Милый, заткнись и поцелуй

Настоящий разговор случился на исходе мая, в один из тех душных вечеров, когда солнце уже село, но асфальт всё еще дышал жаром. Сынмин задержался в школе после собрания совета старшеклассников. Он вышел через задний двор, где обычно никого не было, только старый турник да тень от спортзала. Минхо сидел прямо на траве, прислонившись спиной к сетке ограждения футбольного поля. Рядом валялся школьная рубашка. Футболка прилипла к телу, волосы взмокли после тренировки, но он даже не собирался идти в раздевалку. — Тебя не учили, что сидеть на холодной земле вредно для почек? — Сынмин подошел и встал над ним, скрестив руки на груди. — Меня многому не учили, — философски заметил Минхо, срывая травинку. — Посиди со мной. — Здесь грязно. — Ким, ради бога. Сними свой пиджак и просто сядь. Весна на дворе. Ты что, никогда не смотрел на заходящее солнце? Сынмин колебался ровно три секунды. Затем, вздохнув так, будто делал величайшее одолжение, он стянул пиджак и аккуратно присел рядом. Тепло от земли тут же начало просачиваться сквозь ткань брюк. Пахло свежескошенной травой. — Я не враг тебе, Сынмин-и, — вдруг сказал Минхо без привычного ехидства. — Ты это знаешь? — Я никогда не считал тебя врагом, — сухо ответил Сынмин, глядя в темнеющее небо. — Враги — это когда есть цель уничтожить. У тебя цель была… другая. — Какая же? — Залезть мне под кожу. Минхо усмехнулся и наклонился ближе. Их плечи соприкоснулись. Сынмин не отодвинулся. — Я просто хотел твоего внимания, — голос Минхо звучал низко, почти интимно в этой вечерней тишине. — Ты такой зацикленный на своих книжках, на этом спорте, на идеальных оценках. Я был уверен, что ты даже не замечаешь меня. — Тебя невозможно не заметить, — выпалил Сынмин и тут же пожалел, потому что глаза Минхо полыхнули торжеством. — Правда? Я для тебя заметен? — Ты шумишь больше всех в школе, — Сынмин попытался вернуть себе невозмутимый тон, но щеки предательски горели. — Твои рыжие волосы видно с другого конца коридора. И эта привычка везде опаздывать... — Сынмин-а, — протянул Минхо, и его ладонь легла поверх руки Сынмина, лежащей на траве. — Заметен, значит. Сынмин замер. Ладонь у Минхо была сухая, горячая и немного шершавая от турников. Прикосновение обожгло сильнее майского солнца. Он одернул руку, но не чтобы убежать, а чтобы перевернуть ее, подставив ладонь под чужую. Осторожное, неуверенное касание пальцев. — Ты сводил меня с ума всё это время, — прошептал Минхо, переплетая их пальцы. — А я выводил тебя... — Это было взаимно, — Сынмин наконец позволил себе улыбнуться. Не язвительно, а мягко, одними уголками губ. — Ты невыносим, Ли Минхо. — А ты колючий, Ким Сынмин. Но я, кажется, уже привык. *** То, что началось на школьном стадионе, превратилось не в слюнявую мелодраму, а в их личную, странную, язвительную и безумно нежную вселенную. В школе они ничего не афишировали. Сынмин по-прежнему ходил с идеальной осанкой, отвечал на уроках лучше всех и резал правду-матку каждому, кто лез не в свое дело. Минхо по-прежнему опаздывал, прогуливал физкультуры, чтобы посидеть на трибуне и наблюдать за Сынмином на беговой дорожке и разнимал драки. Но если раньше они шипели друг на друга, то теперь… — От одного вида твоего туго затянутого галстука, задыхаюсь, — заявил Минхо, подходя к шкафчику Сынмина перед первым уроком. И поправил его. Медленно, завязывая узел заново. Пальцы задержались на воротнике рубашки. Сынмин покраснел. — Ты мог бы просто сказать словами. — А так веселее, — в ухо прошептал Минхо, и Сынмин вздрогнул всем телом. — Отвали, — прошипел он, но руку не убрал. Толкнул Минхо в плечо, но тот не сдвинулся и на