Дверь в Везде

Тишина тронного зала взорвалась не звуком, а ослепительной вспышкой чужого разума. Это было осанвэ Майрона — теперь уже не осторожное и приоткрытое, а распахнутое настежь, торжествующее и беспощадное в своей истине. Перед взором Феанаро, словно выжженное на сетчатке, пронеслось воспоминание, ставшее залогом этой великой игры. Он увидел их обоих — Мелькора и Майрона, в час редкого отдыха, когда мрак Ангбанда отступал перед хмельным беспутством. Они возлежали на широком ложе, полуобнаженные, среди разбросанных мехов и пустых кубков. Вино и азарт спора разожгли их сущности. — И ты не убедил в своем пути того потенциального бунтаря? — насмешливо бросал Майрон, и в его голосе слышался вызов. — Тебе не хватило логики, учитель! Вот я бы — смог! Моргот отвечал ему громовым, пьяным смехом, в котором сквозило высокомерие древнего бога: — Ты много мнишь о себе! Если бы ты мог убедить того нолдорского гордеца в моем величии, то ты был бы достоин моего трона и короны больше меня... Клянусь Пустотой! Но с этой задачей и Эру не справится... Видение погасло, оставив Феанаро в оцепенении. Он перевел взгляд на Майрона. Тот стоял, натянутый как струна, и в его осанке больше не было и тени рабской покорности. Он смотрел прямо на своего господина, и в этом взгляде читалось требование расплаты по долгам. — Трон и корона мои, Мелько, — голос Майрона прозвучал звонко и чисто, как удар молота о наковальню. — Ты Пустотой клялся. Она спросит с тебя сейчас. Феанаро, все еще оглушенный увиденным, смотрел, как колоссальная фигура на троне пришла в движение. Мелькор медленно, словно через силу, начал подниматься. Его доспехи стонали, а Камни в короне вспыхнули с новой, тревожной силой. Великий Враг, чье слово было законом для легионов, теперь сам оказался в тисках собственной клятвы, данной в минуту хмельной гордыни перед лицом Того, Кто Ничего Не Прощает. Моргот встал во весь рост, нависая над ними, но его движения были лишены прежней уверенности — Пустота, которой он присягнул, уже начала взимать свою цену. Корона с грохотом ударилась об обсидиановые плиты, высекая искры. Моргот, лишенный своего величия, обернулся клубящейся антрацитовой тучей; яростный вихрь пронесся по залу, гася факелы и сокрушая тяжелые стяги, пока не скрылся в глубине черных коридоров, оставив после себя лишь запах озона и горелого камня. Майрон даже не посмотрел ему вслед. Он медленно, с кошачьей грацией, поднялся по ступеням и опустился на массивный трон. Его движения были исполнены спокойствия того, кто берет принадлежащее ему по праву. Он небрежно повел рукой, и у ног Феанаро из самого воздуха соткались инструменты: тонкие зубила, зажимы и молоты, рукояти которых были идеально подогнаны под руку мастера. — Выколупывай их, — бросил он, указывая подбородком на валяющуюся в пыли железную корону. — А этот мусор потом в камин закинь. Я себе поизящнее сковал. На челе нового Хозяина Ангбанда, проступая сквозь кожу, материализовался венец — тонкое, прихотливое плетение из чистейшего золота, чьи изгибы напоминали застывшее пламя. В нем не было грубости Моргота, лишь холодное совершенство формы. Феанаро стоял неподвижно, глядя на брошенное железо, в котором все еще полыхали Сильмариллы. Его руки, привыкшие к тяжести молота, непроизвольно сжались. Он медленно опустился на одно колено — не перед Майроном, а перед своим творением, которое наконец оказалось на расстоянии вытянутой руки. — Ты отдал мне их так просто, — голос Феанаро был хриплым, лишенным прежней язвительности. — Превратил величайшую ценность этого мира в разменную монету для своего пари. Он взял в руки зубило, и металл отозвался привычным холодным теплом. Эльф посмотрел на Майрона, восседающего на троне, и в его глазах отразилось сложное чувство — смесь омерзения к этой новой власти и болезненного восхищения тем, как легко этот