Волчьи тропы

Дом

Ты так далёк сейчас, вернись домой,

Дом —

Свеча в руке твоей, ты не один.

Дом —

Так далеко, но ты вернись домой,

Дом —

Твой внутренний голос, ты не один.

Дом —

Свеча мерцает, ты не один,

Дом —

Ты так далёк, вернись же домой.

Дом —

Ты слышишь зов внутри, ты не один,

Дом —

Ты так далёк, вернись же домой.

Импалу трясло на редких кочках. Качало из стороны в сторону так же мягко и плавно, как в руках заботливой матери. В этом заботливом укачивании было что-то едва уловимо горькое, словно напоминание о прошлом. О грязном прошлом, из которого не хотелось доставать завалявшееся, отсыревшее белье. А через чистое стекло лился свет замыленного солнца. Небо вновь затянуло молоком, и о лазури оставалось только мечтать, как о дожде в жаркую погоду. Рианнон щурила глаза от вездесущего света, изредка открывая их лежа на заднем сидении, а затем снова закрывала. Спать не собиралась, но из-за ограниченности машины ничем другим занять себя не нашла, не осталось ничего, чего она не успела бы рассмотреть и изучить. Под сиденьем Дина валялся нож. Ну как валялся, скорее всего он там его специально оставил, мало ли… Никаких пошлых пахучек, как в машинах дольнобойщиков. Рианнон знала, потому что дядя ее дальнобойщик. И в высоких кабинах огромных машин всегда пахло табаком и чем-то мускусным. Противно-дешевым, от такого запаха всегда тошнило. Она спрашивала себя, как вообще их не укачивает от такой вони? Мало того, что трясет, так еще и воняет… В импале не воняло, и Рианнон благодарила Винчестеров за то, что здесь царила чистота, какая только может быть в автомобиле у охотников. Вернее Дина, потому что по ее наблюдениям, его больше всего волновало состояние его «детки». Что-то по-типичному мужское, что даже глаза закатывать стало лень. Из колонок играла музыка, вкусовщина в чистом виде. Тоже как будто бы по-типичному мужская. Что-то от части Рианнон нравилось, но по большей части заставляло вздыхать. Она будто открыла для себя новый сегмент в музыке, но не успела определиться: нравится ли ей или же воротит, как от томатного сока. Томатный сок это невкусно, это кетчуп. Более того, Сэм тоже фанат, или просто терпел братское увлечение? Лицо его оставалось невозмутимым, даже когда что-то дряное раздирало колонки. Сэм лишь тихо копался в своем ноутбуке, сверял информацию и делал заметки. Рианнон не вчитывалась в экран, только наблюдала со стороны за этими двумя, будто между ними было аквариумное стекло, а не спинка сиденья. Интересные у Винчестеров отношения, что тут скажешь. На протяжении двух суток она наблюдала за ними. Братья общались даже тогда, когда молчали, это читалось во взглядах. В том тихом понимании, которое не требовало озвучивания «да, я слышу тебя». Помнила это слабо, потому что с ней такое было в далеком прошлом. А может ей просто приснилось? То ли призрак терзал ее, то ли сознание подменило понятия. В общем, в отношениях Дина и Сэма присутствовало что-то особенно-удивительное, и вместе с тем странное. Несмотря на понимание, между ними существовала еще какая-то пропасть, проблема. И заключалась она не в типичном «ты меня бесишь, потому что носки свои разбрасываешь», а в чем-то еще. Рианнон нравилось угадывать, в чем же на самом деле заключался этот самый камень преткновения, но свои догадки она предпочитала держать при себе и относиться к этому, как к развлечению. Все равно ничем другим в импале заняться не представлялось возможным. Почитала бы, но книг с собой на ранчо она никогда не брала. Лишний, ненужный груз. Пару раз бывало, что она заимствовала книги у старых ковбоев, которые работали с ней. В Оклахоме бригадиром значился старый британец, перебравшийся в штаты с семьей еще в детстве. С собой он любил носить потрепанный томик стихотворений и порой зачитывал что-нибудь вслух, если располагала атмосфера. Вычесывать лошадей гораздо приятнее под поэзию, как оказалось. Опыт нераспространенный. Лошади. Нон резко открыла глаза и уставилась в светлый потолок импалы. Какой сегодня день? В бараке у нее свой календарь висел, который она благополучно оставила. Двигала красную рамку на прозрачной ленте каждое утро, пока еще солнце не успело встать. Рамка так и осталась на месте, видимо потому и дни потерялись, закружились в снежном вихре с запахом жидкости для розжига, с тревожной тошнотой и невысказанными обидами. Обидами только на кого? На Дина? «Если ты знал все тогда, уже тогда был охотником, так почему не проверил и не пошел за моим братом?» Вопрос висел в воздухе, озвучить только страшно. Все равно, что видеть на табло «рейс отменен», но дергаться, когда озвучивают по системе оповещения. После такого то точно веришь, а табло могло заглючить. Сказать вслух это всегда означало «да, правда». И потому Рианнон предпочитала свою неприязнь прятать. Вдруг неправда. «Вообще-то, он тебе помогает.» — не унималась совесть. А внутренний демон ворчал в ответ: «Ну так свои ошибки подбирает». Серьезные обвинения, с такими только к судье в возрасте, чтобы опыта за плечами много, и чтобы подкупить нельзя было, ведь «всё уже получил от этой жизни, ничего мне не надо». Но судьи кто? Их в импале всего трое: Дин — обвиняемый, Рианнон — обвиняющая, Сэм — … Сэм, ну… Просто Сэм. Шумно втянув воздух носом, Рианнон отвернула голову к сиденью. Уж лучше смотреть на темную кожу, чтобы думать, что ты в тупике и гнаться уже никуда не надо. Но она правда была в тупике, потому что импала компактная, а ее постель, сколоченная из досок, выпускала в любую сторону на ранчо. Конюшни, амбары, сараи, пастбища… Пастбища с заснеженными пейзажами, среди которых видно только столбики, на которые накручивалась колючая проволока. А здесь черная кожа, видавшая с… С каких пор эта машина вообще в обиходе? Явно давно. Снова вздохнула, но уже заскучавши. Рианнон предпочитала лежать, нежели ездить сидя. Если с короткими поездками она еще как-то примирилась, то с длинными нет. Долгие часы в машине напоминали о неизбежности. Желудок сворачивался, когда в окне проносились мимо фуры и другие машины из-за загруженности шоссе у городов. И тогда Рианнон жмурила глаза и напевала себе какую-нибудь песню. Страх машин подступал комом в горле. И все же, какой это был день? Сколько дней назад она познакомилась с Винчестерами? Мозг почему-то менял слова в этой балладе, потому что казалось ей, что целую вечность. Будто старые знакомые, которых она знала в детстве, приехали ее и забрали. «Да это же Дин, Риа, ты разве не помнишь? Он тебе пеленки менял, тренировался, вместо куклы. А это Сэм, вы вместе на горшках сидели. Ну помнишь?». Обхохочешься, аж пупок болит. Когда сознание играет против тебя в игры, то стоит задуматься. Но это еще смешнее, потому что стена «Криксайда» все еще хранила на себе удары девичьих рук и готова была дать показания. Мол вот, ваша честь, била меня в припадке, потому что ее, видите ли, захлестнули воспоминания от увиденного лица из прошлого. И тут можно было бы отвлечь господ заседавших, сказать, что лицо красивое, посмотрите сами, а потом вырубить «стену» одним ударом правой и сказать, что все так и было, сама упала. Тем более смешно. С каких пор стены живые? Проблемы с головой давно, но играть в нормальную стало не просто стилем, а жизненным кредо. Где-то на второй строчке после важной записи «Найти Роджера». Так, какой день все же? Сколько дней? Кажется, почти неделю она не касалась жестких волос на гриве Шарлотты. Происходящее напоминало отпуск, поверить в который сложнее, чем в выигрыш в лотерее. Практически пять дней она не жила. Остановилась, приклеила руки, связала ноги, замерла. Будто затаила дыхание в прокуренной комнате; дым табачный ведь воздух выел. И это оставляло непривычный отпечаток праздности. Руки чесались, и хоть зубами скреби кожу, лучше не станет точно. А в импале делать нечего. Даже Дин крутил баранку, а не просто сидел. Сэм что-то читал, если не разговаривал с братом. А она так и лежала на их заднем сиденье, как труп, который надо поскорее закопать. По ощущениям, братья вспоминали о ней только на остановках. Ну или когда она жалобно просила «Мне надо пописать». В сугробе лучше такое не делать, это на будущее. Терпеть только до заправки. Если, конечно, ты не ипохондрик какой, задумавшийся о том, что моча обратно ливанет в почки и убьет тебя мучительно. Уж лучше пусть моча в голову дает. Изредка капсулу удавалось покинуть по-серьезному, когда они останавливались на какой-нибудь заправке или в мотеле, чтобы поспать несколько часов и пополнить запасы еды, воды и кофе. Дин все же не стал оправдывать ее догадки по поводу того, что он отчаянный парень и готов стирать резину до последнего. Сама себе проиграла десятку баксов. С одной стороны обидно, но с другой — десятка все равно в кармане. Ничего она не теряла, кроме своей гордости. И в этих редких остановках Рианнон впитывала округу. Чувствовала себя ребенком, будто снова, как в счастливом детстве, мама с папой везли ее и Роджера через штаты к бабушке с дедушкой. К маминым родителям, которые жили далеко-далеко. В детстве это приключение отдавало привкусом не совсем здоровой еды в забегаловках. Но всегда это виделось ей веселым и беззаботным временем, потому что наконец-то от тебя ничего не ждали, а кругом все новое и неизведанное, что хотелось потрогать, подергать, покрутить. По сути, так вещи на ранчо и ломались. Так и зарабатывалась репутация «Руки у тебя из жопы, но ты старайся пришить их к плечам». Неприятно кольнуло. Она зажмурилась, скрестила руки на груди и засунула пальцы под мышки. Внутри автомобиля тепло, это просто руки все время намеревались упасть на узком сиденье. Почему-то Нон была уверена, что в импале нехило так раскладываются спинки в настоящее спальное место, но… Узнать ей это не суждено. Мотели лучше, чем перспектива замерзнуть в машине где-то на девяносто четвертом шоссе. И все же, несмотря на дискомфорт, к которому она довольно быстро приспособилась, в импале ей нравилось. Здесь замерло время, и все ощущалось другим. Будто там, за пределами черного полированного фасада, пряталось зло, но здесь, внутри, на кожаных сиденьях, царили мир и покой под звучание старого рока. Мир и покой, о которых Рианнон неосознанно молила. Это безмятежное время кусалось и чесалось. Если бы мысли издавали звук, то их ерзанье достало бы Дина еще в ночь первых суток. Рианнон не работала, а значит не занимала руки. Оттого приходилось думать, и голова пухла от натертых нейронами мозолей. От них болело все: и разум, и сердце, и душа, и тело. Потому что эта приятная капсула мира и спокойствия в своей сути стала клеткой. Золотой клеткой, в которой время тянулось непозволительно долго. По ощущениям они ехали месяц, а не пару дней. И благодаря этому, Нон вдруг осознала, сколько у нее есть времени на… А что собственно? Все эти годы она то училась, то работала. Особенно работа приучила ее к тому, что выходные условны, и отдыхать — это что-то странное. Ты не отдыхаешь ни умом, ни телом, потому что все равно мыслями убегаешь вперед, где уже убираешься в конюшне и где перегоняешь коров с пастбища на пастбище. Теперь работы нет, и руки некуда деть. Потому они прятались в подмышках, узкое сиденье импалы лишь отговорка. А то, не да Бог, еще начнет что-то брать, вытаскивать, ковырять. Дину это не понравилось бы. На очередной кочке тряхнуло, и Рианнон улыбнулась. Знакомые места встречали ее с распрастертыми объятиями. С шоссе они свернули, потому что Нон сказала: «Я знаю дорогу короче». Может быть Дин жалел, что поверил ей, но ехал все равно молча. Причина молчания, по правде, пряталась под двойным дном ящика. Сверху все аккуратно сложенное, все важные бумаги, а вот там, под куском фанеры… Вот там уже жил бардак, истинный хаос с реальными мотивами и всей подноготной. Но Рианнон не знала, почему на самом деле молчал Дин. Она думала, что он просто сосредоточен. — Заедем к родителям, пожалуйста? Вопрос рассек плотное пространство между ними, как катана. Стол закусочной стоял ровно лишь потому, что материя, разрезанная на части, еще не поняла, что больше ей не знаком концепт целостности. И Дин замер, будто ожидал, что вот-вот все развалится перед ним к чертям собачьим. Вот-вот желтая с красной бутылки покатятся вниз, следом за ними солонка и перечница, а затем и вся забегаловка обрушится им на головы, потому что «гори сарай, гори и хата». А потом и он сам тоже. Блэк-Крик. Стоило готовиться еще тогда, в мотеле Буффало, после того, как хрипловатый голос Сэма произнес «Монтана». Одновременно просьба Рианнон удивляла и пугала, но почему-то он ожидал чего-то подобного. Это проснулся в нем дар прорицания? С чего бы? Вроде среди них только Сэм в детстве подвергся испытанию демонической кровью. Тем не менее, у Дина бургер стал комом где-то по пути в желудок, не