Милый, заткнись и поцелуй

Престижной школе Хансо, где старые дубы за окнами классов перешептывались с весенним ветром, существовало две незыблемые истины. Первая: Ким Сынмин — гений с ледяным взглядом и языком, которым можно резать стекло. Вторая: Ли Минхо — проблема, которую администрация списывала на «творческую натуру», а студенты — на врожденную способность сводить с ума, ничего не делая. Им было по семнадцать и восемнадцать, и средняя температура воздуха в радиусе десяти метров друг от друга всегда стремилась к абсолютному нулю. Сынмин, с безупречно завязанным галстуком и идеально выглаженным пиджаком, сидел на третьем ряду, решая задачу, которую большинство его одноклассников даже не поняли бы условием. Он был собран, как швейцарские часы. Учёба, лёгкая атлетика, чтение на английском перед сном. Его дни были расписаны с точностью до минуты, и в этом расписании никогда не было пункта «выносить мозг Ли Минхо». Проблема была в том, что Минхо это расписание регулярно игнорировал. — Милый мой Сынмин-и, — раздался голос прямо над ухом, когда Сынмин выходил из библиотеки. Минхо стоял, облокотившись о косяк двери, засунув руки в карманы широких брюк. Вместо школьного пиджака на нём была лишь мятая рубашка с закатанными рукавами, открывающими крепкие предплечья. Галстук висел на шее так небрежно, что это выглядело как отдельный вид искусства. Сынмин даже не затормозил. — У тебя вместо приветствия синдром идиота? — спросил он, проходя мимо. — Или просто не выучил мое имя за два года учебы рядом? Минхо легко развернулся и пошел рядом, сокращая дистанцию до неприлично близкой. — Твое имя? Ким Улыбнись-хоть-разок. Скучал? Сынмин резко остановился, и в его темно-карих глазах мелькнуло что-то опасное. Он улыбнулся. Тонко, холодно и совершенно неискренне. — Твоя проблема, Минхо, в том, что ты путаешь «скучал» с «достал меня за два года». И, не дав старшему возразить, он развернулся и ушел. Но успел заметить, как уголок губ Минхо дернулся в усмешке. С гадкой, самодовольной усмешкой. Это была их игра. Минхо подходил, говорил что-то ужасно нелепое и одновременно раздражающе-приятное. Сынмин отбривал его ледяной колкостью. И так по кругу. Сынмин был уверен, что Минхо просто развлекается, как кот с мышкой, прежде чем съесть. Минхо, кажется, искренне наслаждался процессом. Но за этой кажущейся стабильностью уже зрела трещина. Потому что Сынмин начал замечать. А это всегда первый шаг к падению. Он заметил, как Минхо спокойно, даже лениво, разнял двух первокурсников в коридоре, схватив их за капюшоны, как котят. Не ударил, не накричал. Просто развел. И так же лениво ушел, игнорируя благодарности. Заметил, как тот, не глядя в доску, вдруг выдал правильный ответ по физике, когда учитель решил его подловить. Заметил, какие у него руки — жилистые, сильные, с четкими линиями вен на тыльной стороне ладони, когда он сжимает баскетбольный мяч. И каждый раз Сынмин злился на себя за эти наблюдения. Минхо же действовал тоньше. Он перестал быть просто раздражителем. Он начал заботиться. Так, словно это была самая естественная вещь в мире. Однажды во время ливня, когда зонт Сынмина сломался, и тот стоял под козырьком, Минхо молча подошел сзади, сунул ему в руку свой зонт и ушел. Просто ушел, мокнув под дождем, даже не обернувшись. Сынмин сжимал черную ручку зонта так сильно, что побелели костяшки. Он вернул его на следующий день, не сказав ни слова. Минхо тоже промолчал, но на его лице впервые не было привычной насмешливой улыбки. Он просто взял зонт, кивнул и ушел на урок. *** Та апрельская пятница выдалась на редкость хорошей. Воздух прогрелся почти по-летнему, но без той душной тяжести, от которой хочется спрятаться в тени. Солнце висело