Часть 10. На высоте
18 июня 2026 г., 11:57
Утро матча началось задолго до рассвета — Хогвартс не просто проснулся, он гудел, как огромный старый улей, в котором каждая пчела одновременно решила, что сегодня самый важный день в её жизни, и этот низкий, вибрирующий звук просачивался сквозь каменные стены, поднимался по лестницам, заполнял каждый коридор, каждую щель, каждую трещину в древних стенах, которые, казалось, тоже дрожали в предвкушении. По коридорам носились сонные студенты в шарфах факультетов, и шарфы эти развевались за ними, как флаги, как знамёна, как символы того, что жизнь продолжается, что можно болеть за свою команду, спорить о ставках, орать друг на друга и делать вид, что война наконец осталась где-то далеко позади. Кто-то уже выкрикивал, что Слизерин купил судью, и этот крик подхватывали десятки голосов, обрастая подробностями, которых никто не проверял, но всем было плевать. Кто-то пытался протащить на трибуны флягу с огневиски, спрятанную под мантией, и Филч едва не словил сразу троих семикурсников, которые бросились врассыпную с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь — и, возможно, так оно и было, потому что штрафные баллы после войны стали таким же оружием, как и проклятия.
За окнами тянулся холодный серый ноябрь, и небо было низким, тяжёлым, словно огромная свинцовая плита, опустившаяся прямо на башни Хогвартса, придавившая замок к земле, и ветер дёргал голые, почти чёрные от влаги ветви деревьев у Чёрного озера, заставляя их скрипеть и стонать, будто они тоже нервничали перед матчем. Идеальная погода для катастрофы, и одновременно — идеальная для квиддича, потому что настоящий квиддич любит хаос, любит ветер, который швыряет игроков из стороны в сторону, любит дождь, который хлещет по лицам, любит холод, от которого немеют пальцы на метле.
Большой Зал был переполнен уже с самого утра, и заколдованный потолок отражал серое, неприветливое небо, по которому неслись тяжёлые облака, а свечи под этим небом дрожали от сквозняков, врывавшихся в открытые двери, и шум стоял такой, будто Хогвартс внезапно решил наверстать все месяцы молчания после войны — разом, одним мощным, оглушительным аккордом. Гриффиндорцы орали громче всех, и Рон стоял прямо на скамье, размахивая ложкой так, будто уже командовал армией, и ложка эта описывала в воздухе круги, едва не задевая сидящих рядом.
— Я вам говорю — если Малфой снова начнёт свои выкрутасы — я лично спущусь на поле и покажу ему, где раки зимуют! — его голос перекрывал даже общий гул, и ложка свистела в воздухе, как маленький меч.
— Ты лично свалишься с трибун, если ещё раз будешь так орать, — перебила Джинни, не поднимая головы от чая, и её голос звучал настолько спокойно, что это спокойствие само по себе было оскорблением. — И тогда показывать раков придётся уже мадам Помфри.
Несколько человек за столом заржали, и Рон, оскорблённый до глубины души, плюхнулся обратно на скамью, скрестив руки на груди.
— Вообще-то я пытаюсь поддержать команду, — буркнул он, надуваясь, как обиженный ребёнок.
— Ты пытаешься оглушить половину школы, — Джинни наконец подняла взгляд от чашки и посмотрела на брата с выражением бесконечного терпения.
— Это психологическая атака! — Рон поднял палец вверх, словно только что изобрёл новую тактику.
— На своих?
— На всех! Я не дискриминирую!
Симус закашлялся от смеха, едва не подавившись тостом, и Невилл улыбнулся поверх «Пророка», который держал вверх ногами, даже не заметив этого. Джинни выглядела удивительно спокойной — слишком спокойной для человека, которому через пару часов предстояло впервые официально выйти на поле как новому ловцу Гриффиндора, как капитану, как человеку, который должен был заполнить пустоту, оставшуюся после Гарри. И Гермиона видела, что это нервирует остальных даже сильнее, чем если бы Джинни тряслась от страха, потому что Гарри перед матчами всегда был напряжён, сосредоточен, беспокойно молчал, сжимая кружку так, будто это был снитч. А Джинни сидела, закинув ногу на ногу, и лениво намазывала джем на тост, будто собиралась не на матч, а на воскресную прогулку по Хогсмиду.
— Ты вообще волнуешься? — не выдержал Рон, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.
— А надо? — она подняла бровь, отправляя в рот кусочек тоста.
— ДА! — выдохнул он так, будто это было очевидно.
— Тогда ладно, я поволнуюсь попозже, — она ухмыльнулась, и половина стола мгновенно расслабилась, выдохнув одновременно, потому что Джинни умела это делать — создавать ощущение, будто всё будет нормально, даже когда сама в это не верила, даже когда внутри у неё, возможно, всё переворачивалось от страха.
Гермиона машинально улыбнулась, глядя на них, а потом — почувствовала. Эхо. Тихое, слишком тихое, крадущееся где-то на краю сознания, и от этого по позвоночнику медленно пополз холод, потому что за последние недели она уже поняла: хуже всего становилось именно тогда, когда система вдруг затихала, будто копила силы для нового удара, будто замирала перед прыжком.
Она подняла взгляд автоматически, даже не успев подумать, и глаза сразу нашли слизеринский стол. Малфой сидел чуть в стороне от остальных, развалившись на скамье с таким видом, будто ему смертельно скучно всё происходящее, будто этот матч, этот шум, эта толпа были лишь мелким неудобством, которое нужно перетерпеть. Но Гермиона уже слишком хорошо умела замечать разницу между маской и реальностью — он выглядел спокойным, слишком спокойным, пальцы лениво крутили серебряную вилку, лицо было почти расслабленным, даже тени под глазами стали меньше. Но Эхо рядом с ним ощущалось неправильно — тихо, глубоко, как замёрзшее озеро, под которым трещал лёд, и этот треск был слышен только ей одной.
Рядом Тео что-то увлечённо рассказывал, размахивая чашкой так, что кофе выплёскивался на стол, Блейз смеялся, откидываясь назад, Пэнси закатывала глаза к потолку с выражением вечного страдания на лице. Слизерин выглядел живым, нормальным, настолько, что становилось не по себе, потому что война закончилась слишком недавно, чтобы всё снова выглядело вот так.
— Десять галлеонов на Малфоя, — заявил кто-то за слизеринским столом, и голос этот прозвучал слишком громко, привлекая внимание.
— Пятнадцать, что Уизли свалится с метлы ещё до того, как найдёт снитч, — поддержал другой, и по столу прокатился смех.
— Двадцать, что Поттер примчится из Министерства спасать честь факультета, — добавил третий, и ставки посыпались одна за другой, как карты из колоды.
Тео фыркнул, отставляя чашку и вытирая пальцы о мантию:
— Тогда я ставлю тридцать, что Грейнджер убьёт половину стадиона, если Малфой разобьётся.
Драко даже не поднял головы, только пальцы на вилке чуть напряглись:
— Тео.
— Что? — Нотт с невинным видом развёл руками.
— Жить надоело?
— Не-а, — Тео ухмыльнулся, откидываясь на спинку скамьи. — Но смотреть, как ты угрожаешь людям, всё ещё весело. Это одно из немногих развлечений, которые у меня остались.
Блейз лениво потянулся, закидывая руки за голову:
— Особенно потому, что последние недели ты угрожаешь как-то без энтузиазма. Раньше ты хотя бы вкладывал в это душу, а теперь — просто слова.
— Простите, что не соответствую вашим ожиданиям, — Драко наконец поднял голову и обвёл их холодным взглядом. — Я обязательно запишу ваши пожелания и учту их в следующий раз.
— Мы просто скучаем по старому токсичному Малфою, — пояснил Блейз, и в его голосе прозвучало что-то похожее на ностальгию.
Пэнси вздохнула, откладывая вилку:
— Мерлин, вы отвратительны с утра. Я ещё даже не успела допить кофе, а вы уже довели меня до мигрени.
— Спасибо, — одновременно ответили Тео и Блейз, и это прозвучало настолько синхронно, что даже Драко коротко усмехнулся, едва заметно дёрнув уголком рта.