зная, куда теперь ему, наружу или все-таки вниз. Хотел ли он посетить место, где все сквозило утратой и виной? Его виной. Нет, совсем нет. Но он смотрел в глаза напротив, в глубокое ощущение надежды и мольбы, которые тянулись сквозняком у него где-то в районе поясницы. Что сказать, Дина привкус вины преследует каждый день, чем же отличаться будет поездка на Блэк-Крик? Да всем. Признаться себе в этом совсем не легко, и Дин заталкивал мысли глубже. «Я просто отвезу ее к родителям.» — говорил он себе. Благородное же дело, если учесть, что она так давно не видела отца с матерью. Упустил бы Дин возможность увидеть родителей, если бы подвернулся ему такой подарок судьбы? Да он бы все отдал за минуту рядом с ними живыми. Короткая дорога шла через пастбища. Асфальта как такового не положили, и где-то под снегом покоилась всего лишь накатанная колея от пикапов и спецтехники фермеров. Кругом простор, и где-то вдали горы и густой лес. И все окутано снегом. Белым бесконечным покрывалом, будто кто-то на театральные декорации опустил тонкую пушистую вуаль, сплетенную из премиальной шерсти овец. Красиво, но слишком холодно. Адская сковородка тебя согреет, Дин. Еще этих переживаний ему не хватало сейчас. Сглатывание тревоги превратилось в рефлекторное проглатывание слюны, меньше ее от этого не становилось. Дин стучал по рулю пальцами, хотя мотив песни совсем не совпадал с его, собственно заданным ритмом. Кто-то бы сказал, что у него нет слуха. Но этот кто-то просто никогда не слышал, как Дин поет в душе. Бесплатный концерт без заявок, и в репертуаре только классический рок. Всего два места, одно вип, а одно так… для старой знакомой. — Вот здесь надо выехать на асфальт, — рука Рианнон выступила откуда-то из-за плеча, как бушприт. — Твою мать! — дернулся Дин, и импала вильнула. Сэм удивленно моргнул, бросив на него взгляд. В отличие от брата он почувствовал, как спинка сиденья смялась под ее второй рукой, когда она наклонилась вперед. А еще он чувствовал пудровый запах дезодоранта. Такой легко выцепить среди остальных запахов в импале. Женские духи бывали внутри крайне редко и только на несколько часов. После которых непременно хотелось перемыть с хлоркой каждый сантиметр черной простроченной кожи, в надежде не наткнуться на какие-нибудь жидкости. И Сэм старался не рисовать эту картину в голове белилами. И эти колебания в воздухе от ее движений Сэм чувствовал. Теплый воздух стойко пропитался характерно женским, будто присутствие Рианнон меняло ДНК импалы полностью. В их химическом уравнении новая переменная, и непонятно, даст ли она осадок, дым или плотную пену. К чему готовиться? Никто из них не надел защитный костюм и очки. Оставалось надеяться, что переменная валентность у них гармоничная. — Прости, — хмыкнула Рианнон, и это призрачно напоминало улыбку. — Здесь? — Сэм выставил лишь палец, указывая на крутой подъем с пастбища на шоссе. — Да, иначе следующий съезд будет спустя час. Большой крюк сделаем. Дин недовольно вздохнул, утихомирив сердце. Он выкрутил руль, и косатка-импала вынырнула из белого океана на темный асфальт, расчерченный наледью. Автомибль сильно тряхнуло, и Нон, что сидела на краю сиденья, рухнула в сторону. Ойкнула про себя, ошарашенным взглядом вцепившись в потолок. Ладно, ссаться под себя в чужой машине это перебор. Все нормально, за рулем явно опытный водитель… Просто крутой поворот, не более. Если не думать о льде и заносе, а затем о каком-нибудь дереве, что истосковалось среди других. Импала ехала ровно, Рианнон выпрямилась и огляделась. Дорога вела к родному ранчо; знакомые сосны на обочине стали выше, местами гуще кусты, пусть и без листвы, но в остальном пейзаж не изменился. Далеко виднелись горы, что врезались белыми макушками в такое же молочное небо. Все по-старому, будто и не уезжала отсюда, но Рианнон внутри чувствовала огромную пропасть из-за своего отсутствия. Будто амнезия после удара неумелого вора в темной подворотне. Зато испуг чуть-чуть отступил. Сморщив нос, Рианнон села ровнее. Выпрямила спину и снова засунула ладони под мышки. Возвращение домой не входило в ее планы, и оттого мандражировало ее, как первокурсницу на сдаче экзаменов. Она не стала звонить родителям, будто собиралась сделать сюрприз. Или боялась, что те о ней забыли и отказались бы вновь увидеть? Услышать в трубке телефона «не приезжай» хуже, чем нож-бабочка куда-то в печень или почки. Дальше никакие врачи бы ей не помогли. Но когда это мама с папой говорили ей не приезжать? Первый год работы мать звонила каждый второй день. Рианнон это бесило так сильно, потому что мама, как никто другой, должна понимать, что работать на ранчо тяжело, там не до телефонных разговоров. А еще раздражала ее тяга к контролю. Мать всего лишь домохозяйка, а не властитель мира, куда ей стремиться все контролировать? И откуда вообще такая тяга? Терзало, потому что Рианнон смотрела в зеркало, глядя на мать. Признаться себе в столь постыдных вещах немыслимо, даже бегущей строкой это не произносила про себя, оставив ее где-то в тонких костных слоях черепной коробки. Пусть там и остается, она не любит контроль, как мама. Она не мама! Папа звонил реже, и Рианнон знала, что он специально выделял для нее время между делами. Оттого его звонки в ее сердце оседали тяжелым грузом. «Как ты, малышка?», а дальше у нее вставал ком в горле, и приходилось секунд пятнадцать глотать накопленные слезы. Папу волновало, как себя чувствовала Рианнон, и это убивало ее каждый месяц еще сильнее, чем она была до его очередного звонка. Будто мертвого можно убить еще раз, ха! Если спросить Винчестеров, что-то ей подсказывало, такая практика на Земле имелась. Подробности узнавать она не собиралась. Достаточно того, что в зеркале она видела живой пример. Что мертво умереть не может, вроде как. Но тоска в голосе отца уничтожала ее, отрезая кусочек за кусочком. Рианнон мертва, и если бы опарышей высыпали на нее в надежде сохранить здоровую плоть, белые личинки поглотили бы ее всю. Места живого не осталось. В общем-то, мама с папой ждали ее. Это Рианнон не ждала себя в их доме. Доме, в котором все еще были ее комната и комната Роджера. Но если там нет Роджера, то ее тоже. Играть в полноценную семью нет смысла, если семья неполноценная. Без него уже никогда не будет по-прежнему, сколько не старайся обманываться и делать вид, что все в порядке. Но увидеть их Рианнон все равно хотела, потому что боялась, что это ее последний раз. Вдруг она собиралась лишить мистера и миссис Мур еще одного ребенка? Надо помаячить и напомнить, что, вообще-то, по ней потом нужно будет скорбеть и сказать: «В последнюю нашу встречу она была такой печальной». В общем, сделать все, чтобы на похоронах выдавить у всех слезы. Может тогда ее заметят по-настоящему и воспримут всерьез? Вдали показался большой дом. Бревенчато-каменная крепость Блэк-Крика одиноким островом вырисовывалась среди заснеженного пейзажа. Вдали проступали очертания ограждения, а затем и сараи с амбаром, и барак, где жили ковбои. По белому покрывалу ходила одиноко лошадь в теплой попоне, и Нон зацепилась за нее взглядом. Старая ли кобыла, или молоденькая, с которой ей предстояло познакомиться? Импалу снова тряхнуло, но слабо, и Дин проехал под аркой с вывеской. Долго смотреть на нее не смог, сжал желваки, чувствуя на языке привкус горечи. Желчь бултыхалась в желудке, намереваясь вылезти наружу, лишь бы отвлечь его от душевных терзаний. Вина на вкус отвратительнее всех остальных чувств. Любовь сладкая до скрипа на зубах. Гнев острый, как мексиканский перец. Тоска кислая, как зеленые яблоки. Похоть приторно-пряная, терпкая. Но вина… Вина самая непереносимая по вкусу. Хотя может какие-то психи и любят эксперименты по типу апельсина с шоколадом или рыбы с апельсином и шоколадом. Дин никого, безусловно, не осуждал. Вслух. — Надеюсь, что они дома. — тихо проговорила Рианнон. — А могут не быть? — Сэм повернулся и внимательно посмотрел на Мур. — Это просто закон подлости, когда приезжает дочь. — она усмехнулась, и глаза ее прищурилась. Но почему-то Сэму не было смешно, хотя он и улыбнулся ей в ответ. Она горько шутила над своим положением, которое Сэм не до конца понимал. Что именно она высмеивала и отчего бежала? Что-то он угадывал, читал между строк, но не все. После той вспышки панической атаки он бы мог сделать много предположений о том, каким выстроился жизненный путь Рианнон, но спустя двое суток, проведенных вместе в импале и мотелях, он понял, что не понимает ее. Лишь в главном — она несла в себе много боли, которая рвалась наружу под любым нажимом стресса. Как свисток на чайнике, что вечно кипит. Но в остальном она оставалась для него непредсказуемой, будто ему удалось открыть первый уровень игры, а все остальные земли на карте покоились под вуалью загадочности. Ожидая, что герой накопит ману и опыт, чтобы потом инвестировать все в новые умения и дойти до финала. А в каком жанре игра, никто ему не сказал. — Машина здесь, — отозвался Дин, когда въехал во двор. Он вывернул руль, направляя автомобиль параллельно крыльцу. Въехал на небольшой холмик на углу дома. Дальше по скату стоял огромный дуб, на ветке которого висело крупное колесо на цепи. Висело ли оно в прошлый раз? Он не помнил, как бы не старался заставить себя вытащить это воспоминание из недр памяти. Импала затихла, мотор замолчал, и все трое вышли из машины. Троица глаз впилась взглядами во внушительный дом. Дин моргнул, разглядывая знакомый фасад. Взгляд зацепился за окно выше, в котором темные шторы кто-то на половину задвинул. Снова моргнул, и на мгновение показалось, что над Блэк-Криком повисло серое осеннее небо, а из окна на него кто-то смотрел. Но стоило пальцами размять переносицу и слегка потереть веки, как наваждение сошло. В окне пустота. Призраки прошлого здесь не мучили только Сэма. Рюкзак на плече весил тонну. И откуда только у нее такая сила, если Мур могла идти дальше? Натренировалась таскать тяжести? Вполне возможно. И чем ближе к дому она подходила, тем сильнее ощущала вес собственных шагов. Видимо ноги ее весили тоже суммарно тонну, каждая по пятьсот. Иначе как объяснить, что шаги ее сбивались, как у стреноженной кобылы? Дом стоял перед ней спокойный, тихий, но в ее голове он кричал. Слышала ли это только она? Ну, вроде того, как собаки слышат собачий свисток. Или все остальные тоже оглохли? Рианнон обернулась, но Сэм и Дин выглядели «в себе». Собачий свисток, как и положено, предназначен только для собаки. Винчестеры кто-то еще, но точно не из семейства псовых. Дверь тихо скрипнула. Мимолетно, но это вызвало улыбку, потому что сколько бы папа не смазывал петли, она все равно скрипела. «Вместо колокольчика, чтобы знать, когда кто-то возвращается в дом.» — говорил папа, но все равно упорно смазывал петли. Слышал ли кто-нибудь ее сейчас? Рианнон тихо стянула с себя сапоги, повесила куртку на крючок вместе с шапкой. Здесь жило тепло, и вопреки тому, что позади на пороге толкались Винчестеры с открытой дверью, ей было жарко. Последний раз она сюда приезжала после университета. С кухни доносилось тихое звучание радио, а где-то по коридору дальше кто-то говорил по телефону. Папа в своем кабинете. — Разуйтесь, — тихо добавила Нон, оглянувшись на братьев. Дин вздохнул, скинув ботинки. На самом деле он был рад наконец-то дать ногам немного отдохнуть от давящего чувства после нескольких часов вдавливания педали в пол. Паркет под ногами гладкий и теплый, точно такой же, каким был и раньше. Взгляд обрисовал декорации, первее всего он выцепил гостиную. Диван и кресла стояли все также, в камине горел огонь, наполняя пространство приятным запахом от сгорающих поленьев. Лестница, что вела на второй этаж, коридор, что разделял дом на две части — гостевую спальню и кабинет, а по другую кухня и ванная комната. Дин помнил, на удивление очень хорошо помнил. То ли мозг его обманул, то ли память отозвалась, но ему даже показалось, что он вспомнил запах. Пахло так же, как и в девяносто шестом. Уютом и теплом. Усталый взгляд теперь цеплялся за детали, бегая то тут, то там. Обои все те же? Кажется, что да. Торшер в коридоре точно такой же, каким и был тогда. Зеркало и комод, на котором стоял медный бык. Пару статуэток с ковбойскими сапогами и такой же шляпой, а еще пепельница с пошловато лежавшей на ней, как на ванне, женщиной. Да, кажется ее Дин тоже помнил. Шляпа на скрещенных коленках и волосы спадают на грудь. Очевидно чей-то подарок мистеру Муру от приятелей. Типа «с приколом, дружище, чтобы курить не скучно было». Это вызвало короткую улыбку, которая растаяла в мгновение. В зеркале он заметил отражение, и это отражение ему зеркалило стену с фотографиями. Он не помнил лиц на фото, тогда он не всматривался. Но среди остальных рамок была