Эхо Метки

      Дни после битвы тянулись медленно, и Малфой-мэнор после войны перестал быть домом — он всё ещё оставался огромным, безупречно дорогим, с мраморными лестницами, высокими окнами и серебряными приборами, которые эльфы по привычке продолжали начищать до зеркального блеска, словно ничего не произошло. Но магия из него ушла — не та, что держала стены или зажигала свечи, а другая, живая, та самая, из-за которой дом когда-то казался неприступным, древним, наполненным тяжёлой аристократической уверенностью, будто сами камни знали: Малфои переживут всех остальных. Теперь поместье напоминало склеп, в котором ещё теплится дыхание — слишком тихий, слишком холодный, и даже портреты почти замолчали, лишь изредка вздыхали в своих рамах, словно им тоже нечего было сказать.       После битвы прошло всего несколько дней, когда Драко впервые спустился к завтраку и понял: никто в доме больше не знает, как жить дальше. Люциус сидел во главе длинного стола — прямая спина, идеально выглаженная рубашка, холодное лицо, которое он носил как маску, но руки его дрожали, совсем слегка, и Драко заметил, потому что теперь он замечал такие вещи, научился видеть трещины там, где раньше видел только монолит. Нарцисса что-то тихо говорила домовому эльфу, просматривая письма Министерства, и она выглядела безупречно — как всегда, — но под глазами у неё залегли тени, которых раньше не было, и в этих тенях читалась такая же усталость, какая была у всех после войны.       В какой-то момент Люциус поднял взгляд на сына — и быстро отвёл его обратно, слишком быстро, будто смотреть на Драко было больно, и, наверное, так оно и было. Потому что каждый раз, когда Люциус видел сына теперь, он видел войну, Метку, собственные ошибки, и тот момент, когда вся их фамилия начала рушиться изнутри — не от внешнего удара, а от внутреннего гниения, которое они сами же и породили. Иногда Драко ловил на себе этот взгляд — тяжёлый, виноватый — и тогда внутри поднималось что-то почти злое, потому что из всех вещей, к которым он оказался не готов после войны, жалость от собственного отца раздражала сильнее всего. Он не хотел быть жертвой в глазах человека, который всю жизнь учил его не показывать слабость.       — Министерство снова перенесло слушание, — ровно сказала Нарцисса однажды утром, откладывая письмо на стол и расправляя пергамент кончиками пальцев, и её голос был таким спокойным, что это спокойствие само по себе было криком. — Кингсли требует дополнительные показания.*       Люциус устало прикрыл глаза и ответил:       — Разумеется.       — Мы справимся, — спокойно продолжила она, и в этом «справимся» было столько отчаянной решимости, что Драко на секунду стало страшно. — Но вы оба должны перестать вести себя так, будто нас уже похоронили.       Тишина за столом стала тяжелее, и за окнами лил дождь — он шёл почти каждый день после битвы, будто сама магия Британии никак не могла очиститься от того, что произошло, и каждый новый ливень смывал кровь, но не память.       — Я не вернусь в Хогвартс, — вдруг сказал Драко, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. Нарцисса медленно подняла голову, и в её взгляде было что-то очень знакомое — то самое упрямство, которое передалось Драко по наследству.       — Вернёшься.       — Нет.       — Драко.       — Я сказал — нет. — Голос прозвучал резче, чем он хотел, потому что внутри снова начинало шуметь — это происходило всё чаще, странное давление под кожей, будто магия внутри него больше не помещалась в собственном теле, теснилась, билась, пыталась вырваться.       Первые недели он пытался убедить себя, что это последствия войны: недосып, стресс, травма — всё это было у всех, всё это можно было объяснить, списать на счёт «послевоенное», сделать вид, что оно пройдёт само. Но потом палочка начала обжигать руку, потом — сбоить, а потом однажды ночью в коридоре Малфой-мэнора сами собой взорвались все свечи, просто потому, что он слишком резко проснулся от очередного кошмара. После этого Драко перестал спать нормально вообще: он почти не выходил из своей комнаты, не ел, не разговаривал, только бесконечно ходил из угла в угол, потому что стоило закрыть глаза — магия начинала вести себя ещё хуже, словно она не могла вынести даже минуты его покоя.       Иногда Метка горела так сильно, что ему казалось: кожу сейчас разорвёт, но хуже всего было другое — она менялась. Медленно, почти незаметно, чёрные линии под кожей становились глубже, темнее, словно чернила расползались дальше по венам, и эта медленная экспансия пугала больше, чем любая острая боль. И Нарцисса заметила это первой — конечно заметила, мать всегда замечает первой, даже когда сын делает вид, что ничего не происходит.       Это случилось поздно вечером. Люциус находился в кабинете, разговаривая с кем-то из адвокатов через каминную сеть, а Нарцисса поднялась к Драко после очередного магического выброса — внизу снова погас свет в половине поместья. Она вошла без стука, как всегда, и застала его сидящим на полу возле кровати, тяжело дышащим, сжавшим руку чуть выше Метки так сильно, что пальцы побелели.       — Драко, — позвала она, и он ответил:       — Всё нормально, — но ложь прозвучала хрипло, и Нарцисса медленно подошла ближе — и замерла. Потому что Метка двигалась. Едва заметно, почти как живая, тонкие тёмные линии под кожей медленно пульсировали, будто внутри его руки билось второе сердце. У Нарциссы на секунду изменилось лицо — совсем чуть-чуть, но Драко увидел: страх, настоящий.       — Дай посмотреть, — тихо сказала она.       — Не надо.       — Драко. — Он устало закрыл глаза и всё-таки убрал руку.       