И Гермиона вдруг поймала себя на том, что смотрит на это слишком долго — на то, как он смеётся, почти нормально, почти как раньше. Нет, не как раньше — тише, усталей, но всё равно это была улыбка, и она заставила что-то внутри Гермионы болезненно сжаться. Она резко отвела взгляд и тут же разозлилась на себя, потому что это уже становилось ненормальным — следить за ним, выхватывать из толпы, замечать каждое движение, каждую тень под глазами, каждый изгиб губ. Это было неправильно, совершенно неправильно, и она ничего не могла с этим поделать.
После завтрака коридоры буквально взорвались движением — студенты толпами стекались к выходу на поле, натягивая на ходу шарфы факультетов, споря о составах команд, размахивая флагами, и младшие курсы носились так быстро, будто от результата матча зависела судьба магического мира, и, может быть, для них так и было, потому что после войны квиддич стал чем-то большим, чем просто игра, — он стал доказательством того, что жизнь продолжается.
Гермиона шла рядом с Джинни, пытаясь слушать, как Рон в сотый раз объясняет, почему Гриффиндор обязан победить, и каждое его слово звучало так, будто он выступал перед армией перед решающей битвой.
— Потому что это вопрос чести! — Рон взмахнул рукой, едва не задев проходящего мимо когтевранца. — Понимаете? Чести! Если мы проиграем Слизерину после всего, что было, — это будет катастрофа!
— Это квиддич, Рон, — устало сказала Гермиона, поправляя шарф. — Не суд над Пожирателями.
— Именно! Квиддич — это серьёзно! Может быть, даже серьёзнее, чем суд!
— Скажи это Макгонагалл, когда она увидит, как ты опять свалишься на трибуны, — добавила Джинни, застёгивая перчатки.
— Один раз было! ОДИН!
— Три, — одновременно сказали Джинни и Гермиона, и это прозвучало так слаженно, что Рон застонал.
— Вы ужасные люди. Просто ужасные. Я вам про честь, про факультет, про наследие, а вы про какие-то падения.
Они свернули в длинный каменный коридор — и почти сразу наткнулись на слизеринцев. Тео заметил их первым, разумеется, и его лицо мгновенно озарилось той самой ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего.
— О, смотрите, любимый факультет страны! — он развёл руками, будто приветствуя дорогих гостей. — Гриффиндор, во всей своей красе. Как настроение перед поражением?
— Нотт, — устало сказала Гермиона, уже понимая, к чему всё идёт.
— Грейнджер! — он театрально прижал руку к сердцу. — Если будешь болеть за Малфоя — моргни два раза. Я пойму. Я никому не скажу.
— Я тебя отравлю, — пообещала она без малейшего выражения.
— Это было «нет» или «подумаю»? — невозмутимо уточнил Блейз, прислоняясь плечом к стене.
Рон мгновенно напрягся, и его рука дёрнулась к палочке:
— Какого хрена вы к ней лезете?
— Уизли, расслабься, — лениво протянул Тео. — Мы просто поддерживаем межфакультетские отношения. Это называется дипломатия.
— Через психические расстройства?
— Через романтику, — поправил Тео, и его ухмылка стала ещё шире.
Джинни фыркнула, прикрывая рот рукой. Пэнси закатила глаза. А Драко всё это время молчал — стоял чуть позади остальных, засунув руки в карманы мантии, и смотрел на Гермиону. Всего секунду, но Эхо тут же дрогнуло под её кожей — тихо, глубоко, и она снова почувствовала: ему нехорошо, хотя внешне он был идеально спокоен. Проклятье.
— Малфой, моргни два раза, если Грейнджер держит тебя в плену, — продолжал Тео, явно наслаждаясь происходящим.
— Тео, — спокойно сказал Драко, не отводя взгляда от Гермионы, — иди нахуй.
— О, он защищает её честь! — Тео картинно схватился за сердце.
— Я сейчас защищу твою голову от соприкосновения со стеной, — Драко наконец повернулся к нему, и в его голосе прозвучала та самая холодная угроза, которая всегда заставляла людей отступать.
— Вот. Теперь узнаю. А то ты был каким-то слишком тихим, я уже начал волноваться.
Блейз тихо засмеялся, и именно в этот момент Гермиона вдруг поняла, что слизеринцы больше не выглядят для неё просто «слизеринцами» — они стали людьми, сломанными, колючими, уставшими, но живыми. Тео — хаотичный идиот, который слишком много говорит, чтобы скрывать тревогу. Блейз — слишком наблюдательный, чтобы не замечать происходящее. Пэнси — уставшая, колючая, но больше не жестокая. И Малфой — она резко оборвала мысль, не давая ей оформиться. Нет. Это всё Эхо. Только оно. Только чёртова связь, которая уже несколько недель лезла ей под кожу, смешивая эмоции, ощущения, страх и чужую магию. Малфой ей не интересен. Вообще. Совершенно. Абсолютно. Эхо под рукавом насмешливо пульсировало, словно смеясь над её жалкими попытками убедить саму себя.
*
Поле для квиддича ревело — громко, холодно, живо, так, будто Хогвартс внезапно вспомнил, что значит быть школой, а не руинами после войны. Трибуны были забиты до отказа, и шарфы факультетов сливались в одно разноцветное море, над которым колыхались флаги и заколдованные плакаты, выкрикивающие имена игроков. Над полем тянулось тяжёлое серое небо, и ветер рвал мантии студентов, но никто, кажется, этого даже не замечал, потому что все были слишком голодны до эмоций. После месяцев страха, похорон, допросов, шёпота в коридорах и ощущения, будто война всё ещё прячется где-то за стенами замка, Хогвартсу нужен был этот матч — нужен почти отчаянно, как глоток воздуха утопающему. И Эхо чувствовало это. Гермиона поняла почти сразу, ещё до начала игры. Воздух вибрировал — совсем слегка, но она уже научилась замечать эти тонкие, почти незаметные колебания, которые предвещали беду. Будто сама магия замка дрожала от напряжения. Толпа шумела слишком громко, эмоции накатывали волнами — страх, азарт, восторг, ярость, — и трибуны буквально гудели магией, становясь идеальной средой для того, что жило внутри Драко. Где-то под рукавом медленно пульсировал след. Эхо просыпалось. Рядом Невилл орал так, будто лично собирался выйти на поле и разорвать соперников голыми руками: — Давай, Джинни! УБЕЙ ИХ! ПОКАЖИ ЭТИМ СЛИЗНЯМ, ГДЕ РАКИ ЗИМУЮТ! — Невилл? — Гермиона повернулась к нему, поднимая бровь. — Что?! Это поддержка! — он даже не покраснел, продолжая размахивать шарфом. — Это угроза, — заметила она. — Ну, может, немного, — согласился он, но шарф опускать не стал. Джинни уже вылетала на поле вместе с командой, и её рыжие волосы вспыхнули в сером воздухе, когда она резко подняла метлу вверх — единым, мощным движением, которое заставило Гриффиндор взреветь так, что задрожали трибуны. Слизерин ответил мгновенно, и этот ответ был не менее громким, не менее яростным, потому что для них этот матч тоже был важен — возможно, даже важнее, чем для всех остальных. Им нужно было доказать, что они всё ещё здесь, что они достойны быть частью Хогвартса. — МАЛФОЙ! — орал кто-то с факультета с противоположной трибуны, стоя прямо на перилах и рискуя свалиться. — НЕ ОПОЗОРЬ НАС, МЫ СЛИШКОМ МНОГО ПОСТАВИЛИ НА ТЕБЯ! ЕСЛИ ТЫ ПРОИГРАЕШЬ, Я ЛИЧНО СБРОШУ ТЕБЯ С БАШНИ! — Это не поддержка капитана, — заметила рядом стоящая слизеринка, поправляя шарф. — Это мотивация, — отозвался парень, не отрывая взгляда от поля. Драко даже не посмотрел в сторону говорящих — он их даже не слышал, потому что всё его внимание было сосредоточено на чём-то другом. Он завис чуть выше остальных игроков, спокойный, собранный, слишком неподвижный на фоне хаоса вокруг, и Гермиона почувствовала: ему нехорошо. Эхо рядом с ним дрожало — слишком натянуто, слишком тихо, как струна, готовая лопнуть в любой момент. Свисток мадам Трюк