Дверь в Везде

Вопрос «как примирить нолдор с орками в тесном пространстве, чтоб сияющие витязи не порубили уродцев сходу» коварный Гортхаур решил с восхитительным изяществом. Когда войско нолдор вошло под своды цитадели, Саурон сразу же, с порога, повел Феанаро и его сыновей в те ярусы, куда Мелькор редко допускал даже своих доверенных слуг — в глубокие лаборатории, где в липком полумраке копошилось нечто, лишь отдаленно напоминающее живых существ. Саурон остановился у одного из чанов, поводя рукой над записями и наработками своего предшественника. Его голос звучал ровно, как у лектора, объясняющего сложную схему. — Ты ненавидишь их, — произнес он, кивнув на искаженных существ, в чьих глазах еще теплился ужас, не стертый пытками. — Но посмотри внимательнее, мастер. Мелькор не творил их из пустоты — он не способен созидать. Он лишь ломал, перекраивал и выворачивал то, что было создано Эру. Саурон приоткрыл осанвэ, короткими вспышками показывая Феанаро саму суть процесса трансформации: как светлую эльфийскую природу планомерно замещали ненавистью, как искажали плоть и память. Но среди этого хаоса боли Феанаро увидел тонкую, едва заметную нить — основу, которую не удалось уничтожить до конца. — Процесс потенциально обратим, — Саурон посмотрел Феанаро прямо в глаза. — Это была ошибка Мелькора — он считал, что разрушение абсолютно. Но если знать, как была наложена печать, ее можно снять. Нужно лишь время, мастерство и воля, которая сильнее страха. Феанаро замер. Его рука, уже готовая потянуться к мечу при виде очередного уродства, безвольно опустилась. За спиной его сыновья, видевшие ту же правду через раскрытое сознание Саурона, застыли в тяжелом молчании. Гнев на «тупых тварей» мгновенно сменился жгучей, почти невыносимой болью: в каждом из этих существ они теперь видели искалеченного сородича, брата или друга, потерянного и захваченного в плен. — Ты говоришь, что их можно исцелить? — голос Феанаро дрогнул. — Вернуть им прежний облик и суть фэа? — Я говорю, что это возможно, — подтвердил Саурон. — А пока они... вот такие. Злые псы на сворке любого, кто им погрознее прикажет. Хотите навести здесь порядок? Здравая идея. Но... делайте это как мастера, а не как палачи. Убивать тех, кого есть шанс исцелить? Это расточительство, которое я не могу себе позволить. И, думаю, вы тоже. Феанаро и феаноринги ушли из залов с чанами, но тяжелое знание об искалеченных сородичах теперь лежало на его плечах вторым слоем, сразу за Клятвой. Он понимал, что Саурон дал им эту надежду не из милосердия, а чтобы окончательно связать их руки: в стенах Ангбанда теперь были не только враги и сокровища, но и заложники, чье спасение зависело от стабильности нового режима. * * * Они снова беседовали в гостиной Саурона, рассевшись в креслах. Феанаро уселся в то самое, которое занимал и в первый раз. — Исцеление подождет, — суммировал Феанаро итог своих размышлений. Он в упор взглянул на Саурона. — У нас есть задача поважнее. Твоя паучиха — прекрасный сдерживающий фактор, она сторожит наши тылы, пока Мелькор боится стать ее добычей. Но он не будет вечно рыскать в тенях. Он Вала. Он вернется за своим, как только найдет способ обойти твой заслон или договориться с Тьмой. Маэдрос подошел ближе, его взгляд был сосредоточен на Сауроне. — Ты занял трон, Майрон, но твой учитель знает каждый камень в этом подземелье. Как ты намерен закрыть двери перед тем, кто их создал? Саурон подошел к столу, на котором лежали чертежи, и его пальцы быстро заскользили по пергаменту. Глаза его вспыхнули холодным, предвкушающим огнем. — Ангайнор, — произнес он, и само это слово заставило воздух в комнате завибрировать от древней силы. — Это работа моего первого учителя. Тебя он тоже учил, Феанаро. Ты помнишь легенды о цепи, в которую Валар заковали Мелькора в первый раз? Это металл, который невозможно разорвать, пока воля кузнеца держит замок. Он подался вперед, и свет ламп подчеркнул резкие тени на его лице. — Нам нужна ловушка из этого металла. Мы замаскируем её так, что он точно усядется. Мы замаскируем её под сам трон! Представьте: он возвращается, видит меня на своем месте, его ярость застилает ему взор. Он захочет сбросить меня, захочет вновь почувствовать под собой опору своего величия. И как только он коснется сиденья, Ангайнор сомкнется. Не снаружи, а изнутри самого трона. Кандалы прорастут