Наследник семейства кошачьих

После своего первого дня рождения Фудэко начала уверенно подниматься на ноги. В обычных семьях этот этап сопровождается громким смехом, подбадриванием родителей и первыми падениями с плачем. Но в бамбуковом доме все было иначе. В бамбуковом доме тишина была не пустотой, а живой материей. Она струилась между бумажными перегородками-сёдзи, впитывалась в старое дерево и замирала в складках кимоно. Для Фудэко мир не гремел — он шелестел и вибрировал. Няня, чьи пальцы пахли сушеной лавандой и мелом, надевала на пухлые ножки девочки таби. Мех внутри был настолько густым, что Фудэко казалось, будто она ступает не по циновкам, а по облаку. Это была первая наука: мир не должен знать о твоем присутствии. Фудэко вцепилась крошечными пальцами в резной край комода. Дерево под рукой ощущалось прохладным и надежным. В трех шагах от неё Нацуме, в облике крупного калико-кота, замер статуей. Его желтые глаза с вертикальными зрачками не мигали. Он не звал её, не протягивал руки, как это делают люди в деревне. Он ждал. Девочка отпустила опору. Воздух вокруг неё словно стал плотнее. Таби коснулись татами с едва слышным «фш-ш». Ни скрипа половиц, ни хлопка ладоней. На третьем шаге лодыжка дрогнула. Земное притяжение потянуло её вниз, в пугающую пустоту. В ту же секунду рыже-черное пятно метнулось наперерез. Фудэко не ударилась. Она погрузилась в густую, теплую шерсть, пахнущую солнцем и древесным дымом. Прежде чем она успела испугаться или закричать, мех под ней изменился, превратившись в мягкую ткань мужского хаори. Нацуме перехватил её в воздухе, прижимая к груди. Он не сказал «молодец». В этом доме слова считались слишком грубым инструментом для выражения любви. Вместо этого он прижал свою щеку к её макушке. Фудэко почувствовала, как по его груди прошла едва заметная вибрация — он не смеялся, но его сердце билось в такт её восторгу. Когда он отстранился, его глаза уже снова были холодными и строгими, но уголок губ, едва заметно дрогнувший вверх, сказал ей больше, чем тысячи слов.