Нарцисса осторожно коснулась Метки кончиками пальцев — и мир взорвался болью. Драко закричал — не вскрикнул, не зашипел сквозь зубы, а закричал так, будто ему в руку вонзили раскалённый металл, и магия ударила по комнате мгновенно: стёкла задрожали, свечи вспыхнули зелёным, где-то в коридоре с грохотом захлопнулись двери. Нарцисса резко отдёрнула руку и побледнела — потому что её пальцы были обожжены, не физически, а магически, и тонкие чёрные линии на секунду проступили и на её коже тоже, прежде чем исчезнуть, оставив после себя только жжение и страх.       В комнату почти сразу ворвался Люциус:       — Что произошло?! — но Драко тяжело дышал, согнувшись пополам, пока магия вокруг продолжала мелко дрожать. А Нарцисса смотрела только на Метку, и впервые за всё время в её глазах появилось выражение, которое Драко никогда раньше у неё не видел — не ужас, а хуже: понимание того, что они столкнулись с чем-то, чего не понимают вообще.       После той ночи в Малфой-мэноре перестали делать вид, что ничего не происходит — хотя «делать вид» вообще-то было любимым способом выживания этой семьи последние несколько лет, и отказ от этой привычки говорил о многом. Люциус заперся в кабинете почти окончательно: он писал письма, сжигал письма, пил огневиски, пытался разговаривать с какими-то людьми через каминную сеть. Иногда Драко слышал его голос за дверью — резкий, сорванный, не похожий на самого Люциуса Малфоя, который всегда говорил тихо и с расстановкой. Однажды ночью он даже услышал:       — Я не прошу оправдать меня. Я прошу спасти моего сына, — и после этого несколько минут сидел в коридоре, глядя в стену пустым взглядом, потому что некоторые вещи звучат страшнее крика.       Нарцисса же не останавливалась ни на день — она не паниковала, не плакала, не позволяла себе истерик. Она просто начала войну: тихую, отчаянную, материнскую, и, наверное, именно такие войны самые страшные, потому что в них нет правил и нет пощады. Драко просыпался ночью — а света в её комнате всё ещё не было; она читала — всегда читала: книги по проклятиям, по древней ритуалистике, по структуре магических каналов, по тёмным артефактам. На столе в библиотеке Малфой Мэнора постепенно выросли целые башни из раскрытых фолиантов, покрытых пылью и защитными чарами, и некоторые из них даже Люциус не позволял трогать раньше — теперь было плевать.       Иногда Нарцисса исчезала на несколько часов, потом — на целый день. Однажды Драко увидел её вернувшейся из Косого переулка под утро: промокшую под дождём, уставшую, с потемневшими глазами, и впервые за всю жизнь — в старом тёмном плаще вместо дорогой мантии, словно война окончательно стёрла грань между аристократкой и просто матерью, пытающейся спасти ребёнка.       — Где ты была? — хрипло спросил Драко, и Нарцисса молча сняла перчатки — её пальцы дрожали от холода.       — В Лютном. — Драко резко поднял голову.       — Ты охуела?!       — Следи за языком! — отрезала она, бросив перчатки на столик у двери. — Там сейчас половина оставшихся тёмных магов Британии!       — Именно поэтому я пошла туда.       Она произнесла это совершенно спокойно, будто речь шла о погоде, но Драко почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось, потому что он вдруг очень ясно представил: Нарциссу Малфой, которая идёт одна через Лютный переулок после войны, где фамилию Малфоев сейчас либо ненавидят, либо боятся, либо хотят использовать — и ради чего? Ради него. Это ощущалось хуже любой боли.       — И что они сказали? — тихо спросил он. Нарцисса долго молчала — слишком долго, — а потом всё же ответила:       — Ничего полезного.       — Конечно. — потому что никто не знал, что это такое. Некоторые говорили: остаточный ритуал; другие — нестабильность Метки после смерти создателя. Один старик в Лютном вообще посмотрел на её руку после короткого контакта с магией Драко и сказал:       — Это не проклятие, леди Малфой. Это голод.       После этого Нарцисса больше туда не возвращалась, но книги не исчезли, как и её попытки найти хоть что-то — она пыталась применить диагностические чары, ритуалы стабилизации, старые семейные зелья, но ничего не работало. Вернее — работало недостаточно: иногда становилось лучше на несколько часов, а потом всё возвращалось снова: бессонница, сбои магии, боль, шум под кожей. А потом Драко начал слышать эмоции — сначала он думал, что сходит с ума, но однажды за ужином Люциус резко ударил ладонью по столу, и в ту же секунду внутри Драко будто взорвалось чужое раздражение — настоящее, горячее, ядовитое. Магия в комнате мгновенно дрогнула, бокалы треснули, и после этого он перестал есть вместе с родителями. Иногда ему казалось: если рядом окажется слишком много людей — он просто не выдержит. Нарцисса заметила и это тоже — она замечала всё: как он начал вздрагивать от громких звуков, как перестал использовать палочку без необходимости, как стал смотреть на собственную Метку с почти животным страхом.       И однажды вечером она вошла в его комнату и сказала:       — Ты вернёшься в Хогвартс. — Драко коротко рассмеялся — сухо, без капли веселья.       — Зачем? Чтобы меня там добили гриффиндорцы?       — Чтобы тебе помогли.       — Мне никто не поможет.       — Северус поможет. — При имени Снейпа что-то внутри неприятно дёрнулось, потому что Снейп был слишком связан со всем этим, слишком близко к войне, слишком… опасно понимающим.       — Он едва выжил.       — И всё равно знает о тёмной магии больше любого целителя в Британии. — Нарцисса подошла ближе — очень осторожно, будто боялась спугнуть, — и продолжила:       — Драко… ты не справишься с этим один. — Эти слова повисли между ними тяжёлой тишиной, потому что они оба понимали: речь уже не о Метке и даже не о магии, а о том, что Драко медленно разваливается изнутри, и никакие зелья и заклинания не могут остановить этот распад, если он идёт из самой глубины.       Он долго молчал, а потом устало провёл рукой по лицу.       — А если в Хогвартсе станет хуже? Нарцисса замерла лишь на секунду — слишком маленькую, чтобы кто-то другой заметил, но Драко заметил.       — Тогда, — тихо сказала она, — мы хотя бы будем не одни.