Майа перешагнул через своего бога. — Ты называешь это железо мусором, но оно держало в плену мой свет долгое время. Я достану их, Майрон. И я сделаю это с величайшей тщательностью. Но не думай, что, швырнув их к моим ногам, ты купил мою благодарность. Он приставил острие инструмента к месту, где железо плотно обхватывало первый камень, и нанес короткий, точный удар. Звон металла разнесся по притихшему залу. — Ты получил свой трон. Я получу свои Камни. Наша «дружба», рожденная из этой грязи, закончится в ту секунду, когда последний Сильмарилл окажется в моей ладони. Ты действительно думаешь, что сможешь удержать меня здесь без цепей, когда я буду вновь владеть своим светом? Майрон на троне подпер подбородок рукой, наблюдая за каждым движением эльфа. В свете Сильмарилла, который Феанаро сжимал в ладони, его лицо казалось высеченным из мрамора и тени. — Держать? Тебя? — Майрон тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли угрозы, лишь холодная рассудительность. — Ты, кажется, уже убедился, что я не дурак. Он плавно сменил позу, удобнее устраиваясь на огромном сиденье, которое теперь выглядело для него почти впору, в отличие от избыточной массивности Моргота. — Ты сам реши. Буду я воевать на два фронта... С тобой и с тем, кто скован клятвой Пустоты и отдал власть. Но в клятве не было сказано, что он не попытается отобрать её обратно. Майрон сделал паузу, давая Феанаро прочувствовать вес этих слов. Затем его облик дрогнул, и он снова явил свою солнечную, первозданную ауру, которая на мгновение разогнала вековую гарь тронного зала. — Или я обрету в тебе союзника. Хотя бы потому, что обе мои половины — и он указал на золотистое сияние, смешанное с темным величием, — это равноценные части меня. В то время как там... — он небрежно кивнул в сторону зияющего провала дверей, куда унесся Моргот, — кроме тьмы уже ничего не осталось. Феанаро замер над истерзанной железной короной. Нолдо медленно выпрямился, сжимая камень. Свет Сильмарилла просачивался сквозь его пальцы, подсвечивая изнутри шрамы и ожоги на коже. Он посмотрел на Майрона, который сидел на троне, окруженный мерцанием своей двойственной ауры — тоскливым золотом Валинора и тяжелым багрянцем Ангбанда, воплощая собой одновременно и прошлое в кузнях Ауле, и нынешнее падение. — Союзника? — Феанаро коротко и горько рассмеялся, глядя на то, как солнечный свет в облике Саурона борется с наступающими тенями зала. — Ты хитрее своего учителя. Он повернул Сильмарилл, наблюдая, как его лучи дробятся на золотом венце Майрона. — Он хотел сломать мою волю, ты же предлагаешь ей пищу. Ты показал мне свою солнечную половину не для того, чтобы я тебе сочувствовал, а чтобы я понял: ты — не чистая тьма. Феанаро снова опустился к короне Моргота, принимаясь за второй камень. Удары зубила стали резче, злее. — Но ты предлагаешь мне союз не из любви, а из страха, — голос Феанаро был полон горького прозрения. — Ты выгнал одного зверя, чтобы занять его логово, и теперь тебе нужен кто-то, кто поможет удержать дверь. Ты хочешь, чтобы мой свет освещал твой новый порядок, потому что твоя собственная «солнечная половина» слишком слаба, чтобы справиться с той бездной, которую ты разбередил. Он вытащил второй камень и на мгновение прижал его к груди, там, где под рубахой еще ныли следы ожогов. — Если ты хочешь, чтобы я был твоим союзником против него, то называй вещи своими именами: тебе нужен не мастер, тебе нужен соучастник в твоем бунте против Пустоты. Что ж, Майрон. Посмотрим, как долго ты сможешь балансировать между своим золотым светом и той бездной, которую ты только что оседлал. Он с силой вогнал инструмент под оправу последнего камня. Железо треснуло. — Ты прав в одном: Мелько не успокоится. И Пустота, которой он клялся, будет гнать его назад, к этой короне. Если ты думаешь, что я стану твоим щитом только