одна, которая цветом выделялась среди остальных. Синий фон со школьной фотосессии и усталая улыбка на юношеском лице. Роджер. Это мимолетное отражение его резануло, будто сетчатку обожгло, и Дин отвел взгляд. Стыдливо, виновато, обреченно. Снял куртку, поспешив повесить ее на крючок. Он знал, что легко не будет, но не думал, что проблемы начнутся с первых же секунд. — … И я ему сказал тоже самое, Стив… — раздался громко голос отца, когда он вышел из кабинета в коридор с телефоном в руке. Взгляд его машинально пробежался по простраству, но почему в этом пространстве лицо его дочери? Его Рианнон? — Стив, я позвоню тебе позже. Звонок оборвался тихим писком отмены. Дрожащая рука с трудом по памяти нащупала полку с ключами, куда мистер Мур положил маленький кирпичик-телефон. Ему казалось? Ему мерещилось? Бессонные ночи совсем плохо сказались на нем, судя по всему. Но и не удивительно, он давно разменял шестой десяток, а ставить приоритетом здоровье так и не научился. Хотя, что говорить, все мужчины с одного завода. — Рианнон… Это ты? — не веря своим глазам, мужчина сделал несколько шагов вперед. Между ним и дочерью остался метр. Рубикон. У Рианнон встал ком в горле. Если до этого она испытывала страх и волнение, что здесь ее не ждут, то сейчас ей хотелось плакать при виде отца. Она снова в своей крепости, снова маленькая принцесса, и все снова по-старому. Здесь она могла ходить босиком, оставлять вещи где придется и таскать из морозильной камеры мороженое, сколько ей захочется. И не надо думать, что на кого-то не хватит, или кто-то рявкнет на нее за то, что она свою кофту положила не на свой стул. Здесь она вольна делать что захочет, потому что знала, что ей это позволят. Ну… В рамках дозволенного матерью, безусловно. И отец больше ни слова не проронил, пересек расстояние между ними и сгреб дочь в объятия. Уткнулся носом в ее растрепавшиеся в косичке волосы, смял плечи, будто пытался втиснуть ее в узкое пространство. Дыхание замерло, но он заставил себя дышать. В детстве она пахла медом, молоком и яблоками, а теперь… Холодом. Бесконечные вечера в тишине дома обрушились на его плечи только сейчас. Сейчас, когда она стояла в его объятиях, с трудом обнимая в ответ. Рианнон глотала слезы, не позволяя себе плакать, а руки ее мягко касались отцовской спины в нерешительном, боязливом касании. Сжать сильнее страшно, вдруг накажет за… За что, собственно? — Малышка… Тебя давно не было. — Я знаю, пап. Прости… — что бросила вас ради сомнительной авантюры. — Все хорошо? Ты решила вернуться домой? «Ты решила вернуться на ранчо?» Папа мечтал передать свое дело детям, как и его отец унаследовал Блэк-Крик от своего отца. И если раньше мистер Мур возлагал эту надежду на Роджера, то после его ухода верил, что с этой задачей справится Рианнон. Из шубутной девчонки она выросла в серьезную девушку, и он знал, что ей это по плечу. Знал, что может доверить Блэк-Крик ей, и она со всем справится. Она ведь вся в него. Но Рианнон не хотела. В те часы, когда она без дела пялилась в потолок импалы, она вдруг поняла: она ненавидит ранчо. Бесконечная работа так сильно забила ей голову, что отсутствие деятельности наконец-то позволило внутреннему голосу прорезаться и боязливо шепнуть: «Ты ведь не хочешь всего этого». «А что я хочу собственно?» Напишите подробный доклад о том, как видите свою жизнь в ближайшие десять лет — фраза белым мелом рассекала изумрудное поле на стене, она как сейчас это помнила. Хуже не придумать задания. Такое тупое и ненужное, что за его разработку в календарно-тематическом планировании стоило уволить преподавателя. В университете! Да будь она неладна эта социальная психология, мотивы и желания и прочее, что живет с тобой каждый день, каждый час и каждую минуту. Рианнон отдавал себе отчет, для чего и почему подобные задания им задавали. Дома она так привыкла читать настроения отца и матери, что ненароком научилась считывать мелочи, незаметные обычным людям. «Знаю я ваши приемы, вестись на них не хочу только.» — бурчала она про себя, но воображала уже, как страдает за письменном столом, пока Джули красит ногти на ногах. Противно, как от прокисшего молока. Нет у Рианнон плана на десять лет, и что теперь? Не жить? Да она бы и с радостью, но… обещала же. И обещание перевешивало, помечтать о жизни она не успела. Но заставляла себя, спрашивала Джули и пыталась примерить на себя что-то из ее мечт. — Я… Хочу выйти замуж и родить двоих детей. Мальчика, старшего, и дочку. Вот именно так, чтобы брат защищал сестренку. И мы с мужем жили бы где-нибудь поближе к Нью-Йорку. Мечты Джули вполне обычные и понятные. Хотела ли Рианнон замуж? Наверное, да, чем нет. Представить сложно, но возможно, она ведь смотрела фильмы. Типа встретить своего мистера Дарси, но не из «Гордость и предубеждение», а из «Дневник Бриджит Джонс». Классно, если кто-то тебя выбирает, даже если ты куришь, как паровоз, и пьешь вино, как воду. Ни тем, ни другим Рианнон не страдала, но все же примеряла на себе роль Бриджит. Вряд ли она когда-нибудь надела бы столь короткую юбку, чтобы очаровать кого-то вроде Хью Гранта. Вспомнить бы, как звали его персонажа, но это не столь важно, важен же мистер Дарси. Адвокат, который любит тебя и принимает любой. Ну сказка же. Да, в том то и проблема, что сказка. Сказку представить легко, даже примерить роль не сложно. Сложнее поверить, что так бывает в жизни. Кто-то столь достойный и тихий, джентльмен… Чтобы уравновешивал ее, деревенщину. А дети? В «Бриджит Джонс» не было никаких детей. Может да, а может нет? Делить свою тишину и спокойствие с кем-то еще под крики и безмятежное хождение по головам тяжело. Так подумать, в этом, наверное, и заключалась вся прелесть родительства? Ей откуда знать… «Мои папа и мама завели себе сына и дочь. Но сын дочь не защищает, к сожалению». Но разве такое скажешь Джули? Кирпичи на голову тоже падают каждый день, и что теперь? Не выходить на улицу? Абсурдно. Но, пожалуй, да, Рианнон хотела выйти замуж, для начала. Не за Марка Дарси, но хотя бы за человека достойного. Ну или быть с кем-то, кто бы просто любил. Без стеснения и чувства, что ей не дают дышать. Без выкрутасов, которыми любила тревожить ее мама. «Где ты? С кем ты? Почему не пошла на лекцию? Не ешь так много, джинсы на жопе лопнут». Рианнон даже не помнила, что она написала в своем докладе. Думала сейчас лишь о том, что она не хотела возвращаться на ранчо и работать здесь. Это осталось на парковке у закусочной Буффало. В мотеле там же, где она поставила перед Дином скрученные деньги, перетянутые бинтом. Там она отсекла былую жизнь, и вернуться к ней нельзя. Это шаг назад. А топтаться на одном месте она устала. Она ящерица, что отбросила хвост, и ей предстояло долго и упорно взращивать новый. Все та же она, но хвост нет. — Я… Проездом. С п-приятелями. Завтра уже уедем. Стоило бы порепетировать перед тем, как зайти домой. «Мам, пап, мы тут проездом с моими напарниками. Они кстати монстров убивают. Да, они существуют, но вы все равно не поверите». Мистер Мур наконец-то отстранился от дочери. Его истосковавшийся взгляд заметил еще две фигуры. Выше и сильнее, чем его дочь. Взгляд с прищуром пробежался по первому, отмечая ноги колесом. «Хорош в седле будет.» — подумал на автомате, прежде чем разделать второго по деталям. «Высокий какой, ну и гигант». — Я… Сейчас еду в другое место искать работу, а они меня подвозят, просто по пути. — Рианнон натянула улыбку, как несуразный наряд на праздник. — Помнишь Дина Винчестера? Дин Винчестер… Мистер Мур чувствовал что-то знакомое в говорящей фамилии. Что-то до боли знакомое, что в сердце ужом вилось… Дин Винчестер… — Он работал тогда у нас на ранчо, ну, помнишь? В девяносто шестом… «Помнишь? Тогда еще твоего сына, по его словам, медведь убил». — Дин… Ну да, Дин. Ну конечно, помню. — лицо мистера Мура озарило от радостного осознания. — Мальчишка, что спас мою дочь. Но не спас вашего сына, мистер Мур. Но это тонкости, безусловно. Говорить об этом тошно, больно и грустно, а они ведь здесь не для этого. Не для того, чтобы бередить старые раны и ковыряться в них, ища нерассосавшиеся стежки от швов. Все давно зажило, зарубцевалось и потеряло красноту. Кроме Рианнон, у которой мазохисткие наклонности в том, чтобы оставлять рану всегда влажной и открытой. Заражения она не боялась, потому что сама давным-давно заражена. А то, что мертво умереть уже не может. — Мистер Мур, — Дин протянул руку, сделав несколько шагов к хозяину ранчо. Рука отца соскользнула с плеча дочери, хватая по-мужски широкую ладонь. Пальцы крепко сжались, но не в угрозе, а в узнавании. В этом таились мужские благодарность и уважение, как и в прямом взгляде глаза в глаза. Былая зелень глаз мистера Мура иссякла, стала мутной. А ведь не прошло еще даже двадцать лет, но… Дин понимал, что ранчо и потеря сына сказались на этом мужчине сильнее, чем хотелось бы. Оставили настолько заметный след, что покрыли голову темных волос плотным снежным покрывалом. Не таким Дин его помнил. Совсем не таким. Но его удивлению не было конца, потому что в ту же секунду, когда благодарный взгляд прервался, Дина притянуло невиданной силой, и отеческая рука оказалась на его спине. Мистер Мур не знал, что Дин не спас Роджера. И не просто не спас, а сделал еще хуже. В глазах этого отца он герой, потому что отважно бросился вместе с Роджером в конюшню. И крепкое объятие не просто сдавливало его, оно перекрывало ему кровоток к мозгу. Но рановато, адские псы сделают всю работу за всех обиженных людей, чьи судьбы разрушил Дин Винчестер. Даже Рианнон не придется ничего делать, Дин сам себя наказывал за ее уже сломанную жизнь. От этого объятия на Дине горела кожа. Что там ваш Ад, вот же, здесь эта гребанная адская сковородка. Он на ней шкварчал, извивался, готовясь без масла. В собственном соку, с желчным соусом из его же вины. Ткнул бы кто кожу, чтобы не дай Бог не лопнул, как сосиска, стреляя закипевшей внутри жидкостью. Но касания мистера Мура заботливые, а не режущие. И Дин еле сглатывал, потому что ему виделось в морщинистом лице уставшее лицо Джона Винчестера. «Как же ты так умудрился облажаться, сынок?» — Ты возмужал, сынок. — улыбнулся мужчина, и его лицо расчертило морщинами. — А вы не изменились, — усмехнулся Дин, встряхнув рукой. — Хватка у вас все такая же. Смех хриплый, уставший, но все равно радостный. Мистер Мур хлопнул Дина по плечу, а затем снова посмотрел на гиганта за его спиной. Тот скромно стоял все еще на пороге, не зная, куда себя деть. Будто Алиса, что съела пирожок с надписью «Съешь меня» и перестала помещаться в домике Белого кролика. Сэм понимал, что у этих людей общее прошлое, и оно такое хрупкое, что разбить его легко одним дыханием. Это не карточный домик, это мыльный пузырь, что замерз одним январским днем. И его дыхание или лишнее слово могли или растопить, или разбить тонкий шар. — Это мой брат Сэмми. — Дин повернулся плечом, жестом пропуская мистера Мура в тесном коридоре. — Сэм… Ну да, я помню. Дин говорил о тебе. И снова крепкое рукопожатие. Узнавание, пусть и косвенное. — Рад с вами познакомиться, сэр. — уголки рта дрогнули, и Сэм сжал сухую, но крепкую ладонь. На короткое время зависла тишина, и каждый в коридоре укладывал свои мысли чувства по карманам. Как будто все они прошли через рамку на вокзале и теперь распихивали все то, что ранее пришлось вывернуть наизнанку. Ключи, потерянные годы, вина, неловкость от присутствия. И черт бы побрал эту рамку, все ведь уложено было так, как надо, а теперь не запихнешь, неудобно. И остается только идти, бренчать ключами да поправлять торчащую вину, что колется где-то в районе ребер. Меры безопасности соблюдены, всех вывернуло наизнанку, проходим дальше. — Милый, кто это там? Радио затихло, и с кухни донеслись шаги. Торопливые шаркающие тапочки полировали и без того гладкий пол. Из столовой в коридор выплыла женщина в фартуке. В руках она держала губку, с которой редко, но все же капала мутная мыльная вода. Она не сразу заметила пару широких плеч в их прихожей, но зато высокую фигуру дочери — да. На лице застыло что-то граничащее с удивлением. У Рианнон желудок встал, бабочки замерли, вместо них закопошились жуки и пауки. Одни сети свои натягивали, другие вибрацией крыльев изнутри шатали. Радости на лице не было, улыбки не было, только смятение, как будто Рианнон с порога объявила, что меняет пол. «Вам же нужен сын, да и имена у нас на одну букву». — Рианнон… — на выдохе произнесла мама. — Ты приехала не вовремя. Ни «доченька, я так рада», ни «тебя так долго не было». Ничего из того, что делают все нормальные матери. Конечно же она осуждала с порога. И все, уже не хочется ни мороженое брать, ни вещи свои раскидывать, потому что «сколько можно жрать» и «убери свой