но он держал лицо. «Слишком ранимый». «Живём как соседи». Значит, вот как он меня описывал. Вот как он оправдывал свою ложь. — Я верила, — продолжала Дахи. — Полгода верила. Он снимал мне квартиру, приезжал по выходным, говорил, что вот-вот уйдёт от вас. Я ждала. Потом случайно узнала, что у него есть ещё кто-то — в Милане, во время показов. Я устроила скандал. Он сказал, что это «ничего не значит», что он любит только меня, а та женщина — «просто интрижка». Я порвала с ним. Собрала вещи и ушла. Она замолчала. — Если вы ушли, почему вы здесь? — спросил Намджун. — Потому что я молчала три года, — Дахи подняла на него покрасневшие глаза. — Я никому не рассказывала. Думала, что это был просто неудачный роман. А потом прочитала про Минсу. Про ту, что была после меня. И вдруг поняла: мы все были звеньями одной цепи. Он использовал нас по очереди и возвращался к вам, как будто ничего не случалось. Я хочу, чтобы вы знали: вы не были ему безразличны. Вы были его якорем. Его домом. Но это не любовь. Это собственничество. Он не любил ни вас, ни нас. Он любил контроль. Над всеми. В кофейне повисла тишина. За стойкой негромко играло радио. Юна тактично вышла на улицу — протирать и без того чистые окна. Намджун смотрел на Дахи. Он ожидал злости — на неё, на себя, на весь мир. Но вместо злости пришло странное, почти клиническое спокойствие. — Вы знаете, что было после вас? — спросил он. — Догадываюсь. — Ещё две женщины. Как минимум. Последняя и вызвала скандал. Дахи кивнула. — Я читала. Мне жаль. — Мне тоже. Они помолчали. За окном кричали чайки, дрались за хлебную корку на пирсе. — Я пришла не для того, чтобы просить у вас прощения, — сказала наконец Дахи. — Прощения за такое просить невозможно, и я это понимаю. Я пришла, чтобы сказать: я видела его настоящим, когда он думал, что его никто не видит. И этот человек был холодным, расчётливым манипулятором. Вы не виноваты в том, что он делал. Вы не были «недостаточно хороши». Вы просто имели дело с тем, кто не способен на верность. Это его дефект. Не ваш. Намджун долго смотрел в свою чашку. Кофе давно остыл. — Знаете, что самое странное? — произнёс он тихо. — Я почти благодарен ему. Дахи удивлённо подняла брови. — Если бы не этот скандал, если бы не вы, не Минсу, не все эти разоблачения — я бы так и жил в иллюзии. Думал бы, что я счастлив. Что у меня идеальный муж. Что я — проблема, потому что слишком много работаю, слишком много чувствую, слишком много переживаю. Он заставил меня сомневаться в себе. А теперь я знаю правду. И она, при всей её уродливости, сделала меня свободным. Он поднял на неё глаза. — Я не прощаю его. И вас я тоже, наверное, не прощаю. Но я не желаю вам зла. Живите дальше. Растите. Учитесь выбирать лучше. Я учусь тому же. Дахи медленно кивнула. В её глазах блестели слёзы, но она сдержалась. — Спасибо, что выслушали, — сказала она. — Я не забуду этого. Она встала, поправила сумку на плече и, поколебавшись, добавила: — Если вам когда-нибудь понадобится свидетельство для суда или для прессы — я дам показания. Без колебаний. — Я учту. Она ушла. Колокольчик над дверью звякнул, и в кофейне снова стало тихо. Намджун ещё долго сидел за столиком, глядя на опустевший стул напротив. Юна вернулась, молча забрала остывший кофе и поставила новую чашку — горячую. На этот раз с каплей карамельного сиропа. — За счёт заведения, — сказала она. — За что? — За смелость. Ты только что сделал то, на что большинство людей не решаются всю жизнь. Посмотрел в лицо своей боли и не отвёл глаз. Намджун слабо улыбнулся. — Я больше не хочу, чтобы он имел надо мной власть. Ни он, ни его прошлое. — Тогда выпей кофе и иди в мастерскую. Тэхён уже три раза спрашивал, где ты. — Правда? — Правда. Говорит, без тебя шкаф