прорезал воздух, и матч начался. С первых минут стало ясно: это будет мясо. Ветер бросал игроков из стороны в сторону, бладжеры носились слишком агрессивно, словно чувствуя напряжение, висящее в воздухе, и толпа ревела так, что временами заглушала даже голос комментатора. Гермиона вцепилась пальцами в край трибуны, чувствуя, как воздух становится всё тяжелее с каждой минутой. Эхо реагировало на всё — на страх, азарт, крики, злость, восторг, на каждую эмоцию, которая волнами поднималась с трибун и окутывала поле. Хогвартс буквально пульсировал магией, и чем эмоциональнее становились зрители, тем сильнее дрожал замок, тем нестабильнее становилась система. В какой-то момент свечи у входа на стадион вспыхнули зелёным — на секунду, не больше, — и никто, кроме Гермионы, кажется, не заметил этого. Она сильнее вцепилась пальцами в дерево, чувствуя, как костяшки белеют от напряжения. Проклятье. Они не успевают. Система развивается быстрее — намного быстрее, чем они могли предположить. Внизу Драко резко ушёл от бладжера, и манёвр вышел слишком резким, почти отчаянным. Метла дёрнулась под ним так, будто ветер внезапно сменил направление, и Гермиона почувствовала вспышку раздражения — его, короткую, резкую, обжигающую. Он что-то пробормотал сквозь зубы, выравнивая метлу, и даже с трибун было видно: что-то не так. Мётлы вели себя нестабильно, игроков периодически словно уводило в сторону невидимой силой, будто само магическое поле вокруг стадиона сходило с ума. Но толпа только орала громче, потому что никто не понимал, что происходит — никто, кроме них. Гермиона вдруг осознала, что почти не следит за игрой. Вообще. Она следила за Малфоем — за каждым его движением, за каждым резким поворотом, за тем, как напряжены его плечи, как иногда он едва заметно морщится, будто от боли. И от этого становилось почти тошно, потому что это неправильно, совершенно неправильно. Джинни сейчас играла лучший матч в своей жизни, Гриффиндорцы орали от восторга каждый раз, когда она уходила от соперников, Невилл уже почти сорвал голос. А Гермиона чувствовала только Эхо — и Малфоя внутри него. Матч становился всё жёстче. Слизерин вёл на тридцать очков, и Гриффиндорцы были в ярости. Толпа буквально сходила с ума, где-то на трибунах уже началась драка между третьекурсниками, и ветер рванул особенно сильно, когда Джинни резко дёрнулась вперёд. Снитч — маленькая золотая вспышка — мелькнула высоко над полем, и её было почти невозможно разглядеть в сером небе. — ДАВАЙ! — заорал стоящий рядом с Гермионой пуффендуец, и его крик подхватили десятки голосов. Джинни ушла в резкое пикирование, и почти одновременно за ней сорвался Драко — очень высоко, слишком высоко, туда, где ветер был особенно сильным, особенно опасным. Гермиона резко вдохнула, потому что Эхо взорвалось. Страх — оглушающий, резкий, чужой, — захлестнул её с головой, и это был его страх, не её, Малфоя. Она почувствовала это мгновенно, как магия вокруг него начала сходить с ума, как на высоте Эхо становилось нестабильнее, как воздух вибрировал, как ветер рвал магические потоки, как толпа внизу ревела слишком громко, и система буквально разрывала его изнутри. Драко дёрнулся в воздухе, метла опасно качнулась, и кто-то на трибунах ахнул. Гермиона вскочила на ноги. Нет, нет, нет. Она почувствовала, как след под рукавом вспыхнул огнём, а потом — инстинктивно, не раздумывая, не планируя, не просчитывая последствий — сделала то, о чём даже не подумала заранее. Она потянула Эхо на себя. Всё. Резко. До боли. Мир качнулся. Воздух ударил в лёгкие слишком тяжело, эмоции толпы обрушились на неё лавиной — страх, восторг, адреналин, ярость, шум. На секунду показалось, будто весь Хогвартс кричит прямо ей в голову, и она едва не согнулась пополам, хватаясь за перила. Но Драко вдруг выровнялся — резко, словно давление исчезло. Эхо отступило от него, метла рванула вперёд с такой скоростью, что даже Джинни не успела среагировать. Гермиона подняла взгляд и увидела, как он вытягивает руку, как пальцы смыкаются вокруг золотой вспышки. Тишина длиной в одну секунду. А потом Слизерин взорвался. — ДАААААА! — зелёные шарфы взлетели вверх, трибуны содрогнулись от крика, и Тео практически прыгнул на Блейза, чуть не свалив того с ног. — ОН СДЕЛАЛ ЭТО! ТЫ ВИДЕЛ?! ОН, СУКА, СДЕЛАЛ ЭТО! — Я РЯДОМ, КОНЕЧНО Я ВИДЕЛ! — Блейз отбивался от него, пытаясь сохранить равновесие. — МАЛФОЙ, ЖЕНИСЬ НА МНЕ! — заорал Тео, и его голос перекрыл даже общий рёв. — Тео, ты пьян с утра, — заметила Пэнси, но её губы дрожали в улыбке. — И ЧТО?! ЭТО НЕ ОТМЕНЯЕТ МОЕГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ! Пэнси смеялась так громко, что её было слышно даже сквозь общий рёв трибун, и вся команда Слизерина уже окружила Драко на поле, кто-то врезался в него прямо в воздухе, кто-то орал ему в ухо, кто-то пытался вырвать снитч из рук. А он смеялся — тяжело дыша, растрёпанный, с безумным блеском в глазах после резкого выброса адреналина. Живой. Настоящий. И именно в этот момент Гермиона поняла, что чувствует. Облегчение. Не потому что Слизерин победил, не потому что Малфой поймал снитч, а потому что с ним всё в порядке, он не сорвался, не упал, не потерял контроль. Жив. И от этого осознания её буквально передёрнуло, потому что это ненормально, ненормально, это не радость, не поддержка, не симпатия — это просто Эхо, просто связь, просто чёртова магия, которая уже не понимала, где заканчивается Малфой и начинаются её собственные эмоции. Она резко села обратно на трибуну, пытаясь отдышаться, и след на руке жёг так, будто под кожу залили раскалённый металл. Рядом Рон орал что-то про несправедливость, и Джинни зло сдёргивала перчатки после приземления, даже не догадываясь, что проиграла не потому, что была хуже, а потому что Гермиона в моменте выбрала не её. Кто-то продолжал спорить с судьёй, толпа всё ещё сходила с ума, а Гермиона почти не слышала ничего вокруг, потому что внутри всё ещё оставалось ощущение — его страх, его облегчение, его адреналин, словно Эхо смешало их магию слишком глубоко. Она ненавидела это. Ненавидела. И именно поэтому, когда слизеринцы проходили мимо гриффиндорских трибун, она даже не посмотрела на Малфоя, хотя чувствовала, что он посмотрел на неё.*
Слизеринская гостиная гудела — не шумела даже, а именно гудела, как перегретый магический котёл, который вот-вот сорвёт крышку. После матча подземелья впервые за долгое время выглядели живыми, по-настоящему живыми, и зелёный свет ламп отражался в бутылках огневиски, которые кто-то притащил из тайных запасов. Музыка гремела слишком громко, кто-то курил прямо на подоконниках, кто-то орал песни, не попадая ни в слова, ни в ноты, и на диванах уже валялась половина факультета. Старшекурсники притащили откуда-то колонки, и теперь они гремели так, что стены дрожали, а третьекурсники носились с кружками сливочного пива, словно это был не алкоголь, а величайшее сокровище мира. Пэнси стояла прямо на столе, размахивая бутылкой, и её голос перекрывал даже музыку: — Я КЛЯНУСЬ, ЕСЛИ КТО-ТО ЕЩЁ РАЗ СКАЖЕТ, ЧТО ГРИФФИНДОР ПРОИГРАЛ ИЗ-ЗА ВЕТРА — Я ЛИЧНО ЕГО УТОПЛЮ В ОЗЕРЕ! — она сделала глоток прямо из горла, не отрывая взгляда от толпы. — ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?! ЭТО БЫЛО МАСТЕРСТВО! ЧИСТОЕ, НЕПРИКРЫТОЕ, СЛИЗЕРИНСКОЕ МАСТЕРСТВО! — Ты говоришь это уже десять минут, — заметил Блейз, стоявший рядом с выражением философского спокойствия на лице. — И