бардак». Принцесса? Все еще да. Но в высокой башне с драконом. С драконом, к которому привык бедный король. Витраж у этого сюжета мутный, полуразбитый и с каплями крови на трещинах. Вибрация от крыльев жуков усилилась. «Не рады тебе здесь, проваливай. Дом больше не твой». Да, то, чего она опасалась услышать по телефону. Потому и не звонила, потому и приучила себя не скучать. Как тут скучать, когда тебя шпыняют в собственном доме. И оттого мгновение радости растворилось, будто мать пришла и впитала его своей чертовой мыльной губкой. Забрала и растерзала, даже ошметки в лицо не кинула. И того с нее хватит. — Не переживай, завтра уеду. Ты даже не заметишь. Разговор не представлял собой возможности продолжения. Рианнон все еще собака, а когда собаку бьют, она учится кусать кормящую руку. Она огрызалась, и потому не думала глотать сказанные матерью слова. Да и играть в радость от встречи тоже. У нее есть гордость и острые зубы, так пусть же скрывает свою шею, если жизнь дорога. Рианнон схватила рюкзак и, преодолевая несколько ступенек за раз, поднялась на второй этаж. Растворилась в сумраке, как волчица, а не собака, бросив Ромула и Рема на пороге. «Это все же человеческие дети, кормить их не собираюсь». Мистер Мур тяжело вздохнул. Если бы не Ромул и Рем в их прихожей, он бы взбесился. С годами и вдали от дочери его сердце размякло. Или может он лучше супруги понимал, что у них осталась одна Рианнон. Первое время он пребывал в какой-то прострации, и волновался только о коровах и лошадях. Думать о пятне крови в конюшне он старался как можно меньше, проживая глубоко внутри утрату сына. А когда вышел из оцепенения, то заметил, что дочь не в себе. Тогда началась эта эпопея с сеансами, таблетками и прочей хренью психологической, которую жена считала бредом. Пустой тратой денег. И сейчас бы сказала: «Посмотри, ничего не изменилось». Но мистер Мур держался за единственную дочь и готов был ей простить все. — Вы устали, наверное? Примите душ, отдохнете. — мужчина улыбнулся по-гостеприимному. — Может задержитесь на несколько дней? Да, дочь ведь сказала, что они проездом. Бог знает, какие у нее планы, а тем более какие у этих двух лбов. Но может, если они останутся, останется и дочь? Ненадолго, чтобы он чуть-чуть успел впитать ее запах порами и законсервировать его в желудочке сердца. Совсем немножко. Чтобы одинокими вечерами вспоминать ее, пока от перемены погоды колени крутит. Успокаивать себя мыслями, что его маленькое солнышко все еще спит, ест и дышит. — А… Спасибо большое, мы бы не хотели вас утруждать, — Сэм выставил ладонь перед собой, а затем прижал ее к груди. Он поджал губы, глянув на Дина, ища в брате поддержки. — Мы здесь из-за Рианнон. — Уедем, как только она скажет. — кивнул Дин и облизнул губы. С отсутствием Рианнон ситуация в коридоре обрастала иглами, да так, что куда не повернись, наткнуться на хотя бы одну проще простого. Дин опустил взгляд и вздохнул, заметив на носке Сэма дырку. Да, мало того, что у всего этого привкус неприятный появлялся, так еще и предстали они не в лучшем свете. Мало того, что он тут дров наломал давно, и совсем не для камина. Стыдно, будто перед ними Джон Винчестер во плоти. — И все же, располагайтесь. Долго ехали? — рука мистера Мура по-отечески легла на плечо Дина, зазывая вглубь дома. Супруга поняла, что ее игнорируют, поэтому закатила глаза и, что-то бурча себе под нос, ушла обратно на кухню. Дел у нее много, некогда тут хлеб да соль выносить и песни петь. Сэм проводил ее взглядом, и сунул руки в карманы джинсов. Он шел хвостиком за Дином, бросая изучающие взгляды тут и там. Остановился в районе зеркала и глазами зацепился за стену с рамками. На монохромном фото в оттенках коричневого стояли двое: женщина в белом платье с оборками, да мужчина с густыми усами и в шляпе. Прадед и прабабушка? Рядом, чуть ниже, фото получше, черно-белое. Военная форма Второй мировой на мужчине, женщина в строгом костюме на стуле. Несколько портретов кого-то еще в черно-коричневых тонах. Фото посвежее, но все еще с такой же зернистостью от качества камеры. Цветное, и на нем еще молодые родители и двое детей. Мальчишке лет десять, а девчонке и пяти не дашь. Дети счастливые, улыбаются. А чуть правее фото побольше, школьный портрет, с которого на него через чистейшее стекло смотрел юноша. Взгляд умный, усталый, будто копил в себе надежды и мечты, которые было страшно вывернуть наружу. В этот жестокий мир, где за любым углом тебе растопчут эти самые надежды и отрежут крылья. Никакого второго Икара не будет даже близко. — Это старший брат Рианнон, — раздался хриплый голос, и Сэм едва вздрогнул. Мистер Мур смотрел на сына с болью, у которой были оттенки. Вина. Это читалось по его лицу невооруженным глазом, к гадалке не ходи. Деньги пусть хранятся в кошельке. У Сэма сжалось сердце, для них умер ребенок. Утрата, которую никак не описать. Потеря всех конечностей не сравнилась бы по уровню беспомощности и вечной фантомной боли с этим. Да, они с Дином потеряли отца и мать. Сэм не знал маму, грустил по тому, чего никогда не видел, не слышал, не чувствовал. А отца… Что сказать, детям положено хоронить родителей, а не наоборот. — Мне жаль, мистер Мур. — кашлянул Сэм. Играть спектакль «а что с вашим сыном?» не вежливо, поэтому Сэм давал мужчине голую правду. Рианнон ведь рассказывала, он просто обтесал эту правду, пригладил углы и представил на ладони. Ведь ему действительно было жаль эту семью, каждого по-своему. Даже Роджера, которого он не знал. Если он где-то жив и оборотень, то все равно жаль. Жизнь к нему несправедлива. — Дин расположился в гостевой, там всего одна кровать. Ты можешь занять комнату моего сына. Пойдем. Сэм бы хотел сказать: «Нет, подождите, это слишком», но мистер Мур уже поднимался по лестнице. Плечи опустились, и младший шумно выдохнул. Спорить не хотелось, обижать хозяина не входило в планы. И потому Сэм смиренно шел, вновь хвостиком, не решаясь возразить или остановить. Половицы скрипнули, как только лестница закончилась. Из окна в конце коридора слабо пробивался свет из-за полу задернутых штор. В одну комнату дверь осталась приоткрытой, а вторая, чуть дальше, заперта. Мистер Мур остановился у комнаты дочери и, осторожно толкнув дверь, заглянул внутрь. Сэм за ним замер, глядя через голову внутрь. Утолять любопытство не собирался, но… Да, он оправдывал свой заинтересованный взгляд беспокойством. Какое-то время они с Дином обязались присматривать за этой девчонкой, так что из виду выпускать ее не хотелось. Сбитые костяшки красноречивы в своих кровоподтеках. — Эй, ты как? — шепот разрезал пространство. Сэм наконец-то увидел Рианнон, когда ее отец шагнул чуть за порог. В светлой комнате она сидела на круглом ковре в окружении раскиданных вещей. Шкаф за ее спиной распахнутый, как дубовые двери тронного зала. Она перебирала свой рюкзак, выбирала вещи в дорогу, а коробка с вырезками торчала из-под кровати. Их взгляды встретились, но на мгновение, пока Рианнон не обратилась к отцу. — Да, все нормально. — Мама собиралась готовить обед… — начал было мужчина. — Да, я помогу ей. Рианнон не дала отцу шанса сказать: «Скоро будем обедать». Она решила за него, нее и себя, что она спустится и поможет. Потому что так надо и так правильно, будто она не гость в этом доме, а полноправный житель. И чего ждать заботы от матери, когда надо пойти и помочь? Правильно, другого выбора у нее не было. Выбор без выбора. — Хорошо… Дверь скрипнула, мистер Мур вернул ее в полуоткрытое состояние. Сам пошел дальше, к темной двери. Сэм морщился, приподнимая плечи от неловкости. Может он все же сможет поспать в гостиной на коротком диване? — Проходи. Здесь может быть немного пыльно… Мы прибирались здесь на прошлой неделе. — мистер Мур тяжело вздохнул. — Но постель чистая. — Спасибо большое, мистер Мур, вы очень добры. К незнакомцам, которых и знать не знали. Ну, только Дина. Того юного Дина, который еще в школу ходил. А нынешний Дин совсем другой человек, с грузом утрат и огромной ответственностью, которая росла с каждым годом с геометрической прогрессией. А что до него — то и вовсе не знали. Младший брат, о котором рассказывали. Да и то, без особых подробностей. — Ванная внизу. Чувствуйте себя как дома. И очередная дверь скрипнула. Сэм обернулся и потрепал затылок. Волосы веером разбросало, и пара прядок остались торчать в сторону. Взгляд его блуждал по опустевшей комнате. Пустой она не была: кровать аккуратно застелена, на тумбочке светильник и магнитофон. Старенький, но, вероятно, работающий. Письменный стол у другой стены, напротив окна, и куча полок с книгами. Первым делом Сэм раздвинул шторы, закрытые лишь наполовину. Стало гораздо светлее. Цветные корешки с тиснением смотрели на него завлекающе. Несколько скрипучих шагов к столу, прищур, и Сэм стал читать. Мифы древней Греции. Спарта. Викинги. Индейцы. Гражданская война. Сказки братьев Гримм. Легенды и фольклор. Властелин колец. И много книг из классики, среди которых первым делом в глаза бросались Джек Лондон и Джеймс Оливер Кервуд. Сэм едва улыбнулся, представляя себе Роджера. Таким же усталым, но улыбчивым, как на школьном портрете. Если бы они были знакомы, Сэм почему-то думал, что они бы подружились. Столько книг, и все, так или иначе, ему знакомы. В той или иной степени. На столе тоже лежали некоторые книги, но, кажется, сюда их кто-то принес, явно не Роджер. Рука сама собой потянулась. — «Гарри Поттер и Философский камень», — прочитал он, а затем открыл. На форзаце корявым почерком пестрели буквы «собственность Рианнон Зои Мур». Интуиция его не подвела. Ниже лежал том «Война и мир», а под ним Терри Пратчетт «Цвет волшебства». Книги Рианнон, которые она, очевидно, читала здесь, еще будучи подростком. Использовала ли она комнату брата как библиотеку? Или приходила сюда, чтобы побыть к нему ближе? Гадай, не гадай, знать ему это не дано. Чуть выше несколько полароидных снимком, закрепленных булавками. Фото мальчишки, не Роджера, а на фоне маяк. Друг? Фото Рианнон, но маленькой, рисующей какие-то каракули. Рисунок пядом с подписью «Нон», на котором весьма недурно нарисован парнишка. Видимо брат, в рождающейся похожести трудно, но узнавались черты лица юноши с фото. Алтарь из тепла, и этот алтарь говорил с ним, приглашал. Мальчишка с рисунка не осуждал, и звал. Сэм слышал шепот книг, и они его успокаивали. «Мы не против, если ты побудешь тут». Не против, но против ли миссис Мур? Нежностью эта женщина точно не раскидывалась направо и налево. Ее слова рикошетом хлестнули и его, когда мать и дочь встретились в коридоре. А он думал, что это у него с отцом тяжелые взаимоотношения. Ну да, цапались, но как бы зубы не скалили, но все равно крепко обнимались и прикрывали друг другу спины. А Рианнон? Могла ли она быть уверенной, что ее спину прикроют? Он ничего не знал об этой девчонке, кроме того, что она читала Гарри Поттера и Терри Пратчетта. А может даже и не читала, может просто положила книги здесь, потому что купила их для брата. Рассчитывала на его возвращение и хотела его порадовать. Роджер точно книжный червь, он бы и сам такому подарку обрадовался. Снова загадка, даже наблюдения не делали ситуацию яснее. Видел только голые эмоции и видел в ней себя. Вот Джон Винчестер снова делает замечание, снова требует от них с Дином выправки и результата, а у Сэма внутри, между кишками, ярость кипит, норовя вытечь через пупок и прожечь под ним пол. И если бы не потеря отца, Сэм был уверен, они бы и дальше продолжили в том же духе. Потому что это суть Винчестеров, так решила природа. Сделала все так, чтобы они все могли выжить. В прайде охотятся львицы, командуют львы, медведи живут поодиночке и впадают в спячку, лошади ходят табунами под предводительством вожака. А Винчестеры обречены. Просто обречены. Удел младших? Может быть. Записано в генетическом коде. Родился младшим, так вот тебе проблемы с родителями. И попробуй слова не сказать поперек, с ролью не справился, не эволюционировал, а значит жизнь не прожил. Тупик эволюции, и снова Дарвинизм во всей красе. Слово поперек Рианнон приберегла. Она достала из шкафа рюкзак побольше и уложила туда новые вещи. Потеплее, попрактичнее. Ясновидицей она не была, так что, черт его знает, куда их заведет очередная тропинка. Волчьи тропы надо уметь читать, волки умные животные. Это не олени, что оставляют лежки в снегу. Здесь все иначе. А она хотела быть готова ко всему, потому что жажда контроля у нее от матери. Мать. Рианнон спустилась к ней на кухню. Переоделась в старую футболку и постаралась заткнуть сосуд с агрессией пробкой побольше. Жаль проволоки не оказалось под рукой, так бы еще и ею затянула. Но Мур верила в себя, надеялась, что приготовление обеда останется всего лишь приготовлением