не клеится. Намджун встал. Тело было лёгким, почти невесомым. Словно он сбросил с плеч ещё одну невидимую тяжесть и теперь мог выпрямиться в полный рост. --- Он пришёл в мастерскую после обеда. Тэхён стоял у верстака, сортируя доски по цвету и текстуре. Увидев Намджуна, он отложил работу, вытер руки и внимательно посмотрел на него. — Ты в порядке? — Да, — ответил Намджун и вдруг понял, что это правда. — Теперь да. — Хорошо, — Тэхён кивнул, не задавая лишних вопросов. — Тогда бери рубанок. Эти панели сами себя не обстругают. Намджун закатал рукава, взял инструмент и встал к верстаку. Дерево пахло смолой и морем. Рубанок скользил по доске, оставляя за собой гладкую, шелковистую поверхность. Стружка падала на пол, завиваясь в кольца. — Знаешь, — сказал он, не отрываясь от работы, — я только что говорил с женщиной, с которой мой муж изменял мне первой. Тэхён замер на секунду, потом продолжил замерять доску рулеткой. — И как? — Странно. Но легче. Она рассказала то, чего он никогда бы не рассказал. Оказалось, он всем нам говорил одно и то же. «Ты особенный». «С женой всё сложно». «Я вот-вот уйду». У него был сценарий. А мы все были актёрами в его театре. Тэхён отложил карандаш. — Это многое объясняет. — Что именно? — То, как он смог врать тебе годами. Люди, которые импровизируют, рано или поздно ошибаются. А люди, которые действуют по сценарию, могут тянуть годами. Это система, а не страсть. Он, наверное, даже не чувствовал вины. Просто исполнял роль. Намджун перестал строгать. Посмотрел на Тэхёна долгим взглядом. — Ты никогда не думал стать психотерапевтом? У тебя талант. — Я слишком люблю дерево, — усмехнулся тот. — Оно не врёт. Если доска кривая — она кривая. С людьми сложнее. Они работали до вечера в тишине, нарушаемой только шорохом инструментов. Когда солнце коснулось горизонта, шкаф наконец обрёл форму — боковые панели были готовы, полки подогнаны, каркас собран. Осталась финишная шлифовка и покрытие маслом, но основа уже стояла. Намджун отошёл на пару шагов, разглядывая их совместное творение. Асимметричные линии, которые он набросал дрожащей рукой, теперь стали реальными — деревом, которое можно потрогать. Внутренняя ниша с подсветкой пока зияла пустотой, но Тэхён уже подготовил для неё маленький светодиодный модуль. — Это красиво, — сказал Намджун. — Правда красиво. — Это мы, — ответил Тэхён, вытирая пот со лба. — Два чудика, которые сбежали от своих жизней и построили шкаф. По-моему, достойный сюжет для песни. — Может, и напишу. — Напиши. А я пока налью чай. --- Поздно вечером, вернувшись в свой дом у моря, Намджун открыл блокнот. Долго сидел, глядя на чистую страницу, а потом начал писать. Не песню — письмо. Самому себе. «Ты думал, что любовь — это когда тебя выбирают. Когда кто-то смотрит на тебя и говорит: "Ты тот самый". Ты ошибался. Любовь — это когда ты сам выбираешь. Себя. Свою правду. Свой путь. Ты ждал, что тебя сочтут достойным. Но достоинство нельзя получить из чужих рук. Его можно только вырастить внутри». Он отложил ручку. Перечитал написанное. Потом вырвал страницу, сложил её вчетверо и спрятал в карман куртки — на память. За окном шумело море. Над волнами загорались первые звёзды. Намджун стоял у распахнутого окна, вдыхал солёный ветер и думал о том, что завтра ему предстоит важное решение. Возвращаться в Сеул или остаться здесь? Вернуться в музыку официально или взять ещё паузу? Позволить себе дружбу с Тэхёном или держать дистанцию, опасаясь новой боли? Он не знал ответов. Но впервые за долгое время сама неизвестность не пугала его. Она будоражила. Как чистый лист. Как новая песня, которая ещё не написана, но уже звучит где-то на границе сознания. — Я справлюсь, — сказал он вслух, и слова растворились в шуме прибоя.