***

      Слизеринские подземелья по утрам всегда казались холоднее остального Хогвартса, но после войны это ощущалось почти болезненно — будто озеро над потолком медленно давило всей своей толщей воды прямо на камень, на стены, на людей внутри. Свет здесь никогда не был нормальным: зеленоватый, тусклый, похожий на отражение утопленника под водой, и теперь в нём лица студентов выглядели ещё хуже — осунувшимися, взрослыми слишком рано, усталыми так, будто семнадцать лет — уже предельный возраст для человеческой психики. Слизерин не восстанавливался — он просто учился разрушаться тише остальных, и в этом безмолвном распаде было что-то одновременно жалкое и величественное.       По утрам в гостиной почти никто не разговаривал громко; старшекурсники курили у приоткрытых окон, несмотря на холод, и дым медленно смешивался с влажным воздухом подземелий и запахом сырого камня. Курили теперь многие — даже те, кто раньше морщился от одного запаха табака, потому что война вообще уничтожила огромное количество вещей, которые раньше казались «принципами», и курение было одним из самых безобидных способов заглушить голоса в голове. Драко сидел в дальнем кресле у камина, который почти не грел, и не спал уже вторую ночь подряд — вернее, спал урывками, по двадцать минут, пока очередной кошмар или вспышка магии снова не выдёргивали его обратно в реальность. Под кожей тихо шумело, как всегда, и иногда ему казалось, что внутри вен течёт не кровь, а что-то электрическое, опасное, готовое прорваться наружу при первой же возможности.       Напротив Нотт листал «Пророк», лениво стряхивая пепел в пустую чашку из-под кофе, и пробормотал:       — Ебаный цирк — они опять пишут про пересмотр дел.       — Чьих? — хрипло спросил Забини, стоя у окна и выдыхая дым в узкую щель.       — Всех, кто связан с Пожирателями, — ответил Нотт, и короткая тишина повисла в воздухе — такая тишина теперь возникала постоянно, на любом разговоре, где случайно касались войны, как будто само упоминание о прошлом могло призвать его обратно. Забини медленно затянулся сигаретой и сказал:       — Мою мать опять вызывали в Министерство вчера.       — И?       — И ничего. — Блейз усмехнулся без радости. — Они до сих пор не понимают, как доказать, что человек был мудаком, но формально ничего не сделал.       Нотт фыркнул.       — Повезло.       — Не особо.       Драко молчал, потому что в Слизерине теперь почти у каждого была своя версия слова «повезло»: у Астории Гринграсс отец сидел в Азкабане, у Дэвиса брат погиб во время штурма Министерства, мать Пэнси уже третий месяц находилась под следствием. У младших курсов половина семей вообще исчезла после войны — либо сбежали, либо были арестованы, либо просто перестали возвращаться домой, и никто об этом не говорил напрямую, потому что Слизерин вообще был факультетом людей, которые предпочитали молчать, даже когда внутри всё орало. Где-то справа тихо ругалась шестикурсница — у неё снова дрожали руки. Панические атаки здесь давно перестали быть чем-то необычным, и одна девочка с пятого курса вообще начала спать в общей гостиной, потому что после войны боялась закрытых помещений. И никто над этим не смеялся — даже Пэнси, потому что после битвы в Хогвартсе все слишком хорошо знали, как выглядит настоящий страх, и никто не хотел увидеть его в зеркале.       — Ты выглядишь отвратительно, — вдруг сказал Забини, поворачиваясь к Драко и прислоняясь плечом к каминной полке, и тот ответил:       — Спасибо, Блейз. Очень трогательно.       — Я серьёзно. — Драко раздражённо потёр глаза. — Ты уже третий день почти не ешь.       — Наблюдательный какой.       — А ты заебал делать вид, что всё нормально. — Забини скрестил руки на груди.       Нотт коротко поднял взгляд от газеты.       — Это был довольно эмоциональный способ сказать «мы переживаем».       — Пошёл нахуй, Тео.       — Уже иду. — Но уголок рта у Нотта всё-таки дёрнулся — секунды на две, потом снова исчез, и даже юмор после войны стал короче, как будто смеяться над чем-то было уже не смешно.       За окнами подземелий дрожала чёрная вода озера, и где-то в глубине гостиной кто-то слишком резко повысил голос — и Драко вздрогнул раньше, чем успел это скрыть, потому что чужие эмоции снова ударили по нервам: раздражение, страх, усталость — всё смешивалось в один непрерывный магический шум, от которого хотелось закричать или вырвать собственные нервы. С каждым днём становилось хуже, и иногда ему казалось: если рядом окажется ещё немного людей — он просто перестанет различать, где заканчиваются чужие эмоции и начинаются его собственные.       В камине резко вспыхнул огонь — слишком резко, несколько человек одновременно обернулись, и Драко медленно сжал пальцы на подлокотнике кресла. Только бы никто не понял, только бы, блять, никто не понял, что это снова он. И именно в этот момент Забини очень внимательно посмотрел на него — слишком внимательно, потому что Блейз был далеко не идиотом, и именно поэтому последние несколько недель он молчал: не спрашивал, не давил, не лез — просто наблюдал. А наблюдать слизеринцы умели лучше всех, особенно когда дело касалось вещей, о которых опасно говорить вслух.       Блейз медленно затушил сигарету о каменную поверхность подоконника и подошёл ближе — без резких движений, как подходят к раненым животным, — и тихо спросил:       — Это опять было из-за тебя? Драко даже не поднял взгляд.       — Не понимаю, о чём ты.       — Да ладно. — Голос Забини оставался спокойным, но под этой спокойной интонацией уже чувствовалось раздражение. — Вчера на чарах окна покрылись инеем. Позавчера в спальне Нотта ночью взорвалась лампа. Сегодня камин чуть не выплюнул огонь на половину гостиной. — Он сделал короткую паузу. — И всё это происходит, когда ты выглядишь так, будто сейчас сдохнешь. Нотт медленно сложил газету — тоже посмотрел на Драко. Вот дерьмо, потому что Теодор Нотт замечал вещи ещё хуже Забини и был достаточно умным, чтобы молчать до последнего. — Если собираетесь устроить интервенцию, предупреждайте заранее, — устало бросил Драко. — Я хотя бы драматично уйду.       Никто не засмеялся — и это было плохим знаком. За дальним столом кто-то громко выругался во сне, а пятикурсник у камина резко дёрнулся, просыпаясь с таким выражением лица, будто его только что снова вытащили из-под обломков замка. Несколько секунд он тяжело дышал, растерянно глядя по сторонам, и никто даже не обернулся — к таким вещам здесь привыкли слишком быстро. Слизерин после войны вообще напоминал отделение людей, которым запретили разваливаться окончательно, поэтому они разваливались молча.       — Моя мать хочет перевести младшую сестру во Францию, — вдруг сказал Нотт, глядя куда-то мимо них.       — Умная женщина, — хмыкнул Забини.       — А твоя? — Тео перевёл взгляд на него. Блейз пожал плечами.       — Мать хочет остаться. Она говорит, что если все уедут, то победят не хорошие люди. Победит страх.       На секунду повисла тишина, потому что все они понимали: страх уже победил, просто у каждого — по-своему: у гриффиндорцев он выглядел как ярость, у слизеринцев — как хроническая бессонница и привычка проверять палочку даже перед сном.       Драко медленно поднялся с кресла — мир слегка качнулся, и он выругался про себя: недосып начинал превращать тело в нечто ненадёжное, шаткое, как старая мебель.       — Ты куда? — сразу спросил Забини.       — На завтрак.       — Ты ненавидишь Большой зал.       — Сегодня попробую ненавидеть его с тостом в руке.       Нотт тихо фыркнул, но когда Драко сделал шаг к выходу, Блейз вдруг сказал:       — Это из-за Метки? — и воздух словно стал плотнее, тяжелее.       Очень медленно Драко повернул голову; в гостиной будто стало тише, даже огонь в камине затрещал как-то осторожнее. Забини смотрел прямо на него — без насмешки, без страха, слишком серьёзно, — и именно поэтому внутри Драко мгновенно поднялось раздражение, почти паническое.       — Следи. За. Своим. Ебаным. Ртом, — произнёс он, и последние слова прозвучали жёстче, чем он хотел. Магия под кожей дёрнулась сразу, лампы вдоль стен мигнули, кто-то из младших нервно обернулся. Блейз медленно выдохнул и тихо произнёс:       — Вот об этом я и говорю.       Драко почувствовал, как внутри начинает подниматься знакомый шум — чужие эмоции снова ударили по нервам: страх, напряжение, тревога, слишком много, слишком громко. Он резко отвернулся.       — Малфой, — уже серьёзнее позвал Нотт.       Но Драко не остановился, потому что ещё немного — и он либо сорвётся, либо прямо здесь покажет им, насколько всё плохо на самом деле. А этого нельзя было допустить — не здесь, не рядом с ними, особенно рядом с ними.