обеда. Ни больше, ни меньше. Как в любой другой семье. Снова заработало радио, и кухню наполнял не только ровный молочный свет, но и музыка. Что-то из старенького кантри, потому что если и быть замужем за ранчером, то до кончика пальцев. Фигура матери плавно двигалась у стола. С посудой, очевидно, она покончила, теперь раскладывала продукты и доставала нужные. На небольшом островке стояла металлическая миска, полная картофеля и моркови. Принесла из кладовой, очевидно. Раньше эта задача принадлежала Рианнон. Мама говорила «для тебя есть работа» и отправляла маленькую дочь за припасами. Теперь мама справлялась одна. Может она тут и вовсе не нужна? — Чем помочь? — раздался ее голос, но будто со стороны. Мать обернулась, бросила беглый взгляд, оценивая домашний образ. Но как быстро посмотрела, так же быстро и отвернулась, укладывая кусок говядины на разделочную доску. — Сама справлюсь. — сухой голос звучал ровно, без интонаций. Не злобно, имея в виду «мне твоя помощь не нужна», не устало «сама же справлялась», и даже не обидчиво «тебя здесь не было, думаешь, я не могу о себе позаботиться?». Но Рианнон знала мать. Ее любимая тактика: молчание. Не объяснить, не разобраться, а просто молчать. Она наказывала исподтишка, а не била. И это хуже в сто раз. Рианнон отличала звук шагов матери от отца, и когда та приближалась к ее комнате, она укрывалась одеялом и делала вид, что спит. Все те же маски, лишь бы угодить. Лишь бы не получить в очередной раз порцию молчания с игнорированием, будто Рианнон отвесила ей пощечину. Гордость у них на двоих. И все разговоры о том, что «ты дочь своего отца» весили меньше, чем общая черта горделивости. Рианнон научилась действовать из принципа, из злости, лишь бы утереть нос матери. Потому что когда ты ребенок, ты либо смиряешься с тем, что тебя бьют, либо бунтуешь. Скалишься собакой, кусаешь кормящую руку, потому что не знаешь, то ли дадут кусок мяса, то ли огреют скалкой по хребту. А ожидать худшего в природе не только человека, как оказывается. И Рианнон бунтовала, потому что защищалась. Сколько себя помнила, всегда и везде защищалась. В семье от матери, в школе от одноклассников, на фермах… Да, не все ковбои были вежливы и ласковы. Но об этом даже думать не хочется, это уже с ней. Обороняться в ее костях, в ее мышцах, в ее связках. Сами вырастили монстра. Фыркнула, черт бы с ней. Картофель с горкой в миске, заняться есть чем. Поэтому Рианнон взяла миску, с грохотом поставила ее на стул и села на второй. Чистилку нашла, как и всегда, в отсеке с приборами и, игнорируя взгляд матери, принялась чистить овощи. «Вот, смотри, я здесь. И я буду помогать, хочешь ты этого, или нет. Потому что я не дам тебе шанса выставить меня херовой дочерью. Не сейчас, когда я взрослая. Не сейчас, когда в доме…» Кто? Гости? Смешно назвать их гостями. Друзья? Никто из них не знал ее любимый цвет и любимый вкус шоколада, как и она их. Изучала поверхностно, что разрешала видеть импала. Камерная сцена, маленький театр, и пьеса эта бесконечная, Рианнон знала. Если бы не злилась по-детски на Дина, то старалась бы читать между строк больше. Но ведь злилась. А из принципа и гордости не рождается ничего хорошего, как при кровосмешении. И все же, Винчестеры теперь в ее жизни кто-то. На какое-то время. На долгое, короткое ли, она не знала и боялась предположить. Потому что догадки вели только к одной точке — к брату. А от этих мыслей горло немело, и подавиться собственным языком она не планировала. Кто они — предстояло узнать. Но может братья сами выберут себе роли? Лезвие овощечистки скользило по кожуре резко. Внутреннее напряжение все же подавало признаки жизни. Рианнон морщилась, поджимала вверх губы, будто в отвращении сжимала не картошку, а человеческие сердца. Может она тоже оборотень, да не заметила? Дин вроде говорил, что они как-то связаны с охотой на людей. Что в людях самое питательное? Печень? Костный мозг? Или может еще что? Тошно, лучше бы не давать волю воображению, хватит впечатлений. — Ну аккуратнее, все летит на пол! — мать указала на кожуру, что упала со стола. — Катастрофы не случилось. — буркнула девушка. — Случится, если я случайно наступлю и поскользнусь! Мне не дадвацать лет, чтобы встать и сделать вид, что ничего не было. Подними. Да хоть сто раз, ваше величество. Рианнон наклонилась, собрала очистки и бросила их в общую горстку. Даже часа не прошло, а мать уже вела себя, как противная тетка из магазина. С первым минут, что уж говорить. Может и зря они приехали сюда? Но Рианнон не только ради родителей приехала домой. Второе дно импалы, вот что ее волновало. Для себя Рианнон уяснила: Дин не хотел, чтобы она под ногами у него путалась, а значит вряд ли ей стоило ожидать чего-то из оружейного хранилища. Ну и ладно, если дети не хотят делиться игрушками, то принеси свою. А у Рианнон была своя игрушка. Старый ремингтон висел на чердаке, когда-то принадлежал дедушке. Потом дедушка подарил его Роджеру, ну а… Все от Роджера переходило в ее руки и становилось ее собственностью. Если Дин не делился, она просить не станет. Побыстрее бы картофель кончился, чтобы залезть на чердак. Кухню пропитал аромат еды. На плите бурлил суп, а в духовке под светом лампочки, как под африканским солнцем, запекались овощи и говядина. Пахло молочным мясом, пряностями и травами. Да так, что желудок узлом завязывался. Эти дни они питались в забегаловках, пичкая себя избыточным маслом и специями. Слюнки текли от того, как хотелось поесть домашнюю пищу. И, судя по всему, не у нее одной. Рианнон достала противень из духовки, когда заметила три высокие мужские фигуры в проеме столовой. Отец улыбался, для него поводом для счастья была дочь среди обыденной домашней обстановки. Дин выглядывал у него из-за плеча, его манил запах говядины, а Сэм, что стоял за ними, неловко прятал руки в карманах джинс. Львы в прайде не охотятся, они ждут. — Вы как котята у ведра с молоком, ей Богу, — усмехнулась мать, бросив взгляд на мужчин. — Голодные? — Очень, дорогая, — усмехнулся мистер Мур. — Тогда ставьте тарелки, сейчас будем обедать. В этом доме быстро принимались изменчивые правила. Незнакомым был только Сэм, но мистера Мура это мало беспокоило. Он знал Дина, знал, что они приехали с его дочерью, а потому был уверен, что абы каких незнакомцев она не стала бы тянуть домой. Значит, риск гостеприимства оправдан. К тому же… Мистер Мур чувствовал какую-то связь. Разрешал себя обмануть и думал, что раз уж Дин вернулся из прошлого, то и немного его сын тоже. В этом доме давно не было еще кого-то из мужчин. В этом доме давно не было за столом четверых. А теперь их пятеро, и это лучше, чем двое. Тарелки, кружки и ложки передавались из рук мистера Мура в руки Дина и Сэма. Овальный стол со скатертью оброс посудой и салфетками. Посередине миссис Мур поставила внушительных размеров кастрюлю супа, а Рианнон рядом водрузила миску с овощами и мясом. Пахло сильнее, а аппетитный вид ярких красок сводил с ума. Сэм и Дин не ели домашнюю еду… Никогда? Мама не отличалась особым умением готовить, Дин смутно помнил. Отец варил что-то из консервов и макарон, Сэм смутно помнил. Но чтобы вот так? Да они в ресторан попали, не иначе. За столом чувствовалась семейная идиллия, если забыть сцену встречи. А какая семья идеальная? Наверное, только у психов. По типу Аддамсов. Но если обманывать себя хотя бы на мгновение… Дин сел напротив Рианнон. Она сидела одна со своей стороны стола. Отец и мать во главе напротив друг друга. Живот крутило не то от голода, не то от воспоминаний. У Дина стойкое ощущение закрадывалось, что он знал эту семью всю свою жизнь. Просто, как бы он оправдался, дела были срочные, вот и не заезжал. А может он хотел чувствовать себя их частью напоследок. Там, в пекле, ему будет что вспоминать, и он знал точно, что помимо счастливых воспоминаний о младшем брате, он точно будет возвращаться в этот день. Закрыв глаза, он не молился, но рисовал себя, рисовал будто по сторонам сидят Джон и Мэри, а у них с Сэмом еще и… сестра? Громко сказано. Но кто-то важный, в общем-то. — Дин? Ты будешь что: суп или рагу? — Все, миссис Мур. — дернул он головой и улыбнулся с протянутой тарелкой. — Хороший аппетит для мужчины. — усмехнулась хозяйка. Излишние комментарии, Рианнон инстинктивно глаза закатила. Под землю провалиться у нее не получится, но перетянуть внимание она могла. Взгляд скользнул по Сэму, и она с легкой улыбкой обратилась к нему. — Сэмюэль? Сэм наконец-то посмотрел на нее и протянутую руку к тарелке. Он ждал свою очередь, задумавшись о своем. — Да… Я тоже буду все. Их пальцы соприкоснулись, и Сэм мог сотню поставить, что у Рианнон внутри все тряслось. Он чувствовал дрожь в руке, которую она мастерски старалась скрыть. Волнение? Или хуже: злость? Он примерял на себя ее костюм, который, несмотря на их разные рост и комплекции, сидел на них одинаково. И то, и другое, сказал бы Сэм, если бы речь шла о нем. Со своей колокольни он бы сказал что-то о том, что родители не вечны, и ругаться с ними последнее дело. Злиться — последнее дело. Злость всегда будет с тобой, а родители нет. И горечь от потери отца жгла его по ночам, когда он с трудом засыпал и утопал в собственном болоте рефлексии. «Знаешь, я своему старику столько гадостей наговорил и орал на него. Не советую». Но Сэм умный и проницательный, даже попробуй он ее чему-то научить, все равно без толку. Люди так устроены — пока на своей шкуре чего-то не испытают, урок не усвоят. Все, что он мог для нее сделать, просто понять и не доставлять лишних хлопот, пока они в родительском доме. Обед прошел молча, стучали только ложки об тарелку. Изредка обменивались фразами «подайте хлеб», «можно еще?» и «очень вкусно». Семейная идиллия, да. Идиллия уж точно, потому что съеденный обед горячим золотом разливался в желудке. Дин не помнил, чтобы он когда-то ел столь нежную говядину. А домашний хлеб и вовсе никогда нигде не ел, кроме этого дома. По-детски хотелось сказать «давайте тут останемся», чтобы напоследок запомнить, что такое обычная жизнь. Но… Песчинки в его часах неумолимо падали вниз, и каждая ударялась при падении громче и громче. Непозволительная роскошь. Для него. Для Сэма… Дин улыбнулся, бросив взгляд на брата. Если бы они стали друзьями, он обрадовался бы даже в Аду, узнай, что Сэм приезжает в этот дом хотя бы разок в месяц. А лучше бы остался тут насовсем. Младший брат же всегда мечтал о простой жизни. Без монстров, с горячим обедом на столе и людьми, что тебя ждут. Да, не Мэри и Джон, но чем плохи мистер и миссис Мур? Идеальная семья. Это не дом Бобби, в котором тут и там на полках и на полу валяются книги и распиханы по всему дому оккультные хреновины от всех возможных тварей. Здесь тарелки с цветочками, пошловатая пепельница и белье, от которого пахнет не дешевым порошком, как в мотелях. Нормальная жизнь. Но дать Сэму шанс обзавестись другом сложно, потому что Дину предстояло найти друга, который не считал Винчестера для себя таковым. Дин представил себе эту встречу, а потом что? Роджер монстр, и его придется убить. Потому что Дин — охотник, а монстры — его добыча. И как тогда потом смотреть в глаза брата, подталкивая его к нормальной жизни? Как потом смотреть в глаза Рианнон? Сейчас он их видел, взгляд колючий, как и она сама вся. Сжалась, напряглась, будто в любой момент могла скинуть тарелки со стола и ударить. Но сейчас он мог смотреть на нее. А потом? «Прости, Рианнон, но брат твой монстр. Ничего личного». Еще как личное. То далекое время в девяносто шестом, вопреки событиям, было лучшим за его подростковые годы. Каждый день горячий обед, школа, которую он ненавидел, и зануда под боком, разве что не младше него самого. И признайся себе он вслух, что старого приятеля придется убить, Дин бы свернул себе шею. Это… Это как попытаться убить Сэма. Но он не может, иначе они оба не попали бы в обстоятельства «мне остался год, ты после моей смерти себя как-нибудь собери и живи дальше». Потому что «я без тебя жить не могу, а ты сможешь, младший брат». Эгоистично? Но Дину не перед кем держать слово. Джон Винчестер мертв. И Рианнон для него еще как личное. Потому что эта девчушка в его глазах все еще двенадцатилетка. Все такая же прямолинейная, как и тогда, просто чуть осторожнее. Все также делится с ним, но на этот раз семьей, и все такая же честная в своих чувствах. «Ты слишком красивый» сменилось на «я злюсь на тебя», даже если этими словами Рианнон не говорила. Он слышал и читал по ее глазам. Она винила его, и хорошо, потому что он винил сам себя за все, что было. За то, что не спас. Шанс на искупление, которым он не перебьет стоимость адской сковородки. Это сделка с сами собой, со своей совестью. Это дороже. Двенадцатилетняя Рианнон это его ответственность. — Было очень