что? Я всё ещё права! — она ткнула в него пальцем, и бутылка опасно качнулась. — В этом и проблема, — согласился он. — Ты права, но никто, кроме нас, этого не оценит. Тео, развалившийся поперёк дивана, поднял стакан вверх, и огневиски выплеснулось ему на пальцы: — За Малфоя, который наконец вспомнил, что он богатый высокомерный ублюдок, а не призрак с похорон! За то, что он всё ещё может летать, несмотря на всё, что с ним происходит! — Очень трогательно, — лениво отозвался Драко, даже не поднимая головы. — Я старался. — Не получилось. — Да иди ты нахуй, — беззлобно бросил Тео. — Уже ходил. Скучно, — Драко покрутил стакан в пальцах. Тео заржал так громко, что кто-то на другом конце гостиной крикнул: — ЗАТКНИТЕ НОТТА, ОН МЕШАЕТ ПРАЗДНОВАТЬ! — НЕ МОГУ, Я ЕГО ЛЮБЛЮ, — отозвался Блейз, прикладывая руку к сердцу. — ЭТО ВЗАИМНО, СОЛНЦЕ, — Тео послал ему воздушный поцелуй. Пэнси скривилась, спускаясь со стола: — Мерлин, вы отвратительны. Я не знаю, почему я до сих пор с вами общаюсь. — Зато стабильны, — сообщил Тео, делая ещё один глоток. — Мы, может, и отвратительны, но мы хотя бы предсказуемы в своей отвратительности. Драко сидел чуть в стороне, развалившись в кресле, и на коленях у него стоял наполовину пустой стакан. Волосы всё ещё были растрёпаны после ветра, на скулах горел румянец — остатки адреналина, который ещё не выветрился. Он выглядел почти нормально. Почти. Но Эхо внутри него сходило с ума — слишком много эмоций, победа, толпа, крики, восторг, и система буквально захлёбывалась чужой магией. Под кожей пульсировало напряжение — слишком резко, слишком громко, будто внутри него билось второе сердце. Он медленно закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Тише. Надо просто тише. — Эй, герой дня, ты вообще жив? — Блейз пнул носком ботинка его кресло. — К сожалению, — Драко открыл глаза и посмотрел на него с выражением бесконечной усталости. — Тогда пей, — Тео сунул ему бутылку. Драко сделал глоток прямо из горла, и огневиски обжёг горло, на секунду стало легче — совсем чуть-чуть. Потом Эхо снова дёрнулось внутри, словно раздражённый зверь. Проклятье. Он слишком долго был среди людей, слишком много эмоций, и хуже всего — после матча не было Грейнджер. Эта мысль пришла настолько резко, что его буквально передёрнуло. Нет. Нет, блять. Он не собирается думать об этом. Не сейчас. Особенно не сейчас. Тео тем временем уже спорил с каким-то шестикурсником о том, может ли человек выжить, если выпьет литр огневиски залпом. — Теоретически — да, — рассуждал он, размахивая бутылкой. — Практически — нахуй надо проверять. Я не хочу быть тем, на ком поставят эксперимент. — Ты это говоришь, держа вторую бутылку, — заметил шестикурсник. — Наука требует жертв! — Тео картинно прижал бутылку к груди. Пэнси фыркнула, забирая у него бутылку: — Наука требует, чтобы ты однажды заткнулся. Хотя бы на пять минут. — Это уже антинаучная фантастика, — отозвался Тео. — Такого ещё не изобрели. Кто-то включил музыку ещё громче, и несколько девушек действительно танцевали на столе, рискуя свалиться в любой момент. Блейз посмотрел на это с выражением философского ужаса: — Если Макгонагалл узнает — нас убьют. Просто придут и убьют, без суда и следствия. — Тогда хорошо, что Снейп наш декан, — отозвался Тео, забирая у Пэнси бутылку обратно. — Он просто посмотрит разочарованно, и мы сами умрём от стыда. Это гораздо эффективнее. — Малфой уже умер, по-моему, — заметил кто-то из угла. Драко лениво показал средний палец, не поднимая головы, и Слизерин заржал. На секунду — буквально на секунду — стало нормально, по-настоящему, как раньше, до войны, до Метки, до Эха, до всего этого дерьма. А потом внутри снова рвануло. Голова резко заболела, шум вокруг стал слишком громким, музыка — слишком резкой, голоса — слишком близкими. Эхо захлёбывалось эмоциями. Он резко поставил стакан на стол — слишком сильно, и стекло треснуло. Блейз сразу посмотрел на него, внимательно, слишком внимательно: — Малфой. — Всё нормально, — Драко уже поднимался с кресла. — Ты выглядишь так, будто сейчас кого-нибудь убьёшь. — Может, так и сделаю. — Вот. Опять этот тон. Значит, реально хуёво, — Блейз тоже поднялся. Тео уже был слишком пьян, чтобы что-то замечать, к счастью. Драко медленно выдохнул. Нет. Только не сейчас, не здесь. — Куда собрался? — спросил Блейз, когда он направился к выходу. — Курить. — Я с тобой. — Это угроза? — Это забота, — Блейз усмехнулся, накидывая мантию. — Фу. — Сам фу. Они вышли из гостиной, оставляя за спиной шум, музыку и крики, и в коридорах подземелий было намного тише, намного холоднее. Каменные стены отдавали сыростью, где-то далеко всё ещё гремела музыка, но здесь, в полумраке, звуки становились приглушёнными, почти нереальными. Блейз молчал, пока они поднимались в спальню, и это Драко нравилось, потому что Забини, в отличие от большинства людей, понимал: если Малфой не говорит — лучше не лезть сразу. Спальня встретила их полумраком, окно было открыто, и внутрь тянуло холодным ночным воздухом, который пах снегом и озером. Где-то далеко шумел замок. Блейз сел на подоконник, доставая сигареты, и молча протянул пачку Драко. Тот закурил почти жадно, и несколько секунд они просто молчали, а дым медленно растворялся в темноте, закручиваясь в причудливые узоры. — Ты сегодня чуть не свалился с метлы, — наконец сказал Блейз, и его голос прозвучал ровно, без нажима. Драко не ответил сразу, продолжая смотреть в окно: — Бывает. — Нет. Не «бывает». Я видел, что произошло. Ты завис в воздухе на долю секунды, а потом вдруг выровнялся так, будто кто-то снял с тебя груз. Конечно видел. Блейз всегда замечал слишком много. Драко медленно выдохнул дым: — И? — И ничего. Пока, — это «пока» повисло в воздухе тяжело, очень слизерински, без истерик, без драмы, просто: «я вижу, и это становится проблемой». — Ты, блять, пугаешь окружающих, — спокойно сказал Блейз. — Отлично. — Малфой. Драко усмехнулся уголком рта: — Ты звучишь как моя мать. — Тогда мне срочно нужен дорогой алкоголь и развод. — Это поправимо. Блейз тихо хмыкнул, потом снова стал серьёзным: — Малфой. Что за хуйня снова происходит? Вопрос прозвучал спокойно, без давления, и именно поэтому был опасен. Драко долго молчал, глядя в окно, на чёрное озеро, на огни замка, на отражение сигареты в стекле. Потом тихо сказал: — Я не знаю. И это была правда — самая честная, которую он говорил за последние месяцы. Блейз внимательно посмотрел на него: — Врёшь ты обычно красивее. — Я устал. — Это я заметил. Снова тишина, а потом Блейз неожиданно сказал: — Мать делает вид, будто ничего не произошло. Драко медленно перевёл на него взгляд: — Это их любимый талант. — Угу, — Блейз затянулся. — Дом выглядит так, будто войны вообще не было. Приёмы. Гости. Улыбки. Министерские ублюдки с шампанским. А потом ночами я слышал, как она блюёт в ванной после очередного письма с угрозами. Драко прикрыл глаза, потому что понимал — слишком хорошо понимал. — Мать вообще не говорила о войне, — тихо сказал он. — Как будто если молчать достаточно долго — всё исчезнет. — Не исчезнет. — Нет. Блейз медленно кивнул. Они снова закурили, и где-то далеко внизу кто-то заорал: «МАЛФООООЙ!». Тео, разумеется. — Он когда-нибудь заткнётся? — спросил Драко. — Надеюсь нет. Иначе станет совсем страшно. Это тоже было правдой, потому что все они были сломаны — просто по-разному. Тео — слишком громкий, чтобы оставаться наедине со своей