*

      Большой зал гудел — не шумел даже, а именно гудел, как огромный улей, внутри которого поселилось что-то нервное и злое. После войны люди стали говорить громче, смеяться резче, спорить агрессивнее, будто все одновременно пытались доказать: мы живы, значит всё нормально. Получалось хуёво. Драко вошёл одним из последних, и привычное давление толпы ударило мгновенно — чужие эмоции накрыли волной: раздражение, усталость, голод, страх, ненависть. Особенно ненависть.       Гриффиндорский стол вспыхнул взглядами почти сразу — некоторые до сих пор замолкали, когда он проходил мимо, некоторые, наоборот, начинали говорить громче, словно ждали реакции, словно им очень хотелось увидеть, как Малфой наконец сломается. Даже не надейтесь. Он сел рядом с Забини и Ноттом, чувствуя, как под кожей снова начинает тихо гудеть магия, а Пэнси лениво ковыряла вилкой омлет и бросила в пространство:       — Если кто-нибудь ещё раз так на меня посмотрит, я начну брать деньги за моральный ущерб.       — Боюсь, у половины Хогвартса нет денег, — сухо заметил Нотт. — Только психологические проблемы.       — Тогда пусть платят страданиями.       — Они уже платят ими нам.       Блейз фыркнул и подтолкнул к Драко тарелку.       — Ешь.       — Отъебись.       — Нет.       — Я не хочу.       — Малфой, ты вчера чуть не снёс камин.       — Какая трагедия. Огонь пострадал?       — Ты выглядишь как викторианский призрак.       — А ты как человек, который слишком давно не получал по ебалу.       — Вот, — спокойно сказал Нотт, наливая себе кофе. — Это уже почти дружеский разговор. Значит, прогресс. Пэнси неожиданно тихо усмехнулась, и на секунду всё стало почти… нормальным. Почти. Драко всё-таки взял вилку; первый кусок тоста ощущался картоном, но хотя бы желудок перестал сворачиваться от пустоты.       За соседним концом стола спорили младшие курсы, кто-то опять читал «Пророк», кто-то ругался из-за статей про суды.       — Моего отца точно посадят, — резко сказала какая-то слизеринка с шестого курса, сжимая в пальцах салфетку. — Даже если у них нет доказательств. Просто потому что им нужен хоть кто-то виноватый.       — Им всем нужны виноватые, — устало отозвался парень рядом.       — А ты будто невиновен.       — А ты будто знаешь, что вообще происходило. — Голос сорвался слишком резко, и воздух рядом с Драко мгновенно стал тяжелее — чужие эмоции ударили по нервам так сильно, что у него на секунду потемнело в глазах. Злость, страх, паника — всё это теперь ощущалось почти физически, как чужие руки под кожей. Он медленно сжал пальцы на чашке. Дышать. Надо просто дышать. Снейп говорил: эмоции усиливают резонанс. Легко сказать — особенно в ебаном Хогвартсе, где каждый второй ходил как открытая рана.       И именно в этот момент Драко снова вспомнил Грейнджер — её руку, тонкий чёрный след под кожей и то, как магия между ними отреагировала мгновенно. Внутри всё неприятно скрутило. Нет, этого не должно было случиться, потому что одно дело — медленно разваливаться самому, и совсем другое — утянуть кого-то за собой. Он слишком хорошо помнил выражение её лица в тот момент: страх, настоящий. Но хуже всего было другое — она ведь ещё не понимала масштаб, не понимала, что происходит, а Драко начинал понимать, и от этого становилось почти тошно. Проклятие больше не замыкалось на нём — оно тянулось дальше, и, блять, если это действительно был перенос, то он становился не просто Пожирателем, который выжил, а источником заразы.       Он резко поставил чашку на стол — слишком резко, кофе выплеснулся через край.       — Полегче, — негромко сказал Забини, но Драко даже не услышал, потому что внутри уже раскручивалась одна-единственная мысль: я заражаю людей — не метафорически, не эмоционально, а буквально. Он вспомнил, как Грейнджер вздрогнула рядом с ним, как снова загорелся след, как магия дёрнулась в кабинете — это была не случайность, не совпадение. И от осознания этого захотелось немедленно исчезнуть куда-нибудь подальше от всех: от Хогвартса, от людей, от любого, кто может оказаться рядом слишком долго.       — Малфой. — Голос Забини прорвался сквозь мысли, и Драко поднял голову — Блейз смотрел внимательно, слишком внимательно. — Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься либо убить кого-то, либо блевануть.       — Возможно, и то и другое.       Нотт медленно отложил газету. — О, отлично. День становится интереснее.       — Закройся, Тео.       — Даже не думал открываться. Пэнси прищурилась, разглядывая Драко, а потом вдруг тихо сказала:       — Ты пугаешь людей. — Тишина за столом стала мгновенной — Пэнси редко говорила что-то настолько прямо, и это было страшнее любого обвинения.       Драко медленно посмотрел на неё.       — Поздравляю. У тебя есть глаза.       — Я серьёзно. — Её голос был непривычно спокойным, без привычной язвительности. — Вчера младшие ушли из гостиной раньше, когда ты пришёл.       Вот дерьмо — что-то внутри неприятно провалилось, потому что он и сам это замечал: как люди начали отходить чуть дальше, говорить тише, нервничать рядом с ним без причины. Словно магия вокруг уже чувствовала опасность раньше остальных, и хуже всего — они были правы.