низко, золотистое и щедрое, и тянуло в открытые окна запахами молодой листвы, нагретого асфальта и чего-то сладкого — то ли сакура начала цвести на аллее перед главным корпусом, то ли просто весна окончательно сошла с ума. Сынмин вышел из класса после пятого урока, и первое, что ударило по ушам — возбуждённый гул у окна в конце коридора. Три девчонки из параллельного класса перешёптывались так громко, будто хотели, чтобы их услышала вся школа. — Серьёзно, говорят, его в медпункт отправили. — А я видела! У него щека в крови была. — Представляешь, он просто заступился за того мелкого. А эти двое с обеих сторон локтем заехали. — Ли Минхо? В драке? Да он же никогда... Сынмин сделал вид, что не слышит. Достал телефон, проверил сообщения. Ничего важного. Опустил руку и пошёл дальше, чеканя шаг по натёртому паркету. Он не думал об этом. Правда. Думать о Ли Минхо у него не было ни времени, ни желания. Пусть разнимает драки, получает по лицу, валяется в медпункте — какое ему, Сынмину, дело? Они даже не друзья. Они — две случайные переменные в уравнении школьной жизни, которые иногда пересекаются в самых неподходящих местах. Но мозоль на пятке от новой обуви напоминала о себе с каждой минутой всё настойчивее. Сначала просто неприятно, потом — ноюще, потом — так, что каждый шаг отдавался маленьким ударом тока. К концу пятого урока Сынмин понял: до дома он не дойдёт, если не заклеит это чёртово место. Медпункт находился в старом крыле, куда редко заглядывали ученики. Там пахло йодом, чистотой и тишиной — той особенной тишиной, которая бывает в местах, где люди либо лечатся, либо прячутся от уроков. Сынмин относил себя к первой категории. Дверь была приоткрыта, и он вошёл без стука — в конце концов, медсестра уже ушла домой, дежурство давно закончилось, здесь никого не должно было быть. И замер. Сынмину потребовалась доля секунды — меньше одного вдоха — чтобы запечатлеть картину целиком, до мельчайших деталей, как если бы он готовился к экзамену по анатомии и композиции одновременно. Лучи заходящего солнца падали из высокого окна, создавая эффект софита на сцене. На белой кушетке, чуть раскинувшись, сидел Минхо. Он откинул голову назад, прикрыв глаза, и оперся руками по бокам от себя, как трон. Поза была расслабленной, почти небрежной, но от этого не менее царственной. Солнечный свет играл в его темных, с рыжим отливом на солнце, волосах, превращая их в расплавленную медь. Он увидел всё: длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, легкую царапину, пересекающую правую щеку, и начинающий темнеть синяк на виске. Рубашка с коротким рукавом была небрежно накинута поверх белой футболки, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Даже сейчас, побитый и усталый, он был несправедливо, вызывающе красив. Ким просто выдохнул и, заставив себя отвести взгляд, прошел мимо, к стеклянному шкафчику с медикаментами. — Игнорируешь? — голос Минхо прозвучал лениво, с хрипотцой. Глаз он так и не открыл. — А здороваться у нас в школе уже не учат, Ким? — У нас в школе учат не лезть в драки, но ты, видимо, прогулял и этот урок, — Сынмин даже не обернулся, открывая дверцу шкафа. Внутри пахло спиртом и бинтами. — И остальные, судя по твоей успеваемости, тоже. Минхо издал короткий смешок, больше похожий на выдох. Он наконец приоткрыл глаза и скосил их в сторону спины Сынмина. Пиджак школьный нараспашку, идеально сидящие по фигуре брюки, темно-каштановые волосы — всё, как всегда, вылизано до состояния фарфоровой куклы. Красивая, колючая кукла. — Не ворчи, малыш, — протянул Минхо, наслаждаясь тем, как напряглись плечи Сынмина от этого обращения. — Я не дрался. Я разнимал. Это социально-полезная деятельность. — Социально-полезная деятельность — это