головой. Пэнси — слишком злая, чтобы признать, как ей страшно. Блейз — слишком спокойный. А Драко — он вообще уже не понимал, что с ним происходит. — Каникулы скоро, — вдруг сказал Блейз. Драко скривился: — Не напоминай. — Не хочешь домой? — А ты? Блейз фыркнул: — В том-то и проблема. Тишина. Хогвартс больше не был безопасным, но и дома — тоже. Война закончилась только формально, на бумаге, а в головах — нет. — Забавно, — тихо сказал Блейз. — Раньше мы все мечтали свалить отсюда. — А теперь никто не хочет. — Потому что здесь хотя бы понятно, кто нас ненавидит. Драко коротко усмехнулся. Потом снова наступила тишина, долгая, пока Блейз вдруг не сказал: — Ты постоянно на неё смотришь. Драко замер: — Неправда. — Малфой, — Блейз повернулся к нему. — Я тебя с одиннадцати лет знаю. Ты даже врагов так внимательно не ненавидел. Эхо внутри резко дёрнулось. Проклятье. — Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — Не начинай. — Нет, мне правда интересно, — Блейз затушил сигарету и повернулся к нему полностью. — Потому что последние недели ты выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф, сходишь с ума, чуть не падаешь с метлы и смотришь на Грейнджер, как будто она одновременно решение всех проблем и причина половины из них. Драко резко отвернулся к окну, потому что ответ уже был в голове — слишком честный, слишком опасный. Он долго молчал, а потом очень тихо сказал: — Рядом с ней становится тише. Блейз перестал улыбаться — сразу, полностью. — Что? Драко медленно затянулся сигаретой: — Не знаю, как объяснить. И это тоже была правда. Как объяснить, что рядом с Грейнджер Эхо переставало рвать его магию на куски? Что рядом с ней он впервые за месяцы мог спать, дышать, думать, не бояться, что магия сорвётся? Это звучало безумно даже в его собственной голове. Блейз долго смотрел на него, слишком внимательно, а потом вдруг спросил: — И что у неё с Уизли? Драко резко напрягся: — С чего ты взял, что меня это волнует? — О, так волнует. — Забини. — Да ладно тебе. Полшколы уверено, что они встречаются. Эхо внутри неприятно дёрнулось — резко, раздражение вспыхнуло почти мгновенно. Рон Уизли. Вечно рядом. Вечно громкий. Вечно смотрит на неё так, будто имеет право. Драко резко затянулся сигаретой, слишком резко, и вдруг понял страшную вещь: Уизли бесил его совсем не потому, что был гриффиндорцем, и даже не потому, что другом Поттера, а потому что находился рядом с ней слишком часто. Потому что мог касаться её плеча, смеяться с ней, сидеть рядом, быть частью её мира так, как Драко никогда не сможет. Проклятье. Он резко отвернулся: — Не неси хуйню. Блейз смотрел на него ещё секунду, а потом очень тихо сказал: — О, это совсем плохо. Некоторое время они молчали. Внизу всё ещё гремела слизеринская вечеринка, кто-то орал песни, кто-то смеялся так громко, будто пытался перекричать собственную голову, и музыка отдавалась вибрацией в каменных стенах. А здесь, в спальне, было почти тихо — только треск сигареты, холод из открытого окна и тяжёлое, густое ощущение недосказанности. Блейз больше не шутил, и это Драко тоже заметил, потому что Забини шутил почти всегда — даже на похоронах, даже во время войны, даже когда им всем было страшно до тошноты. А сейчас — нет. Он сидел на подоконнике, лениво крутя в пальцах сигарету, и просто смотрел на Драко слишком понимающе. Это раздражало. — Не смотри так, — наконец сказал Драко. — Как? — Будто сейчас начнёшь говорить что-то мудрое. — Ужас какой. Не дай Мерлин, — Блейз затянулся, а потом спокойно добавил: — Ты хоть сам понимаешь, как часто говоришь о ней? — Я вообще о ней не говорю. — Малфой. Ты буквально только что пятнадцать минут объяснял, как рядом с ней у тебя перестаёт ехать крыша. — Это другое. — Конечно. Абсолютно. Совершенно. Никак не связано. Драко закатил глаза: — Иди нахуй. — Повторяешься. Тишина снова растеклась между ними, но теперь — не тяжёлая, просто усталая, как у людей, которые слишком давно знают друг друга, чтобы продолжать притворяться. Где-то снизу послышался грохот, потом вопль Тео: «ЕСЛИ ТЫ БЛЕВАНЁШЬ В МОЙ БОТИНОК — Я ТЕБЯ УБЬЮ!». — Это любовь, — философски заметил Блейз. Драко невольно усмехнулся, а потом вдруг поймал себя на мысли, что сейчас расскажет — не про Эхо, не про Снейпа, не про магию, а про неё. И от этого стало почти не по себе. Он медленно выдохнул дым в темноту: — Она странная. Блейз даже бровью не повёл, будто ждал продолжения, и это почему-то разозлило ещё сильнее. — Очень странная, — раздражённо продолжил Драко. — Кто вообще читает во время завтрака? — ПолХогвартса. — Нет, она делает это пугающе. Будто реально не замечает людей вокруг. Блейз молчал. — И постоянно кусает внутреннюю сторону щеки, когда нервничает. Тишина. Драко замолчал. Какого чёрта. Откуда он вообще это знает? Блейз медленно повернул голову, очень медленно: — Малфой. — Заткнись. — Нет, подожди, мне стало интересно. — Забини. — Ты сейчас на полном серьёзе рассказал мне, как Грейнджер нервно кусает щёку. Драко резко потёр лицо ладонью. Проклятье. — Это просто наблюдательность. — Конечно. Именно поэтому ты знаешь, что она закатывает рукава, когда думает, поправляет перо дважды перед тем, как начать писать, и терпеть не может холодный чай. Драко уставился на него: — Откуда ты… Блейз ухмыльнулся: — Потому что ты мне это уже рассказывал. Просто не замечал. И вот тут что-то внутри неприятно оборвалось, потому что он действительно не замечал. Не замечал, как начал смотреть на неё постоянно, как фиксировал выражения лица, жесты, интонации, взгляды, как искал её глазами в Большом Зале, как первым делом замечал, если её нет. Как во время матчей, уроков, вечеров, собраний у Снейпа часть его сознания всё время была настроена на неё. Сначала он списывал это на Эхо, на магию, на связь, на необходимость. Но сейчас, сидя в полутёмной спальне с сигаретой в руках и шумом вечеринки где-то далеко внизу, он вдруг понял: дело уже не только в Эхо. И, возможно, уже давно. Эхо не могло объяснить, почему он помнит, как она морщит нос, когда злится; замечает, что она почти перестала носить яркие шарфы после войны; знает, каким становится её голос, когда она устала; и почему ему становится легче, когда она просто находится рядом. Не магия. Не связь. Не проклятье. Просто Гермиона. Мысль ударила слишком резко, настолько, что он даже перестал слышать шум снизу. Блейз внимательно смотрел на него и, кажется, всё понял раньше самого Драко. — О нет, — тихо сказал он. Драко прикрыл глаза: — Даже не начинай. — Ты влип. — Нет. — Малфой… — Нет. Но голос прозвучал уже неуверенно, потому что внутри всё рушилось слишком быстро. Он слишком долго убеждал себя, что это необходимость, магия, Эхо, вынужденная связь — так было проще, безопаснее, понятнее. Потому что вариант, в котором ему просто начинает нравиться Гермиона Грейнджер, был абсолютно, катастрофически невозможным. Она — грёбаная Гермиона Грейнджер, самая раздражающая девушка в Хогвартсе, гриффиндорка, подруга Поттера, человек, которого он ненавидел половину своей жизни. И всё же он помнил, как она выглядела, когда увлечённо спорила со Снейпом, как хмурилась, читая древние записи, как закатывала глаза на его сарказм, но всё равно продолжала отвечать. Как однажды заснула прямо за столом в кабинете, уткнувшись лбом в раскрытую книгу, и он тогда накрыл её своей мантией, пока она не проснулась, и даже не понял, почему сделал это. Проклятье. — О-о-о, — протянул Блейз, глядя на выражение его лица. — Всё ещё хуже, чем я думал. — Замолчи. — Ты сейчас выглядишь так, будто только что осознал, что влюбился в собственную смерть. Драко резко повернулся к нему: — Я не влюбился. Блейз поднял руки: — Конечно нет. Абсолютно. Тогда почему ты выглядишь, будто тебя сейчас стошнит? Потому что, возможно, так и было. Эхо внутри снова шевельнулось, но теперь Драко вдруг понял: часть этой боли — уже не от магии. И это было, наверное, самым страшным из всего.***