*

      Завтрак закончился так же, как теперь заканчивалось почти всё в Хогвартсе, — без ощущения нормальности. Люди вставали из-за столов слишком быстро, слишком шумно двигали стулья, слишком нервно хватались за сумки и палочки, будто каждый здесь постоянно ждал, что что-то снова пойдёт не так. Профессора за преподавательским столом выглядели не лучше студентов: Макгонагалл разговаривала с Флитвиком вполголоса, но даже издалека было видно — оба измотаны до предела; Слизнорт пытался поддерживать видимость обычного школьного утра, шумно обсуждая с кем-то расписание зелий, однако его руки заметно дрожали, когда он наливал чай. Только Снейп, как всегда, казался собранным — почти, если не смотреть слишком внимательно. Но Драко смотрел и замечал: слишком бледное лицо, усталость в движениях, едва заметную скованность шеи. Последствия укуса никуда не исчезли — они просто научились прятаться под чёрной мантией.       В какой-то момент Снейп коротко поднял взгляд — и их глаза встретились всего на секунду, но этого хватило, потому что Драко сразу понял: Снейп знает, что становится хуже, и, возможно, уже не понимает, как это остановить. От этой мысли внутри неприятно похолодело, и он резко поднялся из-за стола.       — О, смотрите, призрак решил мигрировать, — лениво заметил Нотт.       — Если я сейчас услышу ещё хоть одну шутку, клянусь, Тео…       — Да-да, убьёшь меня. Мы знакомы одиннадцать лет, придумай что-нибудь оригинальное.       Пэнси закатила глаза.       — Вы оба невыносимы.       — Это и есть дружба, — философски заметил Забини, поднимаясь следом.       Они вышли из Большого зала вместе — не потому что договорились, а потому что после войны слизеринцы вообще начали держаться ближе друг к другу, как люди, слишком хорошо знающие, что такое потеря. Коридоры Хогвартса постепенно оживали: младшие курсы бежали на уроки, кто-то спорил, кто-то смеялся слишком громко, кто-то шарахался от резких звуков. Замок продолжал делать вид, что остаётся школой, и иногда у него даже почти получалось, но слизеринцы шли отдельно от остальных факультетов — неофициально это стало происходить само собой ещё с сентября: гриффиндорцы по одной стороне коридоров, Слизерин — по другой. Слишком много ненависти осталось после войны, слишком много мёртвых, и иногда между факультетами вспыхивали ссоры, иногда — почти драки, но сегодня обошлось без этого, просто потому что обе стороны слишком устали.       День тянулся вязко — история магии, трансфигурация, древние руны. Слизерин сидел вместе, почти изолированно от остальных, как маленькое государство людей, которым никто больше не доверял, да и они сами не особенно доверяли миру. На рунах Пэнси уснула прямо над конспектом, Нотт пол-урока рисовал что-то на полях учебника и спорил с преподавателем о переводе древнего текста только потому, что ему было скучно, а Забини курил в туалете между уроками вместе с половиной седьмого курса. Драко же пытался не сойти с ума от постоянного магического шума под кожей — иногда становилось легче, на несколько минут, а потом снова возвращалось: давление, чужие эмоции, ощущение, будто его собственная магия больше ему не принадлежит. И хуже всего — он постоянно думал о Грейнджер: не как о девушке, не как о гриффиндорке, а как о доказательстве того, что проклятие больше не замкнуто внутри него. Это было похоже на трещину в стекле — сначала маленькую, почти незаметную, но ты уже знаешь: рано или поздно стекло всё равно рассыплется полностью.

*

      На ужин Драко не пошёл — даже Забини не стал пытаться его вытаскивать. После завтрака и целого дня в замке, полном людей, голосов и чужих эмоций, мысль о Большом зале вызывала почти физическое отвращение. К вечеру магия под кожей начала шуметь так сильно, что становилось трудно сосредоточиться, словно внутри нервной системы кто-то натянул слишком много проводов одновременно. Драко сидел на кровати в полутёмной спальне, уперевшись локтями в колени, и пытался не сорваться окончательно. Перед глазами снова и снова вспыхивала Грейнджер — её рука, след, то, как магия между ними отреагировала мгновенно. «Я заражаю людей» — эта мысль уже несколько часов ходила по кругу, медленно сводя с ума.       В какой-то момент он резко поднялся — хватит. Если кто-то и знал, что за ебаная катастрофа происходит, то это был Снейп.       Коридоры Хогвартса вечером были почти пустыми — только редкие шаги, далёкие голоса и дождь за окнами. Замок ночью всегда казался живым существом: старым, уставшим, слишком много пережившим. Кабинет Снейпа находился в той части подземелий, где воздух становился особенно холодным, и Драко даже не постучал — просто толкнул дверь.       Снейп сидел за столом, разбирая какие-то записи при свете лампы, и выглядел он… плохо. Наверное, почти никто кроме Драко этого бы не заметил, но сейчас Малфой слишком хорошо научился видеть трещины в людях. Снейп был бледнее обычного, двигался осторожнее, иногда едва заметно морщился, будто тело всё ещё помнило последствия укуса. На столе рядом стояло несколько зелий — обезболивающие, конечно.       — Мистер Малфой, — поднял взгляд Снейп и отложил перо на край стола.       — Вы знали? — без приветствия, без вступления ответил Драко.       Снейп медленно сложил руки перед собой.       — Это крайне неконкретный вопрос.       — Не бесите меня.       — Тогда сформулируйте мысль яснее.       Драко почувствовал, как раздражение мгновенно вспыхнуло под кожей, магия дёрнулась следом, и лампа на столе коротко мигнула — Снейп это заметил, разумеется.       — Вы знали, что Метка может превратиться в это?! — выкрикнул Драко, и тишина, повисшая после, была тяжёлой, почти осязаемой.       Снейп долго смотрел на него, прежде чем ответить:       — Частично.       — Частично?!       — Не орите на меня, мистер Малфой, у меня всё ещё дырка в шее. — Это прозвучало настолько сухо и устало, что Драко против воли замолчал. Несколько секунд в кабинете слышался только дождь за окнами. Потом Снейп медленно поднялся из-за стола — очень медленно, будто резкие движения всё ещё причиняли боль, — и тихо сказал:       — Я знал теорию, не последствия.       — Какая, нахрен, разница?!       — Огромная. — Голос Снейпа впервые стал жёстче. — Если бы я понимал масштаб заранее, я бы не позволил Волдеморту завершить структуру Метки.       При имени Волдеморта воздух неприятно дрогнул, и Драко резко провёл рукой по лицу — усталость уже превращалась во что-то опасное.       — Это распространяется, — хрипло сказал он.       — Я видел… — и резко замолчал.       Снейп очень внимательно посмотрел на него — слишком внимательно. Вот дерьмо.       — Продолжайте.       — Нечего продолжать.       — Драко. — Тон голоса изменился мгновенно — не мягче, а хуже, серьёзнее, и именно поэтому Драко отвёл взгляд первым, потому что вдруг понял: Снейп уже подозревает — про Грейнджер, может быть, не всё, но достаточно. И это почему-то напугало сильнее всего.       Снейп медленно выдохнул, потом подошёл к шкафу с зельями.       — Сядьте.       — Я не ребёнок.       — А я не в настроении спорить.       Драко всё-таки сел — мир снова начинал слегка плыть от недосыпа. Снейп поставил перед ним маленький флакон с тёмным серебристым зельем.       — Что это?       — Подавление резонанса.       — Звучит хуёво.       — Потому что это ху… так. — Драко коротко усмехнулся — первый раз за весь день, очень слабо, и Снейп это заметил, но сделал вид, что нет. — Это не лечение, — спокойно продолжил он. — Оно лишь временно стабилизирует магические потоки.       — То есть удерживает меня от взрыва.       — Примерно.       — Великолепно.       — Ваш сарказм не влияет на физику магии.       — А жаль.       Снейп сел напротив — усталость на его лице сейчас уже невозможно было скрыть.       — Слушайте внимательно. Эмоции усиливают его: страх, паника, гнев, большие скопления людей.       — То есть весь ебаный Хогвартс.       — Именно. — Он помолчал секунду. — Поэтому вам придётся научиться контролировать реакцию тела раньше, чем реакцию магии.       Драко нахмурился.       — Это вообще возможно?       — Нет.       — Прекрасно.       — Но можно замедлить процесс.       И следующие часы превратились почти в пытку: Снейп учил его дышать медленнее, держать внимание на физических ощущениях, останавливать эмоциональный всплеск до того, как магия подхватит его — ментальные барьеры, техники концентрации, заземление. Это напоминало попытку удержать океан голыми руками, но постепенно что-то начинало получаться, совсем немного.       Позже ночью Драко сидел в своей спальне один — в комнате было темно, если не считать слабого зелёного света озера за окнами. Перед ним стояла миска с ледяной водой, палочка лежала внутри, и пальцы ломило от холода. Драко медленно считал вдохи: раз, два, три — не думать, не злиться, не паниковать. Магия всё ещё шумела под кожей, но впервые за долгое время не рвала его изнутри полностью — слабо, едва заметно, но контроль появился, крошечный. И именно это внезапно оказалось самым страшным, потому что теперь всё стало реальным окончательно — это больше не было стрессом, последствиями войны, временным срывом. Это была система, и ему придётся научиться жить внутри неё, если он не хочет однажды уничтожить кого-нибудь ещё вместе с собой.