потому, что ты вернул мне мои побрякушки, ты ошибаешься. Но если ты предлагаешь мне место, где я смогу встретить его лицом к лицу, когда он вернется... и если твой план включают в себя его окончательное уничтожение... Феанаро выпрямился, держа в руках все три Сильмарилла. Зал Ангбанда наполнился таким сиянием, какого не видел со времен сотворения мира. — Тогда я посмотрю на твою игру. Но не называй меня союзником, Майрон. Я — соучастник твоего мятежа. И если твой «золотой венец» когда-нибудь начнет давить мне на плечи так же, как его железный обруч, я сам выколупаю тебя из этого трона. Саурон негромко рассмеялся, и этот смех, лишенный злобы, странно отозвался в сводах зала, еще хранивших отзвуки ярости Моргота. — Ну, мой трон себе ты точно не хочешь, — он обвел рукой пустой зал и застывшую в тенях стражу. — Феанаро — погонщик орков и балрогов, три ха-ха. Это зрелище было бы забавным, но совершенно лишенным смысла. Он поднялся с трона, и золотое сияние его нового венца на мгновение затмило блеск Сильмариллов в руках эльфа. Саурон смотрел на пленника — теперь уже бывшего — с интересом мастера, который закончил самую сложную деталь своего механизма. — Но сейчас иди к своим. Я прикажу подать тебе коня и плащ. Тебе не стоит возвращаться к братьям и сыновьям в обрывках рубахи и со следами кандалов. Это повредит твоему облику триумфатора. Саурон медленно спустился по ступеням, остановившись в нескольких шагах от Феанаро. Он больше не давил своей волей, позволяя эльфу в полной мере ощутить тяжесть и тепло вновь обретенных Камней. — А потом я приду к вам на военный совет, — продолжил он, и в его голосе проступила деловитость стратега. — Поговорим. О перспективах. Как мой дворцовый переворот меняет расклад и что будет дальше. Твоим лордам придется привыкнуть к мысли, что у Ангбанда сменился не только хозяин, но и правила игры. Феанаро молча убрал Камни в складки изорванной одежды, прижимая их к самому сердцу. Он чувствовал, как их свет пробивается сквозь пальцы, возвращая ему силу, которую, казалось, навсегда выпила тьма этой цитадели. Он посмотрел на Саурона — величественного, двуликого, восседающего на обломках старого мира. — Ты придешь в мой лагерь, — констатировал Феанаро. — Ты рискуешь, Майрон. Мои сыновья не так склонны к философским беседам, как я, и их клятва всё еще горит в их крови. Но я дам тебе это право. Приходи. Я хочу послушать, как ты будешь объяснять свободным эльдар, что один деспот лучше другого только потому, что он умеет улыбаться и ценит изящество золота. Он развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Тяжелые створки ворот тронного зала медленно разошлись перед ним, открывая путь к свободе под присмотром нового Властелина. * * * Феанаро выехал из врат Ангбанда на мощном вороном коне, чей шаг был тяжел и уверен, словно зверь чувствовал на себе волю нового хозяина цитадели. Темный плащ, подбитый серым мехом, скрывал израненное тело эльфа, но не мог приглушить ослепительное сияние, что исходило от его груди. Три Камня горели так ярко, что орки, стоявшие в дозорах на склонах Тангородрима, в ужасе закрывали глаза и вжимались в расщелины скал. В лагере нолдор воцарилась мертвая тишина, когда одинокий всадник показался на горизонте. Первыми его встретили сыновья. Маэдрос, чье лицо еще хранило следы недавних сражений, рванулся вперед, но замер, не смея подойти ближе. За его спиной Куруфин и Келегорм схватились за рукояти мечей, не понимая, видят ли они своего отца или очередной морок Врага. — Ты жив... — прошептал Маэдрос, и его голос сорвался. Феанаро осадил коня в самом центре лагеря. Он откинул капюшон, и свет Сильмариллов залил лица его воинов, вырывая их из сумерек Дор Даэделот. В этом свете эльфы увидели не сломленного пленника, а короля, который прошел сквозь пекло и вынес из него свою судьбу. — Отец! — Маглор шагнул к