вкусно, спасибо, — Сэм положил салфетку себе на колени. — Пожалуйста, — едва улыбнулась девушка и принялась собирать грязную посуду. — Я могу помочь, — Сэм тут же встал из-за стола, хватая свою тарелку. — Сынок, вы помогите мне, а женщины тут сами. Сэм посмотрел на мистера Мура. Отказать невежливо, он только рад помочь. Рианнон осталась с матерью, а они с Дином отправились с мистером Муром наружу. Холод кусался, ползал по открытой коже, делая ее розовой. Монтана не нежная девчонка, а суровая женщина, и не намеревалась обходиться с ними снисходительно. Наверное все, кто тут жили, знали это и впитывали суровость с молоком матери. Правила выживания простые, их не забудешь. На небе расползалась дымка, и местами лазурь проступала дырками, будто небесное покрывала нещадно пожрала моль. В загоне все также ходила лошадь в попоне. Они вышли из дома и обошли машину, и шаги, утопающие в снегу, привлекли внимание одинокого животного. Сэм посмотрел на нее, и взгляды встретились. Лошадь дергала ушами, отворачивая их к лесу, но упорно смотрела на троих мужчин. Кто вы и почему вы здесь? Чужакам здесь не место, особенно вам. — Я бы попросил своих ребят, но у них сейчас дел выше крыши. — мистер Мур оправдывался за просьбу о помощи. Они обогнули дом, спустились с холма. Между домом и амбаром стоял небольшой деревянный склад. Вернее, когда-то был им. Доски выбиты, крыша сломана, инструменты валялись на снегу, как трупы убитых животных на охоте. Напрашивался вопрос, кто умудрился сломать настолько склад с инструментами? — Кто-то не мог достать лопату? — Дин хмыкнул, остановившись следом за мистером Муром. — Ха… Если бы, — мужчина шмыгнул носом и вытер его рукой в перчатке. — Ранчо такой же бизнес, Дин, как и любой другой. А в бизнесе много акул. Я купил еще одно пастбище, дальше, за лесом. Раньше оно сдавалось в аренду. Но… Бывший хозяин умер, а дети его не заинтересованы в скотоводстве. Ну… выставили на продажу. Я купил. — Дайте угадаю: это кому-то не понравилось? — В точку, — рука в перчатке дрогнула. — В ту сторону, — он указал дальше, за склад. — Ранчо Вульфманна. Он тоже хотел купить пастбище. Но… пока он яйца мял, я его обогнал. Тихий смех заразил всех троих. — Ну и… Кого-то подослал, они разворотили мне сарай. Фермеры обидчивые люди. И между нами всегда была и будет вестись война. Но… Я слишком стар, чтобы чем-то отвечать. — Почему не обратитесь в полицию? — Сэм едва поежился, пряча руки в карманах куртки. — Это подло будет. Ну оштрафуют Вульфманна, а что потом? Он только сильнее разозлится. Пугать и держать удар нет никакого желания. Дин понимающе кивнул. Понимал, но вряд ли бы смирился. Разрушенный сарай смотрел на него, как очередное напоминание об ошибках. Сделать бы так, чтобы черная туча над этим светлым местом больше никогда не проходила. Пусть дождь и грозы льются где-нибудь на пастбищах, а не здесь. Но чем он и Сэм могли помочь? Правильно, только тем, что сколотить доски. После кухни Рианнон покинула дом. Оставаться с матерью под одной крышей она не хотела. Если в присутствии отца она еще готова ее терпеть, то не в одиночестве. Одиночество всегда толкает подойти, поговорить, поругаться. Ругань пусть оставит при себе, и так настроение подпортилось. Ноги несли ее в конюшню. Стойла пустые, ковбои на работе, лошади с ними. Над фермой тишина повисла, и только издали слышался звук пилы и молотка. Здесь же тишина. Рианнон прошла конюшню насквозь. Облако пара от ее дыхания растворилось в воздухе. Это место хранило много воспоминаний, и самые тяжелые оседали в желудке камнем. С загона раздалось ржание, и Рианнон обернулась. Точно, та лошадь, что она видела на подъезде к дому. Торопливо выбежала наружу, а затем, не желая открывать загон, перемахнула через ограду. Снег хрустел под ее шагами, но слабо. Покрывало загона утоптали лошади и другая живность. Лошадь в попоне заметила девушку, навострила уши. Она перебирала ногами волнительно, осторожно, готовая бежать, если придется. Рианнон прищурилась, пытаясь узнать кобылу. Ни на морде, ни на ногах ни одного знакомого пятнышка. Что успело измениться в Блэк-Крике с ее уходом? Замедлилась, когда между ней и кобылой осталось несколько метров. В кармане лежала пара морковок и горстка сахара кубиками. Угощение на случай, если придется задобрить. Обошла сбоку, чтобы кобыла ее видела, и медленно коснулась шеи. — Привет, красавица. Тебя как звать? Лошадь заржала, вскинула головой несколько раз и отступила. Будто говорила: «Я тебя не знаю, держись от меня подальше». — Тише-тише, — Нон нырнула рукой в карман. — Ладно тебе, не возмущайся. Морковка кислотным оранжевым цветом выделялась на белом покрывале. Учуяв запах, кобыла повела мордой, приблизилась и потянулась. Всегда срабатывало, все любят халявные угощения. Морковь исчезла в пасти, захрустела между зубов, и кобыла качнула мордой, подставляясь под руку. — Еще? А ты хитрая, — рассмеялась Рианнон. В ход пошла еще морковь и весь сахар, после которых кобыла считала Рианнон своим лучшим другом уже на всю жизнь. Столько угощений за раз ей не приходилось получать. Некоторых друзей можно купить, как оказывается. Шарлотту вот она бы выкупила. Так привыкла к этой белой кобыле. Да, старая, но нежная и добрая. Как мама, которой у нее никогда не было. Обычно от сыновей ждут большего, требуют слишком много. Не реви, не носи розовое и голубое, не смотри мелодрамы, мойся только мылом, сколоти свое состояние, роди детей, построй дом и посади дерево… Но в их семье установились какие-то совершенно дурацкие правила, и мама всегда требовала большего от нее. Мать Роджера хоть и держала в строгости, но любила больше. Что до нее? Рианнон не знала. Думала о Шарлотте, о том, как та качала мордой и жалась в ее грудь бархатным носом. Будто говорила: «Я рядом, милая, я с тобой. И я чувствую всю твою боль. И усталость. Бедная моя птичка». Лошади ведь чувствуют. Они вообще все чувствуют. Даже болезни, даже беременность. И Рианнон казалось, что Шарлотта слышала ее, и рассказывать даже не надо, сотрясать воздух ни к чему. Мур что-то слышала из раздела фантастики и физики, что вселенные бесконечны. Может Шарлотта — это проявление ее другой мамы, из другой вселенной? Вселенной, где нежные руки гладили ее по волосам и нежно целовали в макушку. Но ни Шарлотты, ни материнской ласки. Кругом бескрайняя белизна. Эта вселенная, конкретная и вполне холодная. Одинокая, колючая и ветренная. Оставалось только глотать лезвия бритвы в виде радости на лице отца. Так больно, так плохо, что она не запомнила его сегодняшнее объятие. Чувство тесноты, но не более. Но чувство тесноты преследовало Рианнон уже давно. А объятия — нет. — Ты не она, — выдохнула прерывисто Нон, глотая слезы. Не хватало расплакаться от жалости к себе. Лучше плакать по Шарлотте. — Но тоже хорошая. Только продажная. Угощение кончилось, поэтому Мур просто нежно гладила бархатную шерстку. Кобыла велась, такая дружба ее устраивала. Покормили и погладили, что еще надо? Интересно, если Винчестеров она накормила, достаточно ли будет погладить, чтобы подружиться? А зачем, собственно, дружить? Мотнула головой и поглубже вдохнула морозный воздух. Подмена понятия. Они с ней из-за обстоятельств, как одноклассники в школе. Как ковбои на фермах. Просто без шляп. Они рядом из-за дела, из-за ошибок, из-за долга. Не потому, что ради Рианнон. Рианнон рад только папа. Ну и может эта безымянная кобыла, если в следующий раз Нон снова принесет угощение. А так… Пусть не отвлекает ее от ее лошадиных дел. Все кони в делах, а она, элитная, разгуливает и садака не знает. Это важнее. У дружбы есть условности, и усвоить их нужно, потому что она уже взрослая. Эта кобыла Фф наглядный пример. Обещания не мизинчиках остались в детстве. Во взрослом возрасте надо оправдываться и доказывать. Рианнон поджала губы. Глупости двенадцатилетней девочки. Никаких телячьих нежностей, стоило быть благодарной, что ее вообще папа ждал. Какие к черту друзья? Это безусловно радовало, что ее ждал кто-то, но радость вставала ровно поперек горла. Поперек легких, не впуская мороз. Удушение, такое знакомое, такое противное, такое сильное. И без контроля: ни она, ни кто-либо еще, само собой. Как сбой в игре, лаг проклятый, как только избавиться? Предательски щипало глаза, но не из-за мороза. Щипало в носу, сводило сосуды, давило. Рот кривился, а она упорно тянула его вниз, как глину на подставке. Не сейчас, не вот так. Но… Лицо матери холодное, как Монтана. Морда Шарлотты белая, как призрак. И руки ее пусты, держаться не за что. Спину прошибло, она вздрогнула, замерла. Проверила, не реагирует никто? Нет, тишина. Затем снова всхлипнула, зажмурилась, скривилась, как от лимона, и заплакала. Прильнула к шее незнакомой кобылы, как Маугли, воспитанный волком. И снова волки проклятые. В ее истории они злодеи. Она маленькая девочка, раз позволяла себе плакать. Маленькая Красная шапочка, за которой волки ходят по пятам, а Винчестеры охотники, что мимо проходили. Лишь совсем мимо не прошли. Кобыла дернула головой, когда ее обняли. Но замерла, фыркая и вертя ушами. Не били, не душили, просто обнимали. Рианнон так хотелось почувствовать чье-то тепло, что она готова была рискнуть с незнакомой лошадью. Главное правило: не знаешь лошадь, не суйся, если не хочешь получить копытом. Но у Мур сбился сегодня прицел, и слезы горячими источниками били из глаз. Шарлотта бы ее поняла, потому что знала ее. А так… не понимает никто, просто терпят. Принеси еще сахара, будь добра. На часах стрелка застряла на восьми вечера, а за окном стемнело, когда Винчестеры вернулись в дом. Разгоряченные, с распахнутыми куртками и красными щеками. Одеваться в теплые шапки желание отпало после первого часа работы. Дину нравилось, правда нравилось. Работа руками прочищала голову, а он в этом нуждался довольно сильно, как в долгожданном глотке воды. Пить тоже хотелось, вся влага вышла потом. Он ощущал себя как заново рожденным. Поел, поработал и успокоился. Еще бы пива хлебнуть, и день, считай, записан в его календаре, как идеальный. Разделись в прихожей шумно, смеясь, будто это не первая их встреча за столько лет, а очередная среда или пятница. — По пиву? — мистер Мур с улыбкой оглянулся на Сэма и Дина. У Дина уголок рта поплыл вверх, не в силах сдержаться. — Мистер Мур, да вы мысли читаете. — Но после душа. Его уставшая, дрожащая с возрастом и от усталости рука обрисовала парней. Дин на автомате взглянул на себя, потом на Сэма. Огромные пятна пота на груди и подмышках. А посмотри он еще и в зеркало на спину, то и там бы заметил мокрый круг между лопаток. Да не удивительно, они так активно пилили, стучали, крутили, что мороз не помеха. Все еще казалось, что низко посаженный румянец на щеках Сэма парил. Дина на смех пробивало моментами, когда он замечал, как брат превращается в ходячую печку. Сэм тяжело дышал, футболка липла к телу, а обновленный еще вчера вечером дезодорант уже не справлялся со своей задачей. Он при виде руки мистера Мура осмотрел себя, на автомате нагнулся к подмышке и скривился. Пахло от него ужасно. — Снимайте, постираем. У камина до завтра высохнет. И они слушались, потому что мистер Мур был добр. Не как Джон командовал, иначе. Коробило, немного раздражало старые раны, но терпимо после стольких часов работы. Голова уже не тем забита. Дин стянул футболку, запутавшись в ней головой. Сэм стоял за ним, стащив промокшую ткань одним движением. Как пацаны после футбольного матча в мужской раздевалке. — Пап, глянешь… Рианнон выбежала из гостиной в коридор и замерла. Дин растворился где-то в глубине коридора, а Сэм стоял ближе к кухне. Удачно остановился, надо сказать, под светом лампы на стене. Рианнон удивленно моргнула, коротко обрисовала его фигуру взглядом и уставилась в лицо. А он не только высокий, но и… — Что такое? — отозвался с другого конца отец. — Глянь мой рэмингтон, пожалуйста. Там что-то заедает. Взгляд все еще на лице Сэма, будто это он женщина с голой грудья, а она мужчина. Не смотреть вниз — главное правило, потому что главное — глаза — выше. Неловко, тесно и душно. Рианнон сглотнула, затем хмыкнула и шлепнула тыльной стороной ладони Сэма по плечу. Бицепс слегка дрогнул. — Воняешь, как скунс. Шутка, тупая и детская шутка. Даже, признаться, не смешная. Но у Сэма дернулся уголок рта от осознания, что он наконец-то увидел Рианнон с улыбкой. Другой. Не зажавшейся, не готовящейся к броску, не в боевой стойке, будто боялась вновь увидеть в темноте вендиго. А просто смешливой. — На, дарю, — и повесил ей на голову снятую потную футболку. Рианнон завертела головой, как кошка, которой на макушку прицепили дурацкий чепчик. Мотнула, стащила ткань, ероша волосы. Но губы все равно дрогнули в улыбке. Победа. — Вонючка. Надо же, лед тронулся. Январская Монтана