***

      Дни действительно шли — серые, влажные, похожие друг на друга настолько, что Хогвартс постепенно начинал казаться одним бесконечным ноябрьским утром. Дождь почти не прекращался, стекая по высоким окнам замка, по холодному камню, по лестницам и башням, будто сама погода решила, что после войны Британия больше не заслуживает солнца. В коридорах пахло сыростью, пылью от восстановительных чар и дымом — всегда дымом: иногда от факелов, иногда от сигарет старшекурсников, куривших у окон между уроками, иногда от магии, которая всё ещё будто тлела где-то внутри самого Хогвартса. Замок восстанавливали, но слишком многое уже нельзя было починить.       Драко учился выживать, и это оказалось куда тяжелее, чем он ожидал, потому что выживание — не героическая вещь, оно почти никогда не выглядит красиво. Скорее как: считать вдохи вместо сна, не смотреть людям в глаза, запоминать, в каких коридорах меньше студентов, и учиться замечать приближающийся срыв раньше, чем магия ударит в стены. Ночные визиты к Снейпу стали привычкой — их обоих это бесило. Кабинет профессора почти всегда пах одинаково: полынью, горечью зелий, сырой бумагой и чем-то металлическим, напоминающим кровь. Иногда Драко казалось, что этот запах навсегда въелся ему под кожу.       Снейп выглядел ненамного лучше него самого — только взрослые умеют умирать настолько тихо, будто это часть расписания. Он всё ещё быстро уставал, иногда резко замолкал посреди фразы, будто тело внезапно напоминало о последствиях укуса, иногда незаметно прижимал пальцы к шее, но продолжал работать — всегда.       — Сосредоточьтесь, — говорил он, и Драко раздражённо выдыхал:       — Я пытаюсь.       — Нет, — холодно отвечал Снейп. — Вы психуете.       Магия тут же дёргалась под кожей, лампы мигали.       — Видите? — устало произносил Снейп. — Именно это.       Иногда тренировки заканчивались нормально, иногда — нет. Однажды ночью Драко сорвался на простейшем заклинании концентрации, и магия буквально швырнула книжный шкаф в стену. Грохот стоял такой, будто в подземельях снова началась война. Пыль медленно осыпалась на пол, Драко тяжело дышал, чувствуя, как внутри всё раскаляется от паники, а Снейп очень медленно снял с рукава кусок штукатурки.       — Если ещё раз швырнёте магию в стену, ремонтировать будете сами.       — Тогда лучше дайте мне сдохнуть.       — Позже. — И вот это — почему-то помогало: не сочувствие, не жалость, а то, что Снейп разговаривал с ним так, будто Драко всё ещё был человеком, а не ходячей катастрофой.       Со временем становилось не легче, но тише. Драко научился замечать первые признаки: шум под кожей, давление в висках, то, как чужие эмоции начинают цепляться за нервы. Тогда он уходил — из Большого зала, из шумных коридоров, с общих занятий. Иногда просто стоял в пустых переходах Хогвартса, прислонившись лбом к ледяному стеклу, и считал вдохи: раз, два, три — не злиться, не бояться, не думать. Потому что эмоции кормили Эхо. Снейп объяснил это сухо и почти научно, но ощущалось всё равно так, будто внутри Драко поселился паразит, питающийся самыми человеческими вещами. Он снова начал спать — по три часа, иногда четыре, и для него это уже считалось победой; снова ел — не потому что хотел, а потому что иначе магия становилась нестабильнее; перестал вздрагивать от каждого громкого звука — почти; научился удерживать палочку так, чтобы руки не дрожали — иногда даже получалось колдовать без сбоев, ненадолго. Он не выздоравливал, он просто учился не разваливаться на людях.       Слизерин тоже научился подстраиваться. Никто не задавал прямых вопросов, но каким-то образом Забини начинал уводить разговор, если видел, что Драко слишком напряжён; Нотт вставал между ним и толпой в коридорах совершенно «случайно»; Пэнси молча ставила перед ним кофе по утрам, когда он выглядел совсем дерьмово. Никаких признаний, никакой жалости — только слизеринская форма заботы, такая, будто тебя посылают нахуй, одновременно пытаясь удержать на плаву.       — Ты сегодня ел? — спросил как-то Забини.       — Отъебись.       — Значит нет.       — Блейз…       — Съешь хотя бы тост, пока не начал пугать первокурсников ещё сильнее. — Нотт даже не поднял головы от книги.       — Поздно. Вчера один уже перекрестился, когда Малфой вошёл в гостиную.       — Очень смешно.       — Я не шучу.       И, к сожалению, он действительно не шутил.       А ещё Драко избегал Грейнджер — осознанно, почти маниакально: менял маршруты, выходил из кабинетов раньше, пропускал совместные занятия, если мог, не смотрел вообще. Потому что каждый раз, когда он вспоминал тонкий чёрный след на её руке, внутри поднималось что-то похожее на ужас — не за себя, за неё. Теперь это было реальным окончательно: проклятие больше не ограничивалось одним носителем, и если рядом с ним люди начинали ломаться тоже, тогда, возможно, самым правильным решением было остаться одному.