убраться в классе, а не подставлять лицо под чужой локоть, — Сынмин нашел наконец рулон пластыря и резко развернулся. Теперь он смотрел прямо на Минхо. — Здесь есть перекись, — процедил он, кивая на столик у кушетки. — Воспользуйся. Инфекцию занесешь, герой. — Не вижу, — соврал Минхо, снова закрывая глаза и укладывая голову на плечо. — У меня, кажется, сотрясение. В глазах двоится. — Никакого сотрясения у тебя нет, зрачки в норме. — Ого, ты прям настоящий врач. Может, поможешь пациенту? Сынмин поджал губы. Это была провокация. Очередная. Минхо просто развлекался, умирая от скуки в этом пропитанном солнцем кабинете. Но была и другая правда — царапина действительно кровоточила, а синяк на виске выглядел болезненно. И хитринка в голосе Минхо сейчас почему-то звучала не так едко, как обычно. Скорее… устало. — Если я тебе помогу, ты заткнешься и оставишь меня в покое? — резко спросил Сынмин, ставя пластырь обратно на столик. — Даю слово Ли Минхо — Это слово ничего не стоит. Но Сынмин уже взял со стеклянной полки пузырек с перекисью и коробку с ватными шариками. Он приблизился к кушетке, и только сейчас, нависая над Минхо, осознал, насколько это… странно. Обычно их стычки происходили на безопасном расстоянии. Сейчас же он чувствовал тепло, исходящее от чужого тела, запах уличного асфальта, пыли, хвойного геля для душа и едва уловимую железную ноту крови. Минхо послушно поднял голову, подставляя лицо. Их глаза встретились. Взгляд Минхо был темным, глубоким и совершенно не похожим на взгляд забияки. Он изучал. — Держи, — Сынмин смочил ватку и, прежде чем передумать, быстрым, скупым движением приложил ее к царапине. Минхо даже не дернулся. Только уголок его губ дернулся вверх в тени довольной улыбки. Сынмин старался действовать грубо, чтобы не выдать своего странного волнения, но когда кожу под пальцами пришлось придерживать, хватка вышла почти нежной. — Больно? — спросил он, и его собственный голос показался чужим. — Нет, — выдохнул Минхо. — Приятно. Продолжай. Сынмин дернулся и хотел отойти, но Минхо вдруг цепко, словно поймав момент, перехватил его запястье. Не больно, но стальной хваткой, исключающей бегство. — Ты спешишь, Ким Сынмин, — сказал Минхо. Его лицо было слишком близко. Сынмин мог пересчитать его ресницы. — А ведь я можно сказать, пострадал. — Боже, что за бред. Ты просто ищешь внимания. Как всегда. — Разве я когда-нибудь искал чье-то внимание, кроме твоего? Повисла тишина, наполненная весенней духотой и стуком двух сердец. Сынмин почувствовал, как его щеки предательски теплеют. Всё это время. Все эти «милый, скучал?», все язвительные шутки во время школьных перекличек, когда Минхо специально вставал рядом… Это было не просто хулиганство. — Отпусти, — потребовал Сынмин, но голос сорвался. — Сначала доделай свою работу, — Минхо отпустил его руку, давая свободу, и тем самым обезоруживая еще сильнее. — Или уходи. Ты ведь у нас правильный мальчик. Нечего тебе с таким, как я, возиться. Это было то самое «слабо», на которое Сынмин велся всегда. Только обычно оно подавалось под соусом учебы («тебе слабо решить эту задачу, Ким?»), а сейчас — под соусом человечности. Сынмин, вопреки логике, не ушел. Он снова взял ватку, уже чистую, и осторожными, плавными движениями начал обрабатывать царапину от начала и до конца. Его темные глаза были сосредоточены. Пальцы едва касались горячей кожи щеки Минхо, скользили по линии скулы, и Минхо замер, боясь спугнуть этот момент. Солнце медленно ползло по полу, укорачивая тени. В тот день они не сказали больше ни слова. Сынмин, закончив, просто взял свой пластырь и вышел, так и не заклеив мозоль. Минхо, оставшись один, дотронулся до обработанной царапины и усмехнулся в потолок. Лед тронулся.