Ноябрь в Хогвартсе закончился почти незаметно. Просто однажды утром студенты проснулись и поняли: осень исчезла без предупреждения, растворилась в сером небе, которое уже несколько дней висело над замком, тяжёлое и низкое. Деревья возле Чёрного озера стояли голые, почти чёрные от влаги, каменные стены замка стали холоднее, коридоры — темнее, а по ночам в окнах начали появляться первые тонкие узоры инея, которые таяли к утру, оставляя после себя только влажные дорожки. Хогвартс медленно уходил в зиму, и вместе с этим что-то менялось внутри самого замка — он всё ещё жил, но теперь как будто настороженно, будто прислушивался к чему-то, чего никто не мог услышать. Свечи в коридорах иногда вспыхивали сами, лестницы продолжали ошибаться, портреты становились раздражительными, студенты всё ещё жаловались на странные сны — реже, но жаловались, хотя, возможно, это было просто поствоенным синдромом. И каждую ночь, после отбоя, в подземельях горел свет. Сначала это были просто исследования — книги, схемы, теории, бесконечные споры о природе Эха. Теперь — работа, настоящая, системная, изматывающая. Они больше не пытались понять Эхо; они удерживали Хогвартс от магического срыва, и с каждым днём становилось очевиднее: без них замок уже не справлялся. — Левый контур проседает, — тихо сказала Гермиона, склоняясь над картой замка, и её палец скользнул по тонким золотым линиям, которые медленно пульсировали на пергаменте. Кабинет Снейпа был погружён в зелёный полумрак, за окнами лил дождь, где-то в углу тихо булькал котёл. Драко сидел прямо на полу, прислонившись спиной к шкафу с ингредиентами, и сигарета медленно тлела между его пальцев. — Потому что ты опять слишком сильно тянешь восточное крыло, — лениво сказал он, выпуская дым. Гермиона раздражённо подняла голову: — Я не «тяну» его, Малфой. Я пытаюсь стабилизировать башни, которые снова начали фонить. — Грейнджер, ты буквально сейчас перекачиваешь туда половину стабилизирующего потока. Я вижу это по карте. — Потому что башни снова начали фонить! — Потому что ты их перегружаешь! — он ткнул сигаретой в сторону карты. — Ты вообще собираешься помочь? — она отложила перо и упёрла руки в бока. — Я помогаю морально, — он сделал глубокую затяжку. — Бесполезно. — Зато стабильно. Снейп даже не поднял головы от записей: — Если вы закончили свой очередной брачный ритуал — может быть, вернёмся к замку? Он, в отличие от вас, не собирается ждать, пока вы намилуетесь. Гермиона резко покраснела, а Драко фыркнул: — Мерлин, профессор, это оскорбительно даже для меня. — Не драматизируйте, Малфой. Я видел ваши оценки по зельям. У вас явно были отношения и хуже. Гермиона уставилась на Снейпа, но тот абсолютно невозмутимо продолжал делать пометки. Драко тихо пробормотал: — Он становится смешнее. Это пугает. Дни стали одинаковыми — уроки, Большой зал, попытки делать вид, что всё нормально. А потом — подземелья. Карты Хогвартса, разложенные прямо на полу, диагностические круги, вычерченные серебром, древние руны, стабилизирующие контуры, перераспределение магических потоков, снятие эмоциональных всплесков. Они научились чувствовать замок почти физически — где магия перегружена, где напряжение растёт, где Эхо начинает распространяться слишком быстро. Иногда Хогвартс буквально пульсировал у них под ногами. И каждый раз, после очередного «сеанса», происходило одно и то же: Драко становилось легче — ненадолго, но ощутимо, головная боль уходила, магия успокаивалась, Эхо переставало рвать его изнутри. А Гермиона выглядела всё хуже. Сначала это были мелочи — тени под глазами, дрожащие пальцы, слишком долгие паузы. Потом — больше: она начала забывать есть, засыпала над книгами, однажды чуть не потеряла сознание прямо во время стабилизации северной башни. Снейп заметил первым, разумеется, — он всегда замечал. — Вы пропускаете систему через себя, — однажды тихо сказал он, когда Гермиона в очередной раз побледнела во время работы с контуром. Она замерла: — Что? — Не притворяйтесь глупой, мисс Грейнджер. Вам это не идёт. — Я просто стабилизирую потоки, — она нахмурилась, отводя взгляд. — Нет, вы их удерживаете, — Снейп отложил перо и посмотрел на неё в упор. Драко медленно поднял голову. Снейп смотрел только на Гермиону: — Эхо больше не воспринимает вас как внешний элемент. Оно начинает использовать вашу магию как буфер. Гермиона побледнела ещё сильнее: — Это плохо? Снейп очень долго молчал, и это уже было ответом. Декабрь пришёл вместе со снегом — тяжёлым, мокрым, настойчивым. Он лежал на подоконниках Большого зала, на шарфах студентов, на тёмных мантиях. Хогвартс снова выглядел почти красиво, почти мирно, и именно это иногда пугало сильнее всего. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Драко однажды ночью, когда они остались вдвоём. Гермиона подняла на него раздражённый взгляд. Снейпа в кабинете не было — его срочно вызвали в Министерство, что-то связанное с остатками пожирательских артефактов. Они остались вдвоём впервые за долгое время, не случайно, на всю ночь. В кабинете было тихо, только дождь за окнами, треск камина и тихое шуршание пергаментов. Гермиона сидела за столом, склонившись над схемами. — Спасибо, Малфой. Ты невероятно поддерживающий человек, — она даже не подняла головы. — Я серьёзно. — А я нет. Он смотрел на неё несколько секунд, потом медленно затянулся сигаретой. Гермиона почти сразу закашлялась — резко, устало. Драко поморщился и молча потушил сигарету, без комментариев, без издёвок — просто потушил. Гермиона замолчала, подняла на него взгляд, и их глаза встретились на несколько секунд, а потом она быстро отвернулась обратно к записям, потому что почему-то это ощущалось слишком лично. И, судя по выражению лица Драко, его это раздражало не меньше. — Не смотри так, — буркнул он. — Как? — Будто я только что пожертвовал тебе почку. — Ты просто потушил сигарету. — Вот именно. Гигантский эмоциональный жест. Гермиона невольно усмехнулась, и Драко вдруг понял, что ему нравится, как она улыбается, когда устала. Мысль пришла настолько неожиданно, что он буквально завис на секунду. Проклятье. Гермиона. Не Грейнджер — Гермиона. Он резко отвернулся к окну. Какого чёрта. — Ты спала вообще? — спросил он спустя какое-то время. — Не твоё дело, — она продолжала писать. — Ты сейчас в обморок упадёшь прямо на мои книги. Это станет моим делом. — Это книги Снейпа. — Тем более. Он нас убьёт. Она устало потёрла глаза, и только сейчас Драко заметил, как сильно у неё дрожат руки. Проклятье. — Грейнджер… — Всё нормально. — Ты выглядишь так, будто тебя прокляли. — Иронично. Он медленно поднялся с пола, подошёл ближе. Она даже не заметила сначала, продолжая что-то быстро писать на полях; волосы упали ей на лицо, чернила размазались по пальцам. Уставшая, злая, невыносимая, и — красивая. Эта мысль ударила ещё хуже предыдущей, настолько, что Драко даже остановился. Гермиона подняла голову: — Что? Он