*

      Вечером Хогвартс всегда становился честнее — днём замок ещё пытался притворяться школой, шумел, двигался, заставлял студентов ходить на занятия, писать конспекты, спорить, смеяться слишком громко, но ночью оставались только сырость, эхо шагов, дрожащий свет факелов и усталость, которую уже невозможно спрятать. Драко возвращался от Снейпа поздно — подземелья за спиной ещё пахли зельями и холодным камнем, а в голове неприятно шумело после очередной попытки «контроля». Сегодня получилось лучше: он удержал магию — почти, во всяком случае стены остались целы. Это уже прогресс.       Коридор восьмого этажа был почти пуст — только дождь за высокими окнами, полумрак и бледные отсветы факелов на камне. И именно поэтому он заметил её сразу: Грейнджер стояла у окна, скрестив руки на груди, будто ждала. Вот дерьмо. Первой реакцией стало мгновенное желание развернуться, уйти, снова избежать, но Гермиона уже посмотрела прямо на него, и в её взгляде не было ни злости, ни растерянности — только усталость, такая же, как у него самого.       — Ты избегаешь меня, — сказала она сразу, без приветствия.       Драко медленно остановился.       — Какая наблюдательность, Грейнджер.       — Не уходи. Он коротко усмехнулся — без веселья.       — Прозвучало почти как приказ.       — Малфой. — Что-то в её голосе заставило его всё-таки остаться. Несколько секунд между ними была только тишина и дождь. Гермиона выглядела плохо — не «устало после уроков», а по-настоящему плохо: осунувшаяся, бледная, с тенями под глазами, и почему-то именно это ударило сильнее всего, потому что часть него уже знала причину.       — Покажи руку, — вдруг сказал он.       Она напряглась мгновенно.       — Что?       — Руку, Грейнджер.       Тишина. Потом очень медленно она опустила взгляд, и Драко понял — блять. Она не спросила «зачем», не возмутилась. Значит, след всё ещё появляется. Гермиона осторожно закатала рукав — тонкая чёрная линия снова проступала под кожей, словно трещина, будто кто-то пытался расколоть её магию изнутри. Внутри Драко всё резко похолодело.       — Давно? — хрипло спросил он.       — Несколько дней.       Несколько дней. Он прикрыл глаза на секунду. Это распространяется.       — Ты знаешь, что это такое? — тихо спросила Гермиона.       Он сразу покачал головой — слишком быстро.       — Малфой.       — Я сказал — нет.       — Врёшь.       Раздражение вспыхнуло мгновенно.       — А ты, как всегда, считаешь себя самой умной в комнате?       — Нет, я считаю, что ты напуган.       Тишина ударила сильнее крика, потому что она попала точно. Драко резко отвернулся к окну — за стеклом дождь размазывал огни Хогсмида в мутные золотые пятна.       — Ты не понимаешь, Грейнджер.       — Тогда объясни.       — Нет. — Это прозвучало жёстче, чем он хотел, но иначе нельзя — потому что чем меньше она знает, тем лучше.       — Почему? — её голос стал тише, почти беззащитным. — Почему ты вообще начал меня избегать?       Он нервно усмехнулся, провёл рукой по лицу — усталость уже давно въелась под кожу настолько глубоко, что казалась частью характера.       — Потому что рядом со мной людям становится хуже.       Гермиона нахмурилась.       — Это не…       — Не спорь со мной! — последние слова сорвались резко, слишком резко, и факелы вдоль коридора вспыхнули ярче, стекло окна жалобно треснуло. Оба мгновенно замолчали. Драко тяжело дышал. Вот, вот именно об этом он и говорил.       Несколько секунд слышался только дождь. Потом Гермиона очень тихо сказала:       — Ты правда думаешь, что опасен?       Он посмотрел на неё почти устало.       — Я это знаю.       И впервые за всё время в её глазах мелькнул не любопытство, а страх. Гермиона смотрела на него несколько секунд — слишком долго, будто пыталась увидеть не человека перед собой, а ответ, разгадку, систему, причину. Как всегда. И почему-то именно это внезапно разозлило Драко сильнее всего, потому что это нельзя было решить, нельзя разобрать по пунктам, как задачу из учебника, нельзя исправить правильным заклинанием. Он был не загадкой — он был ебаной катастрофой.       — Не смотри на меня так, — тихо сказал он.       — Как?       — Будто ещё можешь что-то исправить.       Гермиона резко выдохнула.       — Прекрати вести себя так, будто уже умер.       Драко коротко усмехнулся — устало, почти зло.       — Ты правда хочешь честный ответ, Грейнджер?       Она ничего не сказала, и это уже было ответом. Он сделал шаг назад, потом ещё один — инстинктивно, как человек, который слишком долго учился держать дистанцию от всего живого.       — Просто держись от меня подальше.       И вот тогда Гермиона сорвалась — не эмоционально, не громко, а хуже: она шагнула вперёд и резко схватила его за руку, инстинктивно, будто боялась, что он снова исчезнет. В ту же секунду магия взорвалась — не как заклинание, а как нервный срыв самого замка. Факелы вдоль коридора вспыхнули ослепительно ярко, стёкла одновременно покрылись сетью трещин, воздух стал тяжёлым, будто кто-то резко выкачал из него кислород, и где-то наверху с грохотом захлопнулась дверь. А потом Гермиона вскрикнула — тихо, сквозь зубы, потому что след на руке вспыхнул болью мгновенно. Чёрная линия под кожей проступила ярче, почти угольно-тёмная, словно магия внутри неё откликнулась на него. На него.       Драко резко выдернул руку — слишком быстро, будто обжёгся. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этот раз страха было уже недостаточно, потому что теперь они оба поняли: это не случайность, не совпадение, не последствия войны. Связь не исчезала — даже когда они не разговаривали, даже когда избегали друг друга, даже когда пытались держаться как можно дальше. Наоборот, она становилась сильнее.       Где-то в коридоре снова мигнул свет. Гермиона тяжело дышала, прижимая руку к груди. Драко смотрел на неё так, будто только что увидел собственный приговор, потому что теперь отрицать это было невозможно — ни для неё, ни для него. Он отступил первым — почти резко, будто если останется рядом с ней ещё хотя бы секунду, случится что-то хуже, что-то непоправимое. Гермиона всё ещё стояла у окна, прижимая руку к груди, а трещины на стекле медленно расползались дальше, тонко звеня в тишине коридора. Он даже не попрощался — просто развернулся и ушёл, быстро, слишком быстро для человека, пытающегося выглядеть спокойным. Шаги отдавались в пустом замке глухо и нервно, и Драко почти физически чувствовал: магия всё ещё дрожит вокруг, словно связь между ними не оборвалась даже сейчас. Блять.