стремени, всматриваясь в осунувшееся, бледное лицо Феанаро. — Мы готовились к последней битве, мы думали, что ты пал под бичами балрогов... Как ты вырвался? Феанаро медленно сошел на землю. Он положил руку на плечо старшего сына, и Маэдрос вздрогнул от того жара, что исходил от его пальцев. — Моргота больше нет на троне, — произнес Феанаро, и слова его разнеслись по лагерю, заставляя воинов замереть в изумлении. — В Ангбанде сменилась власть, и тот, кто теперь называет себя его хозяином, вернул мне то, что принадлежит нашему роду. Он распахнул плащ, являя три Камня во всем их грозном величии. Клятва, дремавшая в сердцах его сыновей, отозвалась болезненным, торжествующим звоном. — Но не спешите радоваться, — Феанаро обвел сыновей суровым взглядом. — Мы получили Камни, но цена им — наше соучастие в игре, которую затеял Майрон. Он придет сюда, на наш совет. Готовьтесь встретить гостя, которого вы привыкли ненавидеть, ибо теперь его враг — это наш враг, а его предательство — наш единственный шанс удержать этот свет. * * * Внутри шатра совета все озарялось яростным, неземным сиянием Сильмариллов, которые Феанаро положил на походный стол. Маэдрос запер полог и встал у входа, его лицо было бледным и напряженным. Остальные братья теснились рядом, не сводя глаз с отца и с камней, которые они уже не надеялись увидеть в этой жизни. — Говори, отец, — тихо попросил Маэдрос. — Как ты выжил и почему Гортхаур отпустил тебя с таким сокровищем? Мы должны знать правду, какой бы черной она ни была. Феанаро тяжело опустился на резной стул и положил израненные руки на столешницу, рядом с Камнями. — Тот, кого мы знали как слугу, больше не служит, — начал он, и в его голосе проступила усталость, которую он скрывал перед войском. — Майрон совершил то, на что не хватило смелости ни у одного из нас. Он низверг своего бога. Не мечом, не огнем, а договором, который Мелько по глупости скрепил клятвой Пустоты. Он кратко и емко пересказал им сцену в тронном зале: пьяный спор, клятву и то, как Моринготто, связанный собственной гордыней, был вынужден швырнуть корону к ногам своего Майа. Сыновья слушали, затаив дыхание; Куруфин непроизвольно сжал рукоять кинжала, а Маглор прикрыл глаза, словно пытаясь осознать масштаб случившегося. — Но это не всё, — Феанаро взглянул на сыновей, и его взор стал жестким. — Чтобы это свершилось, я должен был стать инструментом. Майрон потребовал от меня невозможного: я должен был искренне, в самой глубине души, признать величие Мелькора. Я должен был выкорчевать свою ненависть и заменить её уважением бунтаря к бунтарю. Именно это было ставкой в его споре с Морготом за корону. И я сделал это. Своей волей я извратил свою суть, чтобы Мелько увидел в моем разуме отражение самого себя и поверил, что Майрон сотворил чудо — покорил мой дух. И Моргот проиграл спор. И трон. По шатру пронесся сдавленный шепот. Келегорм выругался, отвернувшись к стене. — Ты... ты пустил его в свои мысли? — Маэдрос смотрел на отца с ужасом. — Ты взрастил в себе любовь к убийце деда? — Не любовь, Маэдрос. Понимание, — отрезал Феанаро. — Грязное, ядовитое родство двух разрушителей. Без этой искры в моих мыслях Майрон не получил бы трон, а я — Камни. Теперь Мелько изгнан, он бродит в пустошах у Тангородрима как бестелесная ярость, скованный своей же клятвой. Но он вернется. А Майрон... Майрон теперь Хозяин Ангбанда. Он вернул нам Сильмариллы, потому что они ему не нужны — ему нужна власть и порядок, который он намерен выстроить на обломках хаоса своего учителя. Феанаро пододвинул один из камней ближе к сыновьям. — Он придет на совет не как проситель. Он придет как союзник, знающий все наши слабости. Он знает, что нам некуда деться, потому что за стенами Ангбанда теперь рыщет оскорбленный бог, который не знает пощады. Будьте готовы. Когда он войдет в этот шатер, не ищите в нем