сквозь его облик, пригвождая его к камню. Саурон замолчал, вглядываясь в лицо Феанаро, словно проверяя, готов ли тот к такой дерзости. — Но сначала нужно воссоздать формулу металла. Как Ауле это сделал? Это не просто сплав меди, серебра и золота, который они называют тилькалем. Там было нечто иное — вплавленная верность самой материи, которая не подчиняется хаосу. Давай думать, мастер. Вспомни те уроки в Мандосе, вспомни, как Ауле пел над наковальней, когда создавал оковы для того, кто предал их песню. Какая искра нужна, чтобы Ангайнор обрел свою хватку в этом оскверненном месте? Феанаро медленно провел рукой по гладкой поверхности стола. Идея поймать Вала в ловушку, созданную по заветам его собственного учителя, отозвалась в его сердце яростным азартом. Это было посягательство на основы миропорядка, вызов, достойный его гения. — Ауле использовал эссенцию самой земли, которая еще не знала порчи, — глухо произнес Феанаро. — Он брал твердость корней гор и податливость глубоких вод. Но здесь, под Тангородримом, всё отравлено присутствием Моринготто. Чтобы металл стал Ангайнором, он должен отвергать Мелькора на уровне самой своей сути. Нам нужен катализатор, Майрон. Что-то, что послужит якорем для воли Ауле в этом аду. Он посмотрел на Сильмариллы. Их свет был единственным, что осталось чистым в этой крепости. — Попробуем использовать свет Камней для закалки? — спросил он, и в его голосе прозвучало сомнение, смешанное с исследовательским интересом. * * * Саурон и Феанаро склонились над огромным верстаком в самой защищенной кузне Ангбанда. — Нам нужно воссоздать его до мельчайшей зазубрины, — произнес Саурон, очерчивая в воздухе контуры массивного седалища Моргота. — Он должен признать в нем свою собственность, почувствовать привычную тяжесть камня. Его гордыня станет нашей союзницей: он так жаждет вернуть свое положение, что не заметит подвоха в самой материи. Феанаро вертел в руках слиток темного металла, пробуя его на излом. Его глаза лихорадочно блестели — задача воссоздать творение Ауле в условиях искаженного мира поглотила его целиком. — Железо само по себе не удержит его, — Феанаро бросил слиток на наковальню, и тот отозвался глухим, мертвым звуком. — Чтобы это стал Ангайнор, в сплав нужно вплести само отрицание его власти. Нам нужен металл, который будет жаждать его пленения так же сильно, как он жаждет разрушения. Они начали работу над копией. Пока одни нолдор под присмотром Куруфина вытесывали из черного обсидиана основание, в точности повторяющее трон Моргота, сам Феанаро и Саурон колдовали над скрытым механизмом. Это была не просто механика: внутри каменного монолита они прокладывали жилы из воссозданного сплава, которые должны были сработать как капканы. — Он сядет, — шептал Саурон, помогая Феанаро направлять струю расплавленного металла в тончайшие каналы внутри камня. — И в этот миг мы замкнем цепь. Ангайнор не будет сковывать его руки снаружи — он прорастет сквозь него. Феанаро работал с яростью мастера, бросившего вызов богу. Каждое звено скрытых оков он закалял в ледяной воде, смешанной с солью слез его народа, вплетая в металл память о потерях и предательстве. Демонтаж старого трона стал отдельной, мрачной задачей, которую они выполняли под покровом глубокой ночи. Мелькор вложил в этот обсидиановый монолит слишком много своей тяжелой воли, и камень сопротивлялся, неохотно поддаваясь ударам инструментов. Феанаро лично направлял работу, следя за тем, чтобы каждый отколотый фрагмент был немедленно вынесен и скрыт, а пыль — тщательно выметена. — Этот трон стоял здесь как кость в горле мира. — произнес Феанаро, наблюдая, как Куруфин и Маэдрос убирают остатки основания. Саурон кивнул, помогая устанавливать копию на освободившееся место. — Он не заметит подмены, будем на то надеяться. — Саурон коснулся спинки нового трона, проверяя, совпадает ли угол наклона с тем, что был у оригинала. Когда копия наконец встала в пазы, вырубленные в скале, Феанаро замер, прислушиваясь к гулкому пространству зала. Трон выглядел устрашающе достоверно: те же сколы, те же темные прожилки, та же давящая аура власти. Даже запах запекшейся крови и старой копоти, который Майрон перенес со старого камня на новый, убеждал в подлинности. — Мы заменили его сердце, — тихо сказал Феанаро, отирая пот со лба. — Теперь Ангбанд — это капкан, который ждет того, кто