*

      Подземелья встретили привычным холодом, зелёным светом озера, сырым воздухом, тишиной. Но впервые за долгое время Слизерин не ощущался безопасным — вообще ничего больше не ощущалось безопасным. Он резко толкнул дверь спальни — пусто, конечно. Кто-то ещё сидел в гостиной, кто-то курил у окон, кто-то делал домашнюю работу, делая вид, что мир всё ещё нормальный. Драко остался один. И вот тогда паника наконец догнала его полностью.       Он медленно сел на край кровати, упираясь локтями в колени. Мысли начали раскручиваться мгновенно, хаотично, быстро, почти болезненно. Надо сказать Снейпу — нет, тогда Снейп поймёт всё окончательно, поймёт, что перенос уже начался, что система вышла за пределы одного носителя. А если Снейп решит… Драко резко оборвал мысль — нет, он слишком хорошо знал, как выглядят «необходимые решения» в мире тёмной магии. Пальцы дрогнули. Написать матери? От этой идеи стало почти тошно, потому что Нарцисса и так выглядела так, будто последние месяцы держится исключительно силой воли. Он не мог отправить ей письмо: «Кстати, мам, проклятие теперь заражает ещё и гриффиндорцев». Замечательно. Просто охуенно.       Драко резко поднялся и начал ходить по комнате — шаг, поворот, шаг, поворот, — магия под кожей нервно шумела вместе с мыслями. Сказать Забини? Нет. Блейз уже начал что-то подозревать, а если он узнает правду — тоже окажется рядом слишком близко, слишком долго, слишком опасно. Драко остановился у окна; чёрная вода озера медленно колыхалась за стеклом, отражая редкий свет факелов. И среди всего этого хаоса вдруг появилась мысль, от которой внутри стало ещё хуже: а что, если решать это нужно вместе с Грейнджер? Он почти сразу разозлился на самого себя, потому что это звучало как плохая идея — ужасная, катастрофическая. Но проблема была в другом: это была единственная идея, которая вообще имела смысл. Потому что Гермиона была умной, упрямой и теперь уже напрямую связанной с этим дерьмом.       Он медленно прикрыл глаза. Снейп знал тёмную магию, но Гермиона умела искать закономерности там, где остальные видели хаос. И, блять, возможно именно поэтому это так пугало — потому что впервые за всё время Драко подумал не о том, как спрятаться от проклятия, а о том, что они могут попытаться понять его вместе. В комнате стало слишком тихо. Он тяжело опустился обратно на кровать и провёл ладонью по лицу. Спать снова не хотелось — вообще ничего не хотелось, только чтобы этот бесконечный шум под кожей хоть ненадолго прекратился. За стенами спальни Хогвартс медленно погружался в ночь: где-то далеко хлопнула дверь, кто-то засмеялся в гостиной, по трубам тихо стучала вода. Обычная жизнь, обычный замок. Только Драко уже начинал понимать: ничего обычного больше не осталось.

*

      Гермиона не спала. Опять.       За окном башни Гриффиндора дождь тихо бился о стёкла, размазывая огни Хогвартса в мутные золотые пятна. Замок давно затих, погрузился в ту особенную ночную тишину, которая никогда не бывает настоящей тишиной, — где-то скрипели трубы, кто-то кашлянул за дверью, потрескивали угли в камине. Жизнь продолжалась, только почему-то казалось, что весь Хогвартс теперь живёт очень осторожно, будто замок тоже боится сделать лишнее движение.       Гермиона сидела на кровати, подтянув колени к груди. Перед ней лежала раскрытая книга, которую она читала одну и ту же страницу уже минут двадцать, и не понимала ни слова, потому что мысли снова и снова возвращались к коридору восьмого этажа: к вспыхнувшим факелам, к треснувшему стеклу, к тому, как резко Драко выдернул руку, будто прикосновение к ней причиняло боль, и к его голосу: «Рядом со мной людям становится хуже». Она медленно опустила взгляд на собственную руку — след исчез снова, но кожа всё ещё неприятно ныла, словно под ней осталась тонкая горячая нить. Гермиона осторожно провела пальцами по запястью. Холодно. Страшно. Непонятно. И именно это пугало сильнее всего, потому что она всегда знала: если есть проблема — её можно изучить, разобрать, понять, найти решение. Но это было похоже на попытку удержать воду руками — система ускользала, пряталась, менялась и почему-то всё сильнее переплеталась с Малфоем. От этой мысли внутри снова поднялось раздражение, потому что Драко Малфой совершенно точно не должен был становиться человеком, о котором она думает среди ночи. Тем более — таким: не высокомерным ублюдком из школьных воспоминаний, не слизеринским принцем с идеально холодным лицом, а человеком, который выглядел так, будто держится исключительно на упрямстве.       Она вспомнила тени под его глазами, дрожь в голосе, то, как он избегал смотреть прямо, будто боялся не её, а самого себя. И вдруг Гермиона поняла кое-что настолько отчётливо, что внутри стало тяжело: он не скрывал силу — он скрывал страх. Живоглот тихо запрыгнул на кровать и улёгся рядом, тёплый и тяжёлый, и Гермиона машинально запустила пальцы в рыжую шерсть. Кот недовольно замурчал, и этот обычный, нормальный звук почему-то стал почти болезненным, потому что рядом с этой странной, пугающей магией нормальность начала ощущаться чем-то хрупким, временным, готовым рассыпаться от одного неверного движения. Гермиона закрыла книгу — бесполезно. Она всё равно больше не могла делать вид, что дело только в Малфое. И хуже всего было то, что впервые за всё время Гермиона Грейнджер начала понимать Драко Малфоя.