слишком долго смотрел, слишком близко. Проклятье. — Ты опять уходишь в свои мысли, — нахмурилась она. — Опасное место. — Верю. Он хотел сказать что-то язвительное, правда хотел, но вместо этого вдруг почувствовал Эхо — резко, глубоко. Её состояние ударило по нему почти физически: усталость, напряжение, паника, которую она прятала даже от самой себя. И под всем этим — страх. Не за себя. За него. Драко резко замер, потому что следом пришло другое чувство — его собственное, которое Гермиона, судя по выражению лица, тоже внезапно поймала через связь. Страх. Глухой, постоянный, почти животный. Страх того, что однажды система выберет её вместо него, что Эхо окончательно закрепится в ней, что она станет следующим носителем. Гермиона побледнела, очень медленно подняла на него глаза и впервые за всё это время действительно поняла — вот почему он её отталкивал, вот почему избегал, вот почему смотрел так, будто одновременно хотел держаться ближе и как можно дальше. Он пытался защитить её от себя. Тишина в кабинете стала почти болезненной. Драко резко отвернулся первым — слишком поздно, она уже всё почувствовала. — Малфой… — Не надо, — голос прозвучал хрипло, устало. — Ты идиот, — очень тихо сказала Гермиона. Он коротко усмехнулся, без веселья: — Это не новость. — Ты правда думал, что я не замечу? — Я надеялся. — Ужасный план. — Других нет. Снова тишина. За окнами усилился дождь, камин тихо потрескивал, а Эхо между ними — впервые за долгое время — не болело. Оно просто было. Спокойное. Тёплое. Почти тихое. И это почему-то пугало сильнее всего, потому что начинало ощущаться естественно. Гермиона медленно закрыла книгу, посмотрела на него — устало, очень мягко. И Драко вдруг понял, что уже слишком поздно, потому что теперь, глядя на неё, он больше не видел гриффиндорку, врага, подругу Поттера или проблему — он видел просто Гермиону. И это было катастрофой похуже любого Эха. Это был пиздец.***
Слухи по Хогвартсу распространялись быстрее любой совы, особенно зимой, особенно если новости были хорошими. Поэтому к моменту, когда Гермиона утром вошла в Большой зал, там уже стоял такой шум, будто школа выиграла войну ещё раз. Снег за высокими окнами падал крупными хлопьями, свечи под потолком отражались в серебряной посуде, кто-то громко спорил о квиддиче, кто-то смеялся, младшие гриффиндорцы носились между столами так, словно забыли, что в замке вообще когда-либо происходило что-то страшное. И в центре всего этого хаоса Рон буквально подпрыгивал на месте. — Я тебе говорю, это правда! — он ткнул вилкой в сторону Невилла, едва не задев его по носу. — Дин слышал от Лаванды, а Лаванда слышала от Парвати, а Парвати… — О Мерлин, — пробормотал Симус, наливая себе чай. — Самый надёжный источник информации в Британии. Сарафанное радио на максималках. — Да заткнись ты, я серьёзно! — Рон даже подпрыгнул от возбуждения. Гермиона села рядом, стягивая перчатки: — Что случилось? Рон посмотрел на неё так, будто сейчас взорвётся: — Гарри возвращается. Мир на секунду замер — совсем чуть-чуть, — а потом снова начал двигаться. Гермиона моргнула: — Что? — Гарри возвращается, — уже тише сказал Рон, и на его лице появилось что-то почти детское. — Макгонагалл договорилась. Он снова будет учиться с нами после Рождества. Джинни кивнула в подтверждение, и её губы дрогнули в улыбке: — Серьёзно? — Гермиона всё ещё не могла поверить. — Да! Он приезжает сегодня вечером! И вот тогда Большой зал окончательно взорвался, потому что гриффиндорцы уже начали слышать. Кто-то закричал «ПОТТЕР ВОЗВРАЩАЕТСЯ!» — и этого хватило. Лаванда завизжала, Симус начал стучать кружкой по столу, даже Невилл расплылся в такой широкой улыбке, что Гермиона невольно почувствовала, как что-то внутри становится легче. Гарри возвращался домой, по-настоящему. После Министерства, после допросов, после Аврората, после всей этой взрослой, жестокой послевоенной жизни он возвращался в Хогвартс, к ним. Рон уже говорил одновременно с пятью людьми: — Я же говорил! ГОВОРИЛ! Он не выдержит этих министерских идиотов! Они бы его там с ума свели! — Рон, ты буквально сам хотел стать аврором, — заметила Джинни. — Да, но не СРАЗУ ЖЕ! Не в девятнадцать лет, когда вокруг ещё трупы не остыли! Джинни смеялась, по-настоящему, громко, свободно, и Гермиона вдруг поняла, как давно этого не слышала. Она улыбнулась тоже, автоматически, почти счастливо, но где-то глубоко внутри что-то неприятно сжалось, потому что вместе с радостью пришла другая мысль: Гарри возвращается, а она скрывает от него правду. Вечером Гриффиндорская башня превратилась в хаос — тёплый, шумный, живой. Кто-то притащил сливочное пиво из кухни; Фреда и Джорджа не было, но казалось, будто дух их вечеринок всё ещё жил здесь. Повсюду висели алые шарфы, камин полыхал так ярко, что гостиная казалась почти золотой, младшие сидели прямо на полу, кто-то играл в магические карты, кто-то пел. И посреди всего этого — Гарри. Уставший, худее, чем раньше, с тенью под глазами, но живой, настоящий. Рон чуть не сломал ему рёбра, когда обнял: — Ты выглядишь как дерьмо, — радостно сообщил он. — Спасибо, я тоже скучал, — Гарри похлопал его по спине. Джинни просто врезалась в него, обхватывая руками шею, и Гарри впервые за долгое время действительно улыбнулся — не вежливо, не устало, по-настоящему. Гермиона стояла чуть в стороне, наблюдая за ними, и чувствовала, как сердце болезненно сжимается, потому что вот оно — их мир, их люди, их жизнь, та самая, за которую они воевали. Гарри заметил её почти сразу: — Гермиона, — он подошёл первым, как всегда, и прежде чем она успела что-то сказать, просто крепко обнял её. — Я скучал. И вот тут ей стало почти невыносимо, потому что она тоже скучала, очень, но вместе с этим чувствовала себя ужасно виноватой. Она обняла его в ответ слишком крепко, будто пыталась удержать что-то, что уже начало ускользать: — Ты вернулся. — Да, — он чуть отстранился, глядя на неё внимательнее, слишком внимательнее. — Ты в порядке? И этот вопрос ударил сильнее, чем должен был, потому что раньше она бы ответила честно, всегда. Гарри был человеком, которому она рассказывала всё — страх, ошибки, планы, тайны, всегда. А теперь между ними существовало Эхо, Малфой, Снейп, ночные ритуалы, замок, который медленно сходил с ума, и она не могла рассказать — не потому что не доверяла, а потому что сама уже не понимала, где заканчивается опасность и начинается что-то ещё. — Конечно, — слишком быстро ответила Гермиона. Гарри нахмурился, но Рон уже потащил его обратно к диванам: — Нет-нет, садись сюда! Ты ОБЯЗАН рассказать, как там Министерство! — Спойлер: ужасно, — Гарри упал в кресло. — Это мы и без тебя знали, — сказала Джинни, устраиваясь на подлокотнике и кладя руку ему на плечо. Кто-то сунул Гарри кружку сливочного пива, пронесенного тайком в школу после похода в Хогсмид, и гостиная затихла чуть-чуть — все слушали, потому что Гарри Поттер снова был здесь. — Ну? — потребовал Симус. — Каково это — быть национальным героем? Гарри уставился в кружку: — Очень утомительно. Несколько человек нервно засмеялись, и Рон фыркнул: — И это всё? — А что ещё сказать? Министерство хочет отчёты, авроры хотят отчёты, журналисты хотят отчёты. Все хотят, чтобы я снова рассказывал, как именно убил Волдеморта. Гостиная притихла, даже музыка стала тише. Гарри криво усмехнулся: — Иногда мне кажется, что война оставила слишком большой отпечаток. И Гермиона резко