прежнего врага. Ищите в нем игрока, который уже выиграл партию у самого Творца Тьмы, и теперь собирается сыграть с нами. * * * Появление Саурона было обставлено с той извращенной театральностью, на которую был способен только он. Когда на горизонте показалась когорта балрогов, лагерь нолдор вскипел, как потревоженный улей, но огненные демоны не пошли в атаку. Они выстроились в стороне, встав неподвижной стеной из пламени и дыма, и их пустые глазницы были обращены не на эльфов, а вдаль, в сторону безмолвных пустошей, словно они ожидали удара из темноты. Сам Майрон подошел к шатру в одиночку. Воины нолдор заскрежетали зубами, а Келегорм едва не выхватил меч, когда увидел его облик. Саурон не пришел в своем истинном величии. Саурон принял личину Ольвэ — короля Тэлери. Те же серебристые волосы,, те же черты, та же благородная осанка, лишь в глазах светилась холодная насмешка. Это было безмолвное, бьющее наотмашь напоминание о крови на пристанях Альквалондэ, прозрачный намек на то, что «чистеньких» в этом шатре нет и те, кто мнят себя стороной Света, тоже по локоть в крови. Он вошел в шатер, проигнорировав направленные на него клинки, и сразу обратился к Феанаро, чей взгляд при виде этого облика стал темнее грозового неба. — Как ты думаешь, почему Мелькор не попытался отобрать у тебя Камни? Вне стен Ангбанда? — голос Саурона, обманчиво мягкий, разрезал тишину. — Почему не напал по пути? Почему не пробрался сюда, в лагерь, прямо сейчас, пока вы празднуете возвращение сокровища? Сыновья Феанаро переглянулись. Недоумение на мгновение вытеснило ярость. Действительно, Мелькор, даже лишенный трона, оставался Вала, чья мощь была неоспорима. Для него не составило бы труда скользнуть тенью в шатер и вырвать Камни из их рук. Но он медлил. — Ты хочешь сказать, что его держит та клятва? — хмуро спросил Маэдрос. — Или страх перед твоими плетьми? Майрон качнул головой, и серебристые волосы Ольвэ рассыпались по его плечам, подчеркивая кощунственность принятого облика. — Вы даже не представляете, в какой вы опасности, — произнес он, и в его тоне прорезалась пугающая серьезность. — И не от Моргота! Но вспомните: кто выпил Древа? Кто шел с ним рука об руку через пески? И где она сейчас? Он сделал паузу, видя, как тени ложатся на лица нолдор. — Вы знаете, что было в Ламмот? — вкрадчиво спросил он. Нолдор молчали. Про Ламмот они не знали ничего, но при упоминании той, что выпила свет Деревьев, по шатру прошел холодок. — Унголиант, — выдохнул Феанаро, и рука его невольно коснулась камней на столе. — Она была голодна еще в Валиноре. А выпив свет Деревьев и сокровища Форменоса, она стала... — Она стала тем, чего боится сам Мелькор, — перебил его Саурон. — В Ламмот она едва не сожрала его. Мой господин... бывший господин... спасся только благодаря воплю, на который примчались балроги. Сейчас она там, в пустошах, раздувшаяся от света и тьмы, и она чует ваши Камни. Она чует их острее, чем любой охотник. Мелькор не идет сюда не потому, что не хочет, а из страха снова стать целью для паучихи. Сейчас он один. У него нет легионов, нет огненных бичей — они подчиняются мне. Он знает: как только Сильмариллы окажутся у него, она почует... и придет за ним. И защитить его будет некому. Он кивнул в сторону замерших снаружи огненных демонов. — Она придет за светом, эльдар. Мои балроги стоят снаружи не для того, чтобы пугать вас, а потому что они — единственное пламя, способное хоть ненадолго задержать её паутину. Когда Унголиант придет за Сильмариллами, чтобы сожрать их. Нолдор замолчали, осознавая масштаб угрозы, и в шатре стало слышно, как тяжело дышит Келегорм. Мысль о древнем ужасе, жаждущем поглотить Сильмариллы, заставила их по-новому взглянуть на стоящую снаружи когорту огненных демонов. Ярость воинов сменилась холодным осознанием того, что за пределами круга света их ждет нечто