растапливала ледники. У Сэма отлегло, будто сам он преодолел тяжелый рубеж. Если посильнее задумался бы, то понял, почему переживал. Потому что костюм у них на двоих, и он знал, что тоже под яростью готов был сделать разное. Знал внутреннее напряжение от скандалов и помнил звук захлопывающейся двери перед отъездом в Стэнфорд. Они оба бомбы замедленного действия, и если бы кто-то тогда помог Сэму… Ему было бы в сто раз легче. Нет, легче стало, когда он встретил Джессику Ли Мур, но… Рианнон Мур это его закрытие гештальта. Спасти ту версию себя, которую никто не спас. Ту версию Сэма уродовали, и он учился собирать себя по кускам. Допустить такое с кем-то другим — нонсенс. — Договорились, Нонни. — отозвался отец. Дин, пока мистер Мур пытался разобраться со стиральной машинкой, выплыл из коридора. Посмотрел на брата, потом на Рианнон, на футболку в ее руках. Что происходило? — Сбор грязных вещей? Я на очереди, — Дин сунул в руку Рианнон потную футболку. — Эй… Я вам что, горничная. — в шутливом порыве ярости Мур прижала ладонями к оголенным грудным клеткам скомканные вещи. — Давайте сами, как енот-полоскун. Но губы то улыбались. Сэм лениво поднял руку, накрывая ладонь Рианнон своей и принимая футболку, как знамя поражения. «Вот я, сдаюсь, только улыбнись, ради Бога. Жизнь тебе еще камней за шиворот накидает, так что радуйся, пока можешь. Я знаю». И слова застряли в горле, не переродившись из куколки-мысли в бабочку-звук. Мысли при нем; желание спасти чужую, израненную душу тоже при нем, как прижатые девичья ладонь и футболка его собственной рукой. — Любимая! — голос мистера Мура зазвенел в люстрах. — Как… черт… Как включается эта сраная коробка? — Что? — Стиральная машинка, мать твою! Мистер Мур возмущенно вздохнул. Он злился, когда у него что-то не получалось или когда он чего-то не понимал. Рассказать от А до Я как вести дела на ранчо? Садитесь. Но как включить стиральную машинку — известно только Богу и женщинам. Потому что, честно, женщины где-то наравне с Богом, он просто не хотел это говорить вслух. А то еще скажут, что подкаблучник. — Ты мне покоя не дашь! Не вопрос, утверждение, но шаги со второго этажа раздались. Миссис Мур даже расталкивать никого не стала, пацанятки-футболисты сами расступились, пропуская главного тренера. Зашла в ванную и уставилась на мужа с руками на талии. — Что ты хочешь? — возмущенный вздох. — Да господи Боже! Люди работали весь день. Футболки постирать! — фыркнул он. Миссис Мур оглянулась, протянула руку, сжав ладонь пару раз в кулак в приглашающем жесте. — Давайте сюда свои потнявки. По команде главного тренера отдали футболки. Женщина забрала их, выгнала мужа из ванной и стала колдовать над машинкой. Заметила горстку вещей Рианнон, которую она оставила после того, как пересобрала рюкзак, и тоже закинула в барабан. Машинка пикнула, на мгновение затихла, а затем раздалось громкое набирание воды через шланг. Неизвестная коробка заработала. Магия! — Ну ты у меня просто фея, — улыбнулся мистер Мур и поцеловал жену в щеку. Та сдержанно улыбнулась, вышла из ванной и уставилась на футболистов. То есть, на Винчестеров. Взгляд ее был строгим, оценивающим. Дин на автомате скрестил руки в замок в районе паха, а то вдруг тренер удумает пульнуть в него мячом? Прикрывал драгоценное. Но женщина-тренер лишь выставила руки по бокам, опять, и вздохнула. — Вы легко одеты для Монтаны, ребята. Так и остаться без здоровья можно. А детей вы как собрались делать? — палец ее обрисовал овал где-то в районе животов. Э… Делать? Дин все же посмотрел вниз, на прикрытый пах. Будто проверял, что все в порядке. Переминулся с ноги на ногу, да вроде чувствует, все на месте. Задумался, а когда вообще «работал» в последний раз? Ну, было дело несколько месяцев назад, ушел в настоящий секс-запой. По началу даже с близняшками поразвлекаться успел. Все же, напоследок. Все работало. Но скоро. Скоро ему не понадобится делать детей. Глянул на Сэма. Что касалось брата? Да, так задуматься, он не помнил, что младший отлучался «по важным делам». Сэм вообще выпускал пар? Бог знает. Или черт? Главное Дин не знал, и спрашивал мысленно, как у него еще верхняя голова не закипела от бездельной нижней… И Сэм тоже думал, неловко покачиваясь с пятки на носок, становясь еще выше. Взрослая женщина ему только что в лоб говорила про какой-то возможный секс в будущем, а он… Ну, Сэм не знал, что сказать. — Принесу вам теплые вещи в дорогу. — Спасибо, миссис Мур, — в унисон раздались юношеские голоса. Рианнон закатила глаза, мать неисправима в своей сути, хоть ты выверни ее наизнанку. Эту женщину она никогда не понимала, и, говоря откровенно, не хотела. Испытывала к ней какую-то злость, почти ненависть, прикрытую «ну она же мама». Успокаивало, держала в рамках, но разве зверя удержишь за решеткой? Решетка известна тем, что между прутьев есть пространство. А значит что, да нет-нет и вылезет наружу. Ненадолго, на немного, чтобы ударить, потянуть, ущипнуть. Долго на этом не продержишься, да и зверя кормить надо. А страшно. Лапы длинные. Поджав губы, Мур сморщила нос и, крутанув головой, прокрутилась на голой пятке следом за кончиком носа. Упала весом на вторую ногу и лениво вернулась в свое кресло, у которого стояло ружье. Отец тут же нарисовался обеспокоенной фигурой, сел напротив, беря оружие в руки. Пыльное, дедовское, когда-то он тоже стрелял из него. Подстрелил из него своего первого оленя, потом учил стрелять из него Роджера. Спустя столько лет ружье хорошо сохранилось, правда последние годы провисело в чехле с патронами без надобности. У мистера Мура новая неплохая винтовка на лося, дальнобойность помощнее, да и рэмингтон, конкретно этот, изжил себя. Неактуально. Зачем он дочери — не спрашивал, потому что сейчас готов был ей простить все и дать все, лишь бы еще раз увидеть улыбку на ее лице. Знал ведь, что она старалась, работала в поте лица и стирала руки и ноги в кровь. Знал, потому что такой же был по молодости. Мятежный, характерный, как и она. Эти черты Рианнон впитала в себя больше, чем Роджер. Роджер унаследовал его сосредоточенность и любовь к книгам. Дочь же подавала надежды стать хорошим ранчером при желании. Но это дело второе, сейчас он просто хотел провести с ней время. Он долго осматривал ружье. Смазала, почистила. В целом, в порядке. Проверил затвор и патронник. Еще раз почистил и проверил механизмы. Немного запылилось, но работает. Просто не хватало чуть больше грубой силы, чтобы вернуть механизмам плавности. Протянул рэмингтон дочери, как фамильную ценность, и улыбнулся. — Завтра пристреляешь? — Ага… Попробую. — кивнула Рианнон и погладила деревянный приклад. — Спасибо, пап… Что-то будто хотела сказать еще, но только взгляд подняла, уперевшись в него, как в единственную опору. Но честно, он ведь и был ее единственной опорой. Единственным ждущим. В груди неприятно щемило, тянуло. Как хотелось снова стать пятилетней, запрыгнуть на колени к нему с криком «папочка!» и обнять за шею после долго дня разлуки. Будто не видела его еще утром. Но как бы часто она не обнимала его, Рианнон всегда было мало. От папы веяло спокойствием и безопасностью. Всем тем, что давал ей в последствие Роджер, став старше. Папа как теплый камин, способный согреть в самую лютую стужу. А теперь между ними холодная пропасть, невысказанные боль и отчаяние, спрятавшиеся и мимикрировашие «я скучаю» и «я люблю тебя». Потерявшиеся «вернись домой, ты нужна мне здесь». И теперь только взгляды и редкая, бытовая забота, лишь бы как-то сказать «я все еще забочусь о моей маленькой принцессе». Сколько раз скандалили супруги из-за дочери? Сотни раз. Особенно после того, как она уехала. Если бы мистер Мур каждый раз выпивал по рюмке после слов жены «мы разводимся», то, честно, превратился бы в алкоголика. Из оцепенения вышел, понял, мозги включил, потому что какой бы кризис на ранчо не наступал, холодную голову держать надо ровно на плечах. А он — мужчина, и какое бы горе не случилось, его задача оберегать семью. Даже если семья уменьшилась. Тем более, когда семья уменьшилась. Жена же… Переживала горе иначе. Да и характер ее всегда был таким. Потому что что? Да, Оливия по молодости жила принципом «оторви и выбрось». Ей палец в рот не клади, откусит по локоть. Молодую кровь горячило, но если бы он знал, что так все обернется, то… Может еще десять раз подумал, делать ли ей предложение. Но вот же причина, прямо перед ним, ради нее то стоило все это. Стоило спросить «будь моей женой», чтобы однажды взять сверток в руки и навсегда потеряться в светлых ангельских кучеряшках. Стоило терпеть каждый черный день на ранчо, в доме, лишь бы снова, сейчас, видеть его ангелочка перед ним. Волосы потемнели, едва заметно вились, но она все еще его. — Я могу еще что-то для тебя сделать? Могу тебя удержать дома? Что сделать? Притвориться больным? Нет, слишком жестоко, чтобы играть на чувствах дочери. Сказать, что у них, вообще-то, на Блэк-Крике проблемы? Так он и не посвящал ее в дела ранчо, чтобы грузить этими тяжелыми мешками со всей подноготной. Все это ложь, а между ними пропасть, и рвать единственный подвесной мост попахивает слабоумием. Широкая ладонь легла поверх девичьей. Рианнон опустила взгляд на ладонь отца. Тонкая кожа просвечивала вены, местами виднелись пигментные пятна. На запястье тату, которое он сделал по молодости с друзьями. Все те же заботливые руки. Все те же ладони, которые укрывали ее от бед. В таких руках она нуждалась, но разрешить себе слабость в отцовских не могла. Лучше ему не видеть ее слез, ее слабости, а запомнить такой. Вдруг он видит ее последний раз. В дверь постучали. Торопливо, но коротко. Девятый час на часах, за окном темень, и только фонарь над крыльцом горел. Кого принесло в такое время? Неужто что-то с животными, и Томас принесся сказать… — Я открою, — мужчина похлопал дочь по руке и поплелся к входной двери. Его фигура плавно исчезла за дверным косяком. Раздался скрип двери, чертовы петли, а Рианнон крутила в руке патроны. Зарядила ружье, поставила предохранитель, чтобы завтра его пристрелять, а затем вдруг вслушалась. В коридоре началась какая-то возня. — Папа?.. — тихо произнесла она, глядя на дверной косяк. Возня. Сдавленное дыхание, а затем несколько глухих ударов. Затем размашистое движение падающих тел, и мистер Мур оказался прижатым к гладким половицам. — Папа! — голос как сирена, как набат в аббатстве, кричащий о пожаре. Тело замерло, она стояла у кресла с рэмингтоном в руках. Успела только подскочить и натянуться, как струна. Плечи отца прижимали, руки с них чужие переместились ближе к шее, удерживая за ворот рубашки. Она онемела, будто происходящее происходило вовсе не с ней. Что это? Сон? Кошмар в чистом виде? Если так, она бы хотела открыть глаза и очутиться в номере мотеля или на заднем сиденье импалы. Где угодно, только не здесь. Боже, пожалуйста. Не здесь! Удар по лицу, мистер Мур злился, но все еще оставался прижатым к полу. Его руки пытались отпихнуть от себя Вульфманна. Он же говорил, фермеры обидчивые, и его отказ в взаимном разбрассывании боеприпасов вынудил соседа придти лично. Благородно, не стал ведь посылать кого-то еще. Это между ним и Дэриллом, все как и должно быть. Но скула болела, горло болело от удушья, живот болел, потому что колено Вульфманна, кажется, упиралось ему в печень. — Ты сукин сын! — заорал Дэрилл, ударив мистера Мура об пол головой. — Мой отец всю жизнь пас коров на том пастбище. Я пас коров на том пастбище. Ты знал, что я его куплю! Удар по лицу, но мистер Мур упирался рукой в подбородок Дэрилла, стараясь оттолкнуть его, сбросить с себя. Не помогало, позиция у него неудачная. — Ты… тянул время. Это всего лишь… — хрипел от давления в животе и на шее. — Бизнес. — Винсент, ты мудак! — удар снова. А затем снова суматошное движение и крик. Крик женский, мамин, со второго этажа. Суматошное движение — Дин в одних джинсах, прибежавший из своей спальни. Мокрые волосы, на пояснице виднелась резинка боксеров. Намокла едва, потому что он плохо вытер спину после душа. Плевать, он схватил Вкльфманна за шиворот как щенка, оторвав его от хозяина дома. Мистер Мур наконец-то задышал, а мама опустилась к нему. Склонилась, охая и плача в ужасе. Дин припечатал Вульфманна к стене рядом с фоторамками. Будто обещал, что его фото следующее, посмертное. Пара ударов в живот, затем по лицу, Вульфманн заскулил. Наверное он не ожидал, что в доме будет кто-то еще. Пришел с другой стороны долины и не увидел импалу. Не увидел касатку, которая среди снега, как знамя «не приближайся». Его же оплошность, нарвался на неприятности. — Кто ты?! — заорал Дин, вжимая мужчину в стену. С виду мужик средних лет, но его это не остановило. — Дэрилл… Вульфманн… — хрипло дышал сосед. — А… Так это ты тот