подняла на него глаза, потому что да — именно так, именно это она чувствовала последние месяцы, будто мир вокруг делает вид, что всё хорошо, а под поверхностью что-то продолжает гнить. Гарри устало провёл рукой по волосам: — Но здесь лучше. Честно. Я даже по Снейпу скучал. — Это уже последствия травмы, — серьёзно сказал Рон. — Возможно. — Я бы на твоём месте никому в этом не признавался, — добавила Джинни. Гостиная снова рассмеялась, и на какое-то время всё действительно стало нормально. Они болтали, спорили, пили сливочное пиво, и Гарри рассказывал, как Кингсли пытается перестроить Министерство, как авроры работают почти без выходных, как некоторые бывшие пожиратели исчезают ещё до суда, как странно снова жить вне войны. Рон перебивал каждые пять минут, Джинни закатывала глаза, Невилл пытался рассказать про теплицы, Луна абсолютно серьёзно объясняла Гарри, что замок стал громче по ночам. И от этой фразы Гермиона резко напряглась. — В каком смысле? — слишком быстро спросила она. Луна посмотрела на неё спокойно: — В обычном. Хогвартс иногда звучит, как будто ему снятся кошмары. Тишина повисла буквально на секунду, потом Рон неловко кашлянул: — Ну, это всё старые трубы и привидения. — Возможно, — легко согласилась Луна. Но Гермиона уже чувствовала, как внутри неприятно шевелится тревога, потому что Луна, как обычно, видела слишком много. Прошёл почти час, прежде чем Гермиона поняла, что больше не может находиться здесь — не потому что ей было плохо, наоборот, слишком хорошо, слишком тепло, слишком нормально. А она больше не была нормальной, не одной из них. Гарри смеялся рядом с Роном, Джинни сидела у камина, кто-то играл в шахматы, кто-то спорил о квиддиче, и Гермиона вдруг почувствовала себя чужой внутри собственной жизни, потому что часть её теперь принадлежала чему-то другому — подземельям, Эхо, ночным ритуалам, Малфою. Мысль пришла резко, неприятно. Она поднялась слишком быстро. — Ты куда? — сразу спросил Гарри. — Просто прогуляюсь. Тут душно, — Гермиона натянуто улыбнулась. — В декабре? — удивился Рон. — Мне нужно проветриться. Гарри смотрел на неё ещё секунду, внимательно, слишком внимательно, но ничего не сказал: — Не пропадай надолго. И вот от этого стало хуже всего, потому что раньше она никогда ничего от него не скрывала, никогда. Замок ночью был тихим, почти. Снег за окнами отражал лунный свет, коридоры казались серебристыми, свечи горели ровнее, чем обычно. Гермиона медленно шла вдоль пустых галерей, обхватив себя руками, и в груди всё неприятно сжималось. Она должна была рассказать Гарри, должна, но стоило представить это вслух — становилось страшно, потому что тогда всё станет реальным: Эхо, связь, Малфой. И хуже всего — она уже не понимала, какая часть происходящего была магией, а какая — нет. Эхо привело её к Астрономической башне. Или, возможно, она сама пришла сюда, ещё до того, как поняла это. Холодный воздух обжигал лёгкие, снег медленно кружился над каменными зубцами башни, где-то далеко под ними темнел Хогсмид, рассыпанный золотыми огнями. Хогвартс ночью казался почти бесконечным, тихим, живым. Гермиона остановилась у стены, обхватывая себя руками, — она действительно замёрзла, после душной гостиной холод ударил слишком резко. И только спустя секунду она поняла, что здесь уже кто-то есть. Драко сидел прямо на каменном парапете, чуть запрокинув голову назад. Тёмное пальто, светлые волосы, в которых застревал снег, сигарета между пальцев. Он выглядел так, будто принадлежал этой зимней темноте больше, чем самому Хогвартсу. — Ты следишь за мной, Грейнджер? — не открывая глаз, спросил он. Гермиона закатила глаза: — Да, Малфой. Это именно то, чем я мечтала заниматься после вечеринки в честь возвращения Гарри. — Звучит грустно. Даже для тебя. Она подошла ближе. Эхо между ними сразу стало тише, как всегда, почти привычно, и от этого внутри снова неприятно сжалось. Драко медленно открыл глаза, скользнул по ней взглядом — слишком внимательным, — потом нахмурился: — Ты дрожишь. — Спасибо, я заметила. Он молча снял пиджак. Гермиона моргнула: — Что? — Мерлин, не делай из этого сцену. Ты выглядишь так, будто сейчас превратишься в сосульку, — он протянул ей пиджак. — Малфой… — Грейнджер, если ты сейчас начнёшь спорить, я передумаю. Она всё-таки взяла. Ткань была тёплой, пахла дымом, морозом и чем-то очень по-драковски знакомым. Это почему-то смутило сильнее, чем должно было. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — Не привыкай. — Очаровательно. — Да уж. Она села рядом, оставляя между ними небольшое расстояние. Снизу доносился приглушённый шум замка, где-то далеко смеялись студенты, за окнами башен горели огни. Некоторое время они просто молчали — странно спокойно, и это тоже уже начинало пугать. Драко медленно затянулся сигаретой, потом вдруг спросил: — Как ты пережила войну? Гермиона резко повернула голову. Он смотрел вперёд, не на неё, будто вопрос вырвался случайно. Но Эхо сразу сказало правду: нет, не случайно. — Что? — Ты слышала. Она долго молчала, потому что никто не спрашивал её об этом вот так — не формально, не осторожно, не как героя войны, а честно, как человека. — Не знаю, — медленно выдохнула она. Драко тихо усмехнулся: — Очень гриффиндорский ответ. — А ты ожидал эссе на три страницы? — Желательно с оглавлением. Она фыркнула, потом снова замолчала. Снег тихо ложился на камень вокруг них. — Иногда мне кажется, что я так и не вернулась, — очень тихо сказала Гермиона. — Будто часть меня до сих пор там. Все вокруг делают вид, что всё закончилось, что мы победили, что теперь должно стать легче. А мне иногда до сих пор страшно заходить в тёмные коридоры. Драко не перебивал, только слушал. Она нервно сжала рукава его пиджака: — Я всё ещё просыпаюсь от кошмаров. Всё ещё вздрагиваю от некоторых заклинаний. И самое ужасное — я привыкла быть сильной, рациональной, полезной. А теперь я даже не понимаю, что со мной происходит. Эхо мягко дрогнуло между ними. Драко чувствовал: усталость, страх, вину, и что-то ещё — одиночество, очень знакомое. Он долго молчал, потом тихо сказал: — После войны я не мог спать без палочки под подушкой. Гермиона резко подняла на него глаза. Он усмехнулся уголком рта, без веселья: — Иногда до сих пор не могу. Тишина снова растеклась между ними, но уже другая — не неловкая, просто человеческая. Драко стряхнул пепел вниз: — Забавно. Если бы кто-нибудь рассказал мне пять лет назад, что я буду сидеть на башне с Гермионой Грейнджер, обсуждая психологические травмы, я бы сбросил его отсюда. — Очень жаль, что ты всё-таки вырос, — она слабо улыбнулась. — Не преувеличивай. Это временно. Она улыбнулась, совсем чуть-чуть, и Драко поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Проклятье. Гермиона подняла голову: — Что? — Ничего. — Ты опять так смотришь. — Как? — Будто у тебя инсульт. — Это просто твоё лицо. — Хам. — Зануда. И снова тишина, спокойная, словно замок вокруг них наконец перестал давить, словно Эхо тоже устало бороться. Гермиона смотрела на снег, потом вдруг тихо спросила: — Ты знал, что я не скажу ему? Драко замер. Он сразу понял, о ком речь — Гарри, конечно. Несколько секунд он молчал, потом спокойно ответил: — Да. Гермиона медленно повернула к нему голову: — Почему? И вот тогда он впервые посмотрел ей прямо в глаза, без насмешки, без привычной маски, просто честно: — Потому что теперь это не только твоя тайна. И на этом мир словно замер.