жаждет свою власть обратно. Он посмотрел на потайной механизм, скрытый под плитами пола, и на мгновение коснулся рукояти рычага, спрятанного за декоративным выступом стены. Все было готово. — Смотри, — Феанаро указал на скрытый паз в спинке будущего трона. — Здесь будет точка схода. Если мы правильно рассчитаем натяжение, он сам захлопнет замок, когда откинется назад в порыве триумфа. Но выдержит ли твоя формула его ярость в первый миг? Саурон коснулся раскаленного камня, и его аура на мгновение вспыхнула солнечным золотом, вплавляя частицу своей первозданной мощи в затвор. — Выдержит. Клятва Пустоты уже подточила его силы. Но... давай проверим. Если в рассчеты вкралась ошибка... мы рискуем всем. Саурон шагнул к массивному обсидиановому остову, который внешне ничем не отличался от прежнего трона. Его лицо было бледным, но решительным. Он знал: если ловушка не удержит майа, она никогда не остановит Вала. — Кто, если не я? — коротко бросил он, перехватив тревожный взгляд Феанаро. — Твои сыновья слишком хрупки для этого, а ты нужен мне снаружи, чтобы разомкнуть замок, если что-то пойдет не так. Смотри внимательно. Саурон медленно опустился на сиденье. Как только его тело коснулось холодного камня, он намеренно расслабился, имитируя властную позу Моргота. Раздался сухой, вибрирующий щелчок, ушедший глубоко в фундамент. Из невидимых пазов, прямо сквозь монолит, выметнулись тонкие, как иглы, пряди воссозданного Ангайнора. Они не просто обвили его — они вошли в его ауру, связывая призрачную плоть с металлом. Саурон вскрикнул. Его тело выгнулось, по залу прошел гул, а воздух вокруг трона заискрился от столкновения двух воль. Металл жадно впитывал его силу, превращая её в собственный вес. Саурон попытался сменить облик, растечься тенью, но Ангайнор держал крепко: звенья удлинялись и сокращались вслед за метаморфозой, не давая ни единого шанса на побег. — Тянет... — прохрипел Саурон, и его солнечная аура начала тускнеть, уходя в черные жилы камня. — Он выпивает саму суть. Феанаро... замок работает. Освобождай! Нолдо бросился к потайному рычагу в основании, вливая свою волю в противовес механизму. Металл нехотя отпустил жертву, втягиваясь обратно в пазы с утробным скрежетом. Саурон сполз на пол, тяжело дыша; на его запястьях и груди остались тонкие, светящиеся шрамы — след прикосновения оков Ауле. — Это было... идеально, — выдохнул он, поднимая глаза на мастера. — Если оно лишило меня сил за мгновения, то Мелькора оно прикует к этому камню навечно. Формула верна. Феанаро стоял неподвижно, сжимая в руке рычаг. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом остывающего горна. Мастер медленно перевел взгляд с потайного рычага, зажатого в его ладони, на тяжело дышащего у подножия трона Саурона, чья аура всё еще подрагивала от перенесенного потрясения. В этот миг мысли Феанаро обратились к самой сути их странного, рожденного в бездне союза. Он понимал: сейчас, когда Саурон был беспомощен, пригвожденный Ангайнором к обсидиану, он мог просто не нажимать на рычаг. Мог оставить этого хитроумного игрока медленно угасать в его собственной ловушке, избавив мир от еще одного претендента на власть. Но Саурон пошел на этот риск. Он не побоялся отдать свою жизнь и саму свою сущность в руки эльфа, которого еще вчера держал в кандалах. «Он доверился мне так же безоглядно, как я доверился ему в тот час, когда он предлагал мне изнасиловать мою душу любовью к врагу», — подумал Феанаро. Это осознание ударило сильнее, чем вид работающего механизма. В мире, где каждый шаг был пропитан предательством, где Валар отвернулись от него, а Мелькор растоптал его дом, это добровольное самопожертвование Саурона выглядело чем-то немыслимым, почти валинорским по своей чистоте — если только слово «чистота» вообще было применимо к кузницам Ангбанда. — Ты отдал мне ключи от своей тюрьмы, — негромко произнес Феанаро, подавая руку Саурону, чтобы помочь ему подняться. — Ты знал, что я могу не повернуть рычаг. Знал, что моя ненависть к твоей породе всё еще тлеет под пеплом. И всё же ты сел на этот трон. Он посмотрел в глаза Саурона, ища в них привычную насмешку, но нашел лишь отражение собственного решительного пламени. — Мы стоим друг друга, кузнец теней. Ты верил, что жажда мести Мелькору во мне сильнее, чем желание придушить тебя. И ты не ошибся. Это доверие — самая горькая и