гораздо более голодное, чем падший Вала. Паучиха, поглотившая свет Валинора, была здесь, где-то в темноте. Феанаро медленно поднялся, сверля взглядом облик своего родича. Его рука, до этого уверенно лежавшая на Сильмариллах, вдруг мелко задрожала, и он поспешно сжал пальцы в кулак. Гнев, который всегда служил ему опорой, сменился ледяным, липким ужасом, просочившимся в самую душу. Он посмотрел на Камни, чей свет теперь казался ему невыносимо беззащитным, как пульсирующее сердце на плахе. Осознание ударило его с силой молота: его величайшее творение, в которое он вложил весь свой гений и свет ушедших Деревьев, для этого существа было не сокровищем, а просто пищей. — Сожрать... — выдохнул он, и этот шепот прозвучал страшнее любого крика. — Мелькор... был вором. Он был осквернителем, он хотел сковать этот свет своей волей, сделать его частью своей короны, владеть им... В этом был смысл, понятный мастеру, пусть и ненавистный. Но она... Он резко обернулся к сыновьям, и те невольно отшатнулись от той яростной скорби, что полыхнула в его взоре. — Она хочет их сожрать, — повторил Феанаро, и в его глазах отразилось предчувствие конца самого бытия. — Вы понимаете? Она не придет сражаться за право обладания. Она не придет сражаться за право обладания. Она просто уничтожит их. Свет уйдет в ее чрево и не вернется никогда. Осквернение можно исправить, но небытие — нет. Он снова повернулся к Майа, и его лицо исказилось от невыносимой боли и гнева. — Ты говоришь, что она чует их. Что она идет не на бой, а на пир, — голос Феанаро окреп, становясь ломким и острым. — Вы слышите?! — выкрикнул он. — Мы привели их сюда, в эту ловушку! Мы сами зажгли маяк для той, что не знает ни законов, ни гордости, ни жалости. Если она коснется их, мир ослепнет навсегда. Феанаро впился взглядом в Саурона, в чьих глазах, скрытых личиной Ольвэ, плескалось холодное торжество. — Ты принес нам не только предупреждение, но и страх, — произнес он, и в его голосе смешались гнев и признание очевидного. — Ты говоришь, что без твоего огня мы — лишь приманка в этой пустоши. Что ты — наш единственный заслон от её голода, и без огня твоих балрогов... Но что должен сделать я, чтобы мой свет не стал последним завтраком этой твари? Какова цена той сделки, что ты пришел предложить? Чего ты хочешь на самом деле, Майрон? — Ты пришел не за союзом, — выцедил Феанаро. — Ты пришел, потому что сам боишься остаться в мире, который она превратит в пустую скорлупу, сожрав последний свет. Ты знаешь: если она поглотит Сильмариллы, она станет неостановимой. Она выпьет этот мир досуха, начав с моего сердца. Ты привел своих балрогов не из милости к нам, а потому что твой новый трон сгорит в ее паутине так же легко, как и наши шатры. И ты пришел предложить нам соучастие в защите этого света, потому что один ты её не остановишь. Феанаро оперся о стол, тяжело дыша, и Сильмариллы ответили на его волнение яростными вспышками, словно сами предчувствовали приближение бездонной пасти. Саурон мягко рассмеялся, и в этом звуке, исходившем от облика Ольвэ, послышался шелест сухого прибоя. — Моему трону паучиха не угрожает, — он позволил себе еще одну тонкую, лишенную тепла улыбку. — Она не интересуется тьмой. Она ест свет. Ей не нужны мои залы и мои рабы, мастер. Ей нужны только твои Камни. Феанаро застыл, впиваясь пальцами в край стола так, что дерево жалобно застонало. Гордость, еще недавно требовавшая изгнать Майа из лагеря, теперь боролась с ледяным расчетом. Он видел, как Саурон расставляет фигуры на этой невидимой доске, и каждая клетка была западней. — Но расклад такой, — Саурон обвел присутствующих спокойным взглядом стратега. — Ты хочешь Камни — и они у тебя. Мелькор хочет Камни и трон. Но трон у меня, а Камни под угрозой паучихи. Для защиты Камней от паучихи нужны балроги. Балрогами сейчас командую я. Пока я на