миллиметр. — Сильный, — констатировал старший с довольной улыбкой. — Мне нравится. Идиотизм. Чистой воды школьный идиотизм. Но у Сынмина внутри включались все фейерверки мира. Обработка ран Минхо стала их ритуалом. „Спасибо, что не рутиной”— думал Сынмин. Больше всего Сынмину запомнился второй случай в медпункте, когда они уже были вместе. Снова драка. На этот раз глупая. Какой-то парень из параллельного класса оскорбительно высказался о «ботаниках из совета школы», намекая на Сынмина. Минхо, услышав это, не смог смолчать. Слово за слово, и вот он уже сидел на той же самой кушетке, что и в первый раз, но теперь с разбитой в кровь костяшкой, губой и щекой. Сынмин влетел в медпункт с пылающими от гнева глазами. — Ты идиот! — рявкнул он, хлопая дверью. — Вроде взрослый, а ведешь себя как ребенок! Из-за какого-то придурка... — Он оскорбил тебя, — просто сказал Минхо, даже не оправдываясь. На щеке красовался синяк, а на губе ссадина, но взгляд был твердым. — Я не мог иначе. — Мог. — голос Сынмина дал трещину. Он уже рылся в аптечке дрожащими от злости и страха пальцами. — Мог просто пройти мимо! Мне плевать, что обо мне говорят, ясно тебе? — Зато мне не плевать. — Будешь так продолжать — твое лицо превратится в сплошной синяк. А ты знаешь, как я отношусь к своей собственности. Минхо замер. Его глаза расширились. Уголок губ дёрнулся. — Собственности? Сынмин не ответил, сосредоточенно прижимая ватку к губе. Но его уши горели огнем. — Сынмин, — Минхо перехватил его запястье. — Ты назвал меня своей собственностью. — Я сказал «сплошной синяк», — поправил его Сынмин, пытаясь вырвать руку. — Отпусти, я не закончил. — Закончил. Теперь поцелуй меня. — У тебя губа разбита. Инфекцию занесу, нельзя. — Тем более надо дезинфицировать слюной. Сынмин так и застыл с открытым ртом. Потом медленно наклонился и поцеловал Минхо в уголок губ — туда, где не было раны. Легко, быстро, как колибри клювом коснулась цветка. — Вот. Теперь ты продезинфицирован. Следующий раз, когда придешь побитым, будешь сам обрабатывать. Минхо смотрел на него с таким выражением, будто Сынмин только что подарил ему луну с неба. — Ты невыносим, — прошептал он. — Я знаю, — Сынмин наконец улыбнулся. По-настоящему, открыто. И мир перевернулся. Сынмин резко выдохнул, опускаясь на стул рядом с ним. Влажной салфеткой он начал осторожно смывать кровь с разбитых пальцев. На этот раз он не стеснялся. Его движения были уверенными, заботливыми, почти собственническими. Минхо зашипел, когда спирт защипал рану. — Терпи, — проворчал Сынмин, но его плечи расслабились. — Ты невозможный человек. — Знаю, — Минхо улыбнулся разбитой губой, и от этой улыбки у Сынмина защемило сердце. — Дурак, — Сынмин склонился и легонько, почти невесомо, дунул на обработанную кожу, чтобы унять жжение. Минхо поднял здоровую руку и заправил выбившуюся прядь темно-каштановых волос Сынмина за ухо. — Твой, — тихо сказал он. И в этом слове было всё. Обещание, признание, прощение. Сынмин поднял на него взгляд. Капризный, язвительный, острый на язык Сынмин, который никогда никого не подпускал близко, сейчас смотрел на школьного хулигана так, будто тот был самым драгоценным существом во вселенной. Нагнувшись, он ещё раз коснулся губами уголка не разбитой части губ Минхо. Осторожно, почти невесомо. — Только попробуй еще раз влезть в драку, — прошептал он в эти губы. — Я тебя сам убью. — Договорились, — выдохнул Минхо, отвечая на поцелуй. За окном медпункта сгущались весенние сумерки, теплые и густые, а в кабинете, пропахшем лекарствами, двое подростков учились любить друг друга по-настоящему, принимая все ссадины, царапины и острые углы. И казалось, что впереди у них целая жизнь.