крепкая цепь, которую мы сковали в этом зале. Теперь я знаю, что ты пойдешь до конца. Саурон оперся на его руку, выпрямляясь. Его пальцы были ледяными, но хватка — стальной. — Доверие — это тоже расчет, мастер, — глухо ответил он, восстанавливая дыхание. — Я знал, что ты не захочешь убивать того, кто единственный может помочь тебе сохранить Камни. Мы оба поставили на кон всё. Феанаро кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилось подобие мрачного удовлетворения. Ловушка была готова, и теперь это было не просто творение рук, но завет, скрепленный обоюдным риском. Теперь оставалось лишь дождаться, когда зверь решит вернуться в свое логово. * * * — Мы не станем пассивно ждать удара, — усмехнулся Саурон. — Мы его... спровоцируем. Нам надо... имитировать ссору. И драку. Якобы внутри Ангбанда произошло побоище между моими... и твоими. Мелькор точно не упустит такой момент! Феанаро не смог не усмехнуться, оценив мрачный юмор ситуации: имитировать драку нолдор с силами тьмы, вместо настоящего сражения, которое так и не случилсоь! В этом весь Гортхаур, что тут скажешь. Истинный почерк Саурона — использовать слабость врага, его любовь к раздору и хаосу, против него самого. — Это будет величайшая постановка в истории Арды, — произнес Феанаро, и в его глазах блеснул мрачный азарт. — Мы дадим ему то, что он больше всего жаждет увидеть: как его враги и предатели рвут друг другу глотки. Подготовка началась незамедлительно. Саурон проинструктировал орков — тех немногих, чьи мозги еще окончательно не высохли, — а Феанаро отобрал самых верных и крепких воинов. Задача была ювелирной: нужно было создать видимость полномасштабной резни, не нанося при этом смертельных ран. По сигналу Саурона Ангбанд наполнился криками, лязгом стали и грохотом падающих щитов. В главных галереях, ведущих к тронному залу, разыгралась «битва». Нолдор с яростными кличами бросались на орков и балрогов, а те отвечали им рычанием и ударами пламенных бичей, которые лишь рассекали воздух над головами эльфов. Феанаро и Саурон сошлись в центре зала. Это выглядело комично для тех, кто знал правду, но со стороны казалось смертельной схваткой двух титанов. — Ты предал меня так же, как и моего господина, вор! — выкрикнул Саурон так громко, чтобы эхо разнеслось до самых верхних ярусов. Он замахнулся мечом, и Феанаро с филигранной точностью парировал удар, высекая сноп искр. — Твой господин — бессильная тень! Ка и ты сам! — отвечал Феанаро, его голос дрожал от притворного гнева, хотя внутри он едва сдерживал ухмылку, глядя на то, как театрально Саурон поводит плечами. — Камни принадлежат мне, и ни ты, ни он не удержите их! Повсюду валялись «тела» — эльфы и орки, обильно политые полусвернувшейся кровью, сцеженной с животных, тех, что шли в котлы на прокорм объединенного войска. Воздух был пропитан запахом гари и притворного отчаяния. Нолдор, обычно суровые и сдержанные, оценили мрачный юмор ситуации: они с упоением «погибали», корчась в предсмертных судорогах и выкрикивая проклятия в адрес Ангбанда. — Он клюнет, — прошептал Саурон, когда они на мгновение скрестили клинки в ближнем бою. — Запах междоусобицы для него слаще любого нектара. Он решит, что мы ослабли, что мы уничтожаем друг друга. — Главное, чтобы он не решил подождать, пока мы закончим, — ответил Феанаро, отталкивая Саурона щитом. Они продолжали этот танец притворной смерти, постепенно смещаясь к боковым нишам, оставляя центральный проход к ловушке свободным. Повсюду в зале, залитом багровым светом тлеющих факелов, в живописном беспорядке лежали «павшие», а воздух все еще дрожал от криков и лязга стали. Он пришел не как гром, а как наползающая на солнце туча. Тень, лишенная плоти, но тяжелая, как могильная плита, просочилась сквозь расщелины в сводах и медленно сгустилась у подножия возвышения. Мелькор вернулся. Он был истощен, его аура походила на рваное черное полотно, а в каждом движении сквозила ядовитая ненависть к тем, кто дерзнул его предать. Он оглядел зал своим тяжелым взором. Феанаро и Майрон замерли в глубоких нишах за колоннами, едва дыша. Вид распростертых тел нолдор и орков, вперемешку с обломками оружия, подействовал на Моргота как глоток старого вина. Бестелесный смех, похожий на скрежет льдин, пронесся под потолком. Мелькор увидел «пустой» трон. Вала не колебался. Жажда вновь обрести опору, вернуть себе