троне, Мелькор к Камням не сунется. Если я дам вам балрогов, паучиха к вам не сунется. Но ты заметил тонкое место во всем раскладе? Вы имеете защиту и от Моргота, и от паука, только пока трон у меня. Смекаешь? Притом, мне твои Камни не надо. В шатре воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Маэдрос медленно опустил руку с рукояти меча, осознавая, в какую безупречную петлю их затянули. Феанаро же смотрел на Саурона, и в его глазах вспыхнуло горькое признание мастерства противника. — Ты привязал само существование моего Света к своему господству в Ангбанде, — голос Феанаро был подобен скрежету металла по камню. — Ты не просто предлагаешь союз. Ты заставляешь мой народ стать опорой твоему трону. Чтобы защитить Сильмариллы от поглощения, я должен желать тебе долгого правления и беречь твою жизнь пуще своей, ибо с твоим падением рухнет единственный заслон. Он подался вперед, так что свет Камней снизу вверх осветил его лицо, превратив его в грозную маску. — Ты рассчитал всё, кузнец теней. Ты отдаешь мне Камни, зная, что я сам принесу их в твою крепость или встану у её ворот, лишь бы не дать Унголиант коснуться их. Ты хочешь, чтобы Клятва, гнавшая нас через море, теперь заставляла нас охранять твой покой. Феанаро выпрямился, и в его осанке вновь проступило неистовое величие, но теперь оно было отравлено осознанием неизбежности. — Что ж, Майрон. Ты получил союзника. Пока челюсти этой твари щелкают во тьме, моя воля и твои бичи будут действовать заодно. Но не обольщайся: как только паучиха подохнет, а Мелькор окончательно сгинет в Пустоте, эта петля на моей шее превратится в повод для новой войны. Говори же свой план, Майрон. Как ты хочешь переиграть то, что не боится даже твоего господина? Как ты собираешься остановить голод, который не ведает преград? Как ты намерен использовать балрогов... сейчас? Саурон пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое, и в этом жесте сквозила уверенность хозяина положения. — Ну, для начала я приглашаю вас в крепость, — произнес он, и в его голосе проступила сухая практичность. — В чистом поле оборону строить — так себе идея. Камни Ангбанда надежнее полотняных шатров, когда навалится Тьма, которую нельзя пронзить взором. Он на мгновение замолчал, и его лицо исказилось в гримасе искренней досады. — Ну и порядок наведете. От орков у меня глаз дергается, тупые до ужаса твари... — пожаловался Саурон, и в этом признании послышалась усталость мастера, вынужденного работать с тупым резцом. — Они годятся лишь для грубой работы, но в настоящем деле от них только шум и вонь. Мне нужны те, кто понимает слово «дисциплина». Балроги держат периметр, сколько надо — столько и будут стоять. Пока я ими владею, паучиха не сунется сквозь их огонь. Но в поле реально неудобно, Феанаро. Вам нужны кузни, мне нужны союзники, способные мыслить. Феанаро долго смотрел на Сильмариллы, чей свет дробился в его зрачках. Он понимал, что Саурон прав в самом главном: Ангбанд сейчас был единственным бастионом в Эндорре, способным укрыть его сокровища от голода Унголиант. — Ты открываешь ворота тем, кто пришел их сокрушить, — произнес Феанаро, и в его голосе больше не было ярости, лишь холодная, звенящая решимость. — Ты впускаешь нас в свое логово, надеясь, что мы наведем порядок в твоем хаосе. Что ж, Майрон. Если тебе претит тупость твоих рабов, ты увидишь, на что способна воля нолдор. Мы войдем в твою крепость. Но не надейся, что стены Ангбанда сделают нас твоими подданными. Мы идем туда ради Камней. Он обернулся к сыновьям, которые всё еще сжимали рукояти мечей, глядя на личину Ольвэ. — Собирайте лагерь. Мы переносим наше пламя под своды черных скал. Раз балроги держат заслон... Мы не станем ждать, пока паутина накроет нас в этих песках. Саурон лишь тонко улыбнулся, принимая вызов, и отступил к выходу из шатра, давая эльфам дорогу