статус Хозяина этих гор пересилила остатки осторожности. Его сущность начала обретать плотность, впитывая окружающий мрак, и вот уже огромная, закованная в черную сталь фигура тяжело ступила на обсидиановые ступени. Каждая плита отзывалась на его шаги стоном, который теперь был лишь эхом в пустоте. Мелькор достиг вершины и развернулся, окинув торжествующим взглядом свой разоренный чертог. С тяжелым вздохом облегчения и злобы он уселся на трон. В то же мгновение, когда его вес полностью перенесся на холодный обсидиан, Феанаро, скрытый в тени, почувствовал, как время на секунду остановилось. — Теперь! — прошептал он, наваливаясь всем телом на потайной рычаг. Раздался не щелчок, а короткий, звенящий звук лопнувшей струны. Металл внутри трона, вобравший в себя волю Ауле и ярость Феанаро, пробудился. Ангайнор не стал ждать. Скрытые жилы ловушки вошли в сущность Вала, как раскаленные иглы в воск, пригвождая его дух и плоть к камню. Моргот дернулся, его рука взметнулась, чтобы сокрушить невидимого врага, но мышцы одеревенели, а голос превратился в сдавленный хрип. Копия Ангайнора сработала идеально: она не просто сковала его, она начала высасывать его силу, превращая великого Вала в неподвижное изваяние. Феанаро вышел из тени первым. Он не спешил, и каждый его шаг по обсидиановым плитам отдавался четким, победным ритмом. Свет Сильмариллов, больше не скрытый складками плаща, ударил в искаженное лицо Мелькора, ослепляя его и выжигая остатки темного величия. Эльда остановился у самого подножия трона, глядя снизу вверх на того, кто когда-то казался ему неодолимым роком. — Ты пришел за своей короной, вор? — голос Феанаро звенел, как сталь о сталь. — Смотри же на нее: она пуста, как и твое обещание вечности. Ты искал власти над светом, но в итоге стал лишь частью этого мертвого камня. Ты научил меня потере и боли, но я научил твое кресло верности. Теперь ты будешь сидеть здесь и смотреть, как мы переделываем твой мир. И каждый миг твоего неподвижного бытия будет напоминанием о том, что мастерство творца всегда выше жадности разрушителя. Саурон скользнул следом, бесшумный и гибкий. Он обошел трон кругом, поправляя на ходу свой изящный золотой венец. В его взгляде, обращенном на бывшего господина, не было ярости — лишь холодное, аналитическое удовлетворение архитектора, чей чертеж наконец воплотился в жизнь. — Ты клялся Пустотой, Мелько, — произнес Саурон, и в его голосе послышалась почти мягкая, доверительная интонация. — А Пустота, как известно, не любит долгов. — Теперь вопрос... паучихи, — произнес Саурон, отходя от трона и задумчиво глядя в сторону темных провалов, ведущих к выходу. — Она пол-Белерианда сожрет, пока сдохнет. И чем тогда править? Пустой костью и пеплом? Я не напасусь балрогов, чтобы от каждой стоянки авари ее гонять. Феанаро нахмурился, не отрывая взгляда от неподвижного, скованного Ангайнором Валы. Мысль о том, что после победы над одним ужасом им придется годами выжигать пустоши вслед за тварью, которую нельзя убить простым клинком, не вызывала в нем энтузиазма. — Но как с ней справиться? — спросил он, оборачиваясь к Саурону. — Она выпила Древа. Она поглотила свет Амана. Если она придет сюда, когда балроги устанут гореть... она просто накроет Ангбанд своей тьмой, и никакие стены ее не удержат. — Мы ее... отравим! — радостно изрек Саурон, и в его глазах вспыхнули безумные искорки истинного Гортхаура, который наслаждается изяществом собственной жестокости. — Но чем? — Феанаро недоверчиво хмыкнул, окидывая взглядом зал. — У нас нет яда, способного убить порождение Пустоты. Всё, что мы можем создать, она лишь примет как добавку к трапезе. Саурон медленно повернулся к трону и указал длинным пальцем на застывшую фигуру Мелькора, чья аура, черная и липкая, пульсировала в тисках Ангайнора. — А вот им, Падшим, и отравим, — улыбнулся Саурон. Феанаро замер, и его брови медленно поползли вверх. Он посмотрел на своего пленника, а затем снова на Саурона, осознавая чудовищную и гениальную простоту этого предложения. — Он пропитан ненавистью и распадом, — продолжил Саурон, подходя к Мелькору почти вплотную. — Он — концентрат горечи этого мира. Она жаждет света, Феанаро, но она неразборчива, когда голод застилает ей зрение. Мы скормим ей его суть, целиком. Его дух, ставший ядом для самой жизни, станет для нее последним куском, который она не сможет переварить. Она выпьет его тьму, и эта тьма разорвет ее изнутри, потому что даже для Унголиант есть предел того, сколько чистого зла можно вместить в себя. Феанаро долго молчал, переваривая услышанное. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от естественного отвращения до мрачного восхищения тем, как Саурон собирается использовать своего бывшего господина. — Ты хочешь сделать его приманкой и ядом одновременно, — произнес он. — Использовать его падение, чтобы уничтожить то, что он сам же и привел в этот мир. Это... справедливо в каком-то высшем, извращенном смысле. Моргот передернулся от мысли о подобном торжестве справедливости. Но не смог возразить, скованный собственным же троном — подобием Ангайнор. — Но ты говорил, она не жрет тьму? — спросил Феанаро, подозрительно прищурившись. — Если Моринготто для неё теперь лишь сгусток горечи и распада, она просто пройдет мимо, почуяв подвох. Саурон качнул головой. — Я сам сделаю то, что она точно сожрет, — произнес он, и в его голосе зазвучала сталь. — А ты мне покажешь, как. — Что ты имеешь в виду? — Феанаро невольно сделал шаг назад, прижимая ладонь к Сильмариллам на груди. — Ну, я перейду в светлую ипостась, — Саурон начал медленно мерить шагами пространство перед троном. — Ты мне дашь осанвэ творения Камней. Я нашелуплю что-то наподобие. Энергии фэар у меня поболее твоего, думаю, получится целое ожерелье. За качеством гнаться не буду, твоих сокровищ мне не повторить — да оно и не надо. Лишь бы светили ярко, ослепляя её голод. Напялим на Мелькора ожерелье этих поделок. И поставим его посреди пустоши вместе с троном, тролли перетащат. И пусть Унго приползает за десертом. Феанаро долго смотрел на Саурона, осознавая масштаб задуманного кощунства. Ему предлагали не просто поделиться секретом мастерства, а создать фальшивую приманку, оболочку света, наполненую силой фэар самого Гортхаура. — Ты хочешь, чтобы я открыл тебе саму суть созидания Сильмариллов, ради этой... рыбалки, — голос эльфа был полон горького сарказма. — Ты хочешь обернуть яд в приманку из сияния величайших сокровищ. Он посмотрел на неподвижного Мелькора, чье лицо застыло в немом крике ярости. Мысль о том, чтобы выставить Вала как наживку, обвешав его сияющей бижутерией, имела свой пугающий, зловещий блеск. — Это сработает, — наконец признал Феанаро. — Она ослепнет от жадности. Твои «камни» будут для неё как яркие вспышки, за которыми она не разглядит вкуса гнили. Она заглотит всё ожерелье вместе с тем, на ком оно надето. И когда её нутро сомкнется на Морготе, его тьма станет последним, что она почувствует в этой жизни. Феанаро протянул руку к Майрону, перетекшему в свой светлый облик. — Смотри же, как я ковал их. Бери это знание, пока я не передумал. Сделай свои побрякушки такими яркими, чтобы их было видно из самой бездны. * * * Майрон работал быстро, почти небрежно, с той утилитарной точностью, которая была присуща ему еще в чертогах Ауле. Он не пел над Камнями, не вкладывал в них частицу своей жизни, как это делал Феанаро. Он просто оперировал материей и светом, используя полученное знание как техническую инструкцию. Когда через несколько часов он разогнул спину, на верстаке в ряд лежали двадцать Камней. Они не были прозрачными или белыми — они пульсировали густым, багровым пламенем, похожим на кровь, запертую внутри кристалла. Это были Сильмариллы по самой своей сути: они хранили в себе тот же неугасимый свет, ту же плотность бытия, но в ином, тревожном спектре. Майрон сгреб их в горсть, и они застучали друг о друга, как обычная галька. — Неплохо вышло, — бросил он, небрежно ссыпая бесценные камни в грубое кожаное ожерелье, сбитое из обрывков цепей. — Силы фэар ушло порядочно, зато сияют как надо. Она с самого Нан-Дургортеб учует этот жар. Феанаро стоял рядом, не в силах пошевелиться. Его охватило странное, парализующее чувство, в котором ужас бороться с неистовым восхищением. Он, мастер, потративший века на изучение света и созидание своих трех сокровищ, видел, как этот майа только что, буквально «на коленке», сотворил двадцать штук. Да, они были иными, да, в них не было той чистоты и уникальности, но это были настоящие Камни. Больше всего Феанаро пугало отсутствие благоговения в глазах Майрона. Тот относился к результату своего гениального труда как к расходному материалу, как к хорошо заточенным болтам для капкана. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты сделал? — голос Феанаро сел. — Ты создал то, за что народы готовы резать друг друга до скончания времен. И ты просто... кладешь их в мешок? — Это приманка, Феанаро, — Майрон встряхнул ожерелье, и багровые блики заплясали по стенам кузни. — Если ты будешь плакать над каждым слитком, мы никогда не закончим эту войну. Нам нужно, чтобы она заглотила это с аппетитом. Феанаро стоял в стороне, бледный, сжимая кулаки. — Майрон сотворил великое, — тихо произнес Келегорм, обращаясь к братьям, но так, чтобы отец слышал. — Но он не рыдает, жертвуя свои творения на прикормку для монстра. Он просто делает то, что должно. Феанаро видел, как его сыновья смотрят на эти двадцать кровавых огней. В их глазах читалось немое, страшное открытие. Их отец был готов сжечь мир, предать братьев и обречь свой народ на вечное проклятие ради трех камней, которые он называл единственными и незаменимыми. Он дорожил ими больше, чем жизнями своих детей. А Майрон? Этот «кузнец теней» создал нечто столь же великое и мощное, но даже не посмотрел на результат. Он отдал эти камни в пользу дела, превратил их в обычную наживку, не дрогнув и не затребовав поклонения. Воины и сыновья Феанаро не могли не думать о том, как небрежно равнодушен Майрон к своим багровым творениям. Отношение нолдор к Майрону начало меняться. В практичности Майа была пугающая, холодная чистота, которая на фоне неистовой, эгоистичной жажды обладания Феанаро казалась почти добродетелью. Сравнение было совсем не в пользу их короля. Нолдор не могли не задаться вопросом: кто же из них истинное «злое зло»? Тот, кто созидает ради власти над умами и сердцами через обладание красотой, или тот, кто использует саму суть творения как инструмент для выживания всех остальных? Среди нолдор в цитадели пополз шепот, колючий и горький. Майрон же, совершенно не заботясь о впечатлении, которое он произвел, лишь похлопал по плечу одного из троллей, готовящихся поднять трон с прикованным Вала. — Не разбейте приманку, — буднично бросил он. — И накройте его чем-нибудь серым, пока не вытащите в пустошь. Нечего раньше времени иллюминацию устраивать. * * * Нолофинвэ вышел к пределам Дор Даэделот в тот самый миг, когда ворота Ангбанда распахнулись, изрыгая из себя невиданную процессию. Он вел своих воинов, выживших в ледяном аду Хэлкараксэ, с единственной целью — потребовать ответа у брата-предателя, но слова застряли у него в горле. Зрелище было за гранью любого безумия, которое могло привидеться в бреду. Прямо по каменистой пустоши десяток мощных троллей тащил на цепях обсидиановый трон. На нем, неподвижный и страшный в своем безмолвном бешенстве, восседал сам Моргот. Но не его пленение поразило Ноло до глубины души. На шее Вала, поверх черных лат, полыхало ожерелье из двадцати багровых камней. Их свет был настолько яростным и тяжелым, что казалось, сам воздух вокруг трона запекается в кровавое марево. Рядом с троном, в странном, почти деловом согласии, шли воины Феанаро и когорты балрогов, а во главе этого шествия шагал Майрон в своем истинном, дуальном обличье — величественный, пугающий, сияющий холодным золотым светом. Он шел рядом с Феанаро, отдавая приказы чудовищам так же буднично, как капитан — матросам. Нолофинвэ замер, опершись на меч. Его губы дрогнули, но проклятия за брошенный флот и ледяную гибель сородичей не сорвались. Вся его ярость, копившаяся годами, разбилась об эту сюрреалистичную картину. — Феанаро... — выдохнул он, когда брат поравнялся с его отрядом. — Я шел сюда, чтобы вызвать тебя на суд. Я готовил обвинения... Но что, во имя Эру, здесь происходит? Почему Враг в цепях, и почему на нем... столько Света, облитого кровью? Феанаро даже не обернулся, его взгляд был устремлен на горизонт, где сгущалась неестественная тьма Унголиант. — Не сейчас, Ноло, — бросил он через плечо, и в его голосе слышалась странная смесь триумфа и глубочайшего изнурения. — У нас рыбалка. Мы выманиваем на наживку ту, что выпила твои надежды в Валиноре. Нолофинвэ оглянулся на своих воинов. Те стояли с открытыми ртами, забыв о мести и усталости. Зрелище скованного бога, превращенного в увешанную драгоценностями приманку, парализовало их волю сильнее, чем лед севера. Ноло просто молча пристроился сбоку, вглядываясь в багровое сияние камней Майрона, понимая, что история, которую они начали в Тирионе, окончательно превратилась в нечто, не поддающееся логике эльдар. Процессия быстро сворачивалась, оставляя обсидиановый трон на растерзание надвигающемуся Мраку. По сигналу Майрона тролли, побросав тяжелые цепи, бросились назад к вратам цитадели, а следом за ними, не дожидаясь приглашения, устремилось объединенное войско. — Живее! — крикнул Феанаро, проезжая мимо ошеломленного Нолофинвэ. — Уходите под защиту стен! Если эта тень коснется вас в поле, никакая доблесть не спасет. Тьма Унголиант выпивает не кровь, а саму надежду! Воины Ноло, промерзшие до костей после изнурительного перехода через ледяные пустыни, не стали спорить. Они влились в поток отступающих, оказавшись плечом к плечу с балрогами. Это соседство, которое еще час назад показалось бы им верхом кощунства, внезапно обрело практический смысл. От гигантских фигур демонов пламени исходил ровный, густой жар, разгоняющий вековую стужу Дор Даэделот. Эльдар, чьи плащи до сих пор искрились инеем, инстинктивно прижимались ближе к пылающим сущностям. Отношения начали налаживаться прямо на ходу, с первых крох тепла: когда один из воинов Ноло пошатнулся от усталости, ближайший балрог обдал его волной жара, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. — Не думал я, что буду греться у костров Врага, — прохрипел один из воинов Второго Дома, ловя лицом теплый воздух, пахнущий серой. — Это не костры Врага, — отозвался идущий рядом нолдор из дома Феанаро. — Это наш заслон. Привыкай, брат. Майрон, замыкавший шествие, на мгновение обернулся. Трон в пустоши уже начал тонуть в наползающей серой дымке, и багровые камни на шее Мелькора вспыхнули особенно ярко, превращаясь в единственный ориентир в наступающем Ничто. — Закрывайте врата! — скомандовал он, как только последний отряд пересек порог Ангбанда. — И раздуйте горны в нижних ярусах. Нам нужно всё пламя, которое мы можем извлечь из недр, чтобы эта паутина не облепила наши стены. Все воины — и измученные льдами подданные Нолофинвэ, и преданные сыновья Феанаро, и сам Майрон — столпились на верхних парапетах и у смотровых щелей Ангбанда. Из крепости открывался вид на пустошь, ставшую ареной для этого жуткого финала. Тень пришла беззвучно. Она не просто наползла, она вытеснила воздух, заменив его липкой, непроницаемой завесой. В центре этого черного пятна багровое сияние фальшивых Сильмариллов стало пульсирующим, болезненным. Затем раздался хруст — звук, от которого у эльфов заныли зубы. Это были челюсти Унголиант. В наступившей тишине было слышно, как она всасывает в себя багряный свет Камней вместе с тем, на ком они висели. Моргот даже не кричал — Ангайнор лишил его голоса, оставив лишь возможность чувствовать, как его сущность вырывают по кускам. Она поглощала его тьму, его ярость и фальшивое сияние Майрона в едином безумном порыве. — Смотрите, — прошептал Феанаро, не отрывая взгляда от бездны. Когда последний багровый отсвет исчез в ее чреве, Тьма на мгновение стала абсолютной. Но затем внутри паучихи началось движение. Она задергалась, ее суставчатые лапы начали скрести обсидиановые плиты с такой силой, что искры летели во все стороны. Тьма Мелькора, его концентрированный распад, обернутый в яркую обертку, начал действовать. Это не было смертью от меча. Она начала раздуваться, ее тело искажалось, изнутри пробивались сполохи ядовитого, мутного пламени. Она пыталась изрыгнуть то, что сожрала, но Ангайнор, ушедший в ее нутро вместе с троном и Вала, держал крепко, связывая яд с ее плотью. Раздался глухой, утробный звук, похожий на разрыв огромного кожаного меха. Тьма Ламмот начала рассеиваться, оседая на камни серым, липким пеплом. На месте трона не осталось ничего — лишь выжженная земля и зловонный туман. Унголиант подохла, сожрав собственную погибель, и вместе с ней исчез тот, кто привел ее в этот мир. Нолдор стояли в полном молчании. Никто не ликовал. Ощущение совершенного, хирургически точного и в то же время запредельно жестокого акта возмездия парализовало их. — Чистая работа, — негромко произнес Майрон, нарушая тишину. — Отрава подействовала быстрее, чем я рассчитывал. Феанаро медленно повернулся к нему. В его глазах отражался страх перед существом, которое так легко распорядилось судьбой бога и древнего ужаса. — Теперь, — голос Нолофинвэ дрожал, — когда тени рассеялись... что мы будем делать в этих пустых стенах?