сукин сын, что разворотил сарай. Ну и крыса, же ты, Дэрилл Вульфманн… Слова угроз перекатывались у него на языке, как галька. Злость переплелась в нем яростью, яркой вспышкой, что, кажется, даже мозг не успел понять, что адреналин уже выбросился в кровь. У Дина слетели тормоза при виде того, как мистера Мура бьют. Кто-то смел причинить боль единственным людям, которые остались добры к нему и его брату? Что ж, считай расписались в предсмертной записке. «Всего доброго, мы на тот свет». Но. Одноствольное ружье скользнуло мимо головы и уперлось в щеку Вульфманна. Все угрозы, которые Дин генерировал в голове, так и застряли между извилин. Он косо глянул через плечо и увидел Рианнон. Ружье в ее руках было заряжено, потому что она сняла его с предохранителя. Рианнон прижимала ружье к плечу уверенно, как учили. Приклад в плечо, но не в ключицу, иначе отдача будет такой, что синяка не избежать. Щека на прикладе, взгляд прищуренный, хотя тут даже целиться не надо. Ствол перед лицом, мишень километровая, попасть в нее легко. Дыхание у нее сбившееся, но она сосредоточена. Собака… Нет, волчица вышла на охоту. — Рианнон… — голос Дина тихий, потому что один неверный звук и интонация — спусковой крючок ослабнет. — Если ты еще раз попробуешь сделать больно моему отцу, клянусь Богом, я приду и прострелю тебе голову. Ствол уперся в щеку сильнее, натянул кожу до бела, заставляя Дэрилла открыть рот. — И пусть кто попробует встать у меня на пути, обещаю, я заберу всех и каждого, кто помешает мне добраться до тебя. Голос ровный, волнения ноль. Холодна концентрация и ни капли преувеличения. Самое страшное — Дин верил. Читал это по глазам, потому что взгляд ему был знаком из отражения в зеркале. — Убери. Убери ствол… — дрожал Вульфманн. — Скажи, что понял. Из открытой двери по ногам тянуло морозом. — Убери… — СКАЖИ! — голос громкий, ружье упиралось все сильнее. Железу некуда вдавливаться, только рвать щеку. Дальше стена, Дэриллу не повернуть голову, он зажат. Ствол под давлением попал ему в рот, соскользнув, и мушка уперлась ему в нёбо. Он дрожал, руки поднял в капитулирующем жесте. — .Онял… — говорил он нечетко, потому что губы сомкнуть с ружьем во рту сложно. — Убеи стоол… Рука едва вздрогнула, но Рианнон убрала ружье. Вульфманн облизал губы, пошевелил лицом, будто учил мышцы работать по старым правилам. А затем где-то в районе кухни разбилось стекло. Вздрогнула, как струна. Голова Рианнон повернулась на звук, она обошла отца и мать, взгляд метнулся к окну. На кухне — все целое, видимо окно разбилось в кладовой. И она готова была пойти проверить, но заметила под светом фонаря две фигуры на улице. Ноги несли ее, она больше не думала. Из ступора вышла, как только осознала, что отцу сделали больно. Это не вендиго, чтобы бояться, это люди. Ранчеры, а их Рианнон знала от А до Я. Написала бы бестиарий по ним, если бы понадобилось. Со всеми присказками, крылатыми фразами и суевериями. Это ее стихия. А главное — ее дом. И самое главное — ее отец. Дом будто подтолкнул ее наружу, дверь так и осталась открытой. Босые ноги не замечали холодные камни крыльца, а затем не заметили и снега. Пальцы утопали в синем покрывале, но Рианнон не чувствовала холода. Прижала ружье к плечу, ощущая только приклад и вес оружия. Прицелилась, но не в мужчин, а под ноги. — Эй! Ты больная! Больная, вы просто не работали с ней. Потому Рианнон показывала всю суть своей больной головы. Выстрел, четко под ноги, потому что это не вендиго, это люди. И люди пришли сделать больно ее дому. Ее отцу. Черта с два, мрази. Молитесь, чтобы не догнала и не усадила жопой на столбик с колючей проволокой. — Не стреляй! — воскликнули и замерли с поднятыми руками. Уже без кирпичей. Не стреляла, ждала, целилась. Приводила дыхание в норму, потому что это ведь залог хорошего выстрела. Темно, фонарь не настолько хороший, чтобы освещать черты лица, цвет куртки, детали. Они практически сливались с синевой снега в ночи, но все же темнели мерзкими пятнами грязи в пейзаже дома. — Выстрелю, и следующая будет в лоб. Могла, легко могла, потому что учили. Потому что страшно за отца. Но медлила, задержав дрожащий палец на спусковом крючке. — Думаете вам сойдет с рук?! — голос на крик сорвался. — Ублюдки! Они сделали больно папе. Выстрел. Пуля пролетела над головами, между поднятыми руками. Потому что целилась, а не потому что промахнулась. Для угрозы, для страха. На социологии говорили, что страх — мощный рычаг давления на массы. Люди понимают угрозы, не разговоры, потому что начинают думать за собственные жизни. Она усвоила это на некоторых ранчо, когда отказывала ковбоям. «Нет» не значило для них отказ, скорее «да», но кокетливое. Мерзкие руки она помнила на бедрах, на талии, в трусах. А вот прижатый складной нож с гравировкой лисы на рукоятке — это отказ. Это более чем кристально понятно. Так и здесь. Пули чистые, они из металла, и свист их оглушающе красноречивый. Как и честная отдача в плечо. Все по-честному, все по-ровну. Побежали, зигзагами, потому что Рианнон все еще держала ружье у плеча. Снег под ногами таял, растворялся, превращаясь в воду. Простоит еще немного, и примерзнет, и тогда точно придется отдирать ноги с мясом. Как язык от качели. Больно и поучительно. Ружье в ее руках дернулось, поперек ствола легла рука. Уверенное сжатие, и Рианнон пугливо подняла взгляд. Ошарашенный взгляд Сэма, мокрые волосы, с которых капала вода и пена местами. На нем наспех натянуты джинсы, ширинка даже не застегнута. Но Рианнон не рассматривала, не как тогда, с футболкой. Она смотрела в его лицо, в темные от сумерек глаза. Знала, что там равнина с рекой, но почему-то на этот раз было больно. Сэм тяжело дышал, не ослабляя хватку. Он медленно давил, опуская ружье стволом в землю, в снег. — Рианнон, все хорошо… Снова этот мягкий голос, снова это «все хорошо». У нее где-то в сердце зудело, будто не орган, а красное яблоко, из которого рвались черви. Похоже она больше не Красная шапочка, а Белоснежка. Мелкая, запуганная принцесса, и охотник перед ней. У него задача — вырезать сердце и принести королеве. Но Сэм лишь забрал ружье, смотрел, стоя также босиком в снеге. Они оба сроднились с холодом, бедные Кай и Герда, и Герда не знала, как сказать Каю, что без его взгляда она точно замерзнет. Потому что это не у него в глазах и сердце льдинки, а у нее. Ружье исчезло из рук, и она вздрогнула. Проверять на стойкость округу не осталось ни сил, ни терпения, поэтому лицо исказилось, и она бросилась к нему, обнимая и плача. Громкие рыдания, слезы и крепкие, отчаяные объятия. Сэм выронил ружье в снег, теперь они все в нем застыли, заморозились, как снеговики. Его руки, мокрые, в пене, обняли Рианнон крепко, прижимая себе. Улыбку он ее видел, панику видел, но такие откровенные рыдания — снова новое открытие. Записал бы в папку «Рианнон Мур», но не хотелось даже намека оставлять на этот ужас. Ее трясло в его руках, и не от холода. Сердце билось, как птица в клетке, и соленая влага слез смешивалась с мыльными каплями на его груди. Развалилась, пресс сдавил ее окончательно, и она сдалась. — Пойдем… Здесь холодно. Это последнее, что она слышала, потому что дальше Рианнон ничего не помнила. Кажется в руках был чай. Кажется мама обтирала ей ноги и надела на нее шерстяные носки. Глаза щипало, и Герда Рианнон знала, что это от льдинок. А потом она потеряла равновесие, будто в воздухе повисла, а затем. Затем обнаружила себя в комнате. Дверь в спальню открыта, на стене ее детский ночник горел, но слабо. Лампочка старая, наверное. Снизу доносились голоса, но слов она не разбирала. Пустая, даже рыдать не могла. Плакала молча, и по щекам льдинки катились из глаз холодными струйками. В легких застрял холод, норовя вырваться неприятным карканьем наружу. Все смешалось, все превратилось в кашу. Она даже не могла адекватно собрать произошедшее в картинку. Адреналин опьянил, Сэм успокоил, и теперь она шарнирная кукла, которую уложили на кровать и одели. Внизу все стихло, но спустя минуту дверь скрипнула. Рианнон насильно заставила себя оторвать голову от подушки, привстав на локтях. Ступни отчего-то жгло. — Ты как? Снова Сэм. Дверь за ним закрылась, но не до конца, будто оставлял щель, чтобы страх и горечь выходили постепенно и тихо. Как? Она не знала, потому что теперь она — кукла. Пожала лишь плечами, опустилась на подушку, потому что суставы дрожали. За ближайшие двадцать минут, пролетевшие пулей, она держала ружье, по ощущениям, слишком долго. Но… Зато не придется завтра пристреливать рэмингтон. — Я… — хрип застрял в горле. Все это слезы. — Я не знаю. Знал он, Сэму просто важно было услышать ее голос, что она здесь, в себе. С чаем в руках она молчала, оцепенев. Молчала даже, когда он нес ее на второй этаж, в комнату. Молчала, когда он укладывал ее в постель, бережно укрывая ноги одеялом. Теперь хотя бы говорила, и это прогресс. — Могу я? — его рука дернулась в сторону кровати. — Да. Матрас под ним продавился, Сэм осел уставшей гирей. Повернулся к ней полубоком, забросив колено на постель. Вторая нога, в таких же шерстяных носках, как у Нон, покоилась на полу. Его широкая спина сгорбилась, скрючилась в желании стать ближе и видеть в сумраке комнаты заплаканное лицо. Широкая ладонь, все такая же теплая, легла на ее предплечье, и Сэм чувствовал указательным пальцем биение сердца в сгибе локтя. — Боишься? — Нет… — отвернула голову. — Волнуешься? — Нет, с чего бы? — и все же посмотрела на него, лениво повернув только голову. — Ты… Стреляла в людей. «Ты просто еще не видел, как я вжимала ствол тому мудиле в щеку.» — крутила детали, которые помнила. — Я бы не выстрелила по-настоящему. — голос дрогнул, но не от лжи. — Я не судья, это… просто страх. Люди. Животные. Мы все понимаем только страх. Понимаешь, Сэмюэль? Он понимал, кивнул, чуть сжал пальцы на ее локте. Ее рука едва приподнялась, коснулась торчащей косточки на сгибе. Мышцы под кожей плотные, закаленные. Рианнон привыкла защищаться, это было в ее ДНК, но… Сэм привык защищать, и его руки гудели. Пальцы дрожали, как после тяжелого веса, и мягкие подушечки пальцев ощущали вены, проступающие на его предплечье. У папы руки заботливые, руки Сэма… другие. Лучше. — Кажется, да. Пальцы сжались чуть сильнее. «Кажется» не достаточно. — Я бы не выстрелила, слышишь? Я говорю правду. Забери у человека любовь, гнев, радость, но… Страх не заберешь. Потому что благодаря ему мы живы. И… — она отвернулась, зажмурилась и сглотнула слезы. — Мне тоже страшно. Слова излишни, он понимал. Ей не нужно было объяснять, он верил. Рианнон была честна в своих эмоциях, даже когда пыталась проглатывать их, как невкусную пищу. И он верил ее словам. Верил в нее. Переживал только, что до конца поисков не доберется. Не потому, что ее укусят, выкачают кровь или прострелят. А потому что она могла сломаться в любой момент. Пружина под давлением, а что потом? Законы физики это достоверные факты. Доказательства ни к чему. И у Сэма болела душа за эту семью не меньше, чем у Дина. У Дина просто больше поводов, чем у него. Но Сэму достаточно было видеть испуганный взгляд и застывшую улыбку с фотографии с синим фоном. Этого достаточно, потому что Сэм это Сэм, и понимать людей в его природе. Спроси любой Дина, старший подтвердил бы. — Хочешь, я останусь с тобой? Ее взгляд скользнул по его лицу. Луна светила в окно, но не касалась его, не пачкала холодным светом его тепло. Тлеющая лампочка в ночнике отбрасывала мягкие тени на его кожу, и Сэм рисовался полупрозрачно, акварелью. Без контуров, без графики. Никаких жестких штрихов и черно-белой палитры. Живой и теплый, как майский день. — Пожалуйста… То ли вопрос, то ли утверждение, но Сэму этого достаточно. Это согласие. Она чуть сдвинулась, но полуторной кровати достаточно, чтобы они вместились на ней вдвоем. Рианнон поправила одеяло, и длинные ноги Сэма, все еще в носках под серыми брючинами, уместились на матрасе. Уперлись в изножье, потому что роста в нем больше, чем позволяла кровать с подушками. Он поджал к себе колени, улегся на бок, а ладонь скользнула от ее локтя к запястью. Маленькая дрожащая рука, в которой она недавно держала оружие. От ее волос пахло морозом, от него ментоловым шампунем. У обоих горели ступни, но слабо на фоне всего остального. Теплое одеяло делили на двоих, и Рианнон жалась ближе, стараясь вернуть тепло, что украл мороз. Льдинки еще где-то в глазах, не выплакала все. Ее щека прижалась в теплому плечу, и одинокая соленая капелька расчерчитала его кожу. Боль под прессом выходила наружу. — Сэмюэль? — Да? — хрипло отозвался он. — Спасибо… — шепот еле слышимый. — Не стоит благодарить, но… Давай договоримся? Рианнон задрала голову, глядя в мягкое лицо Винчестера. — Что? — Зови мне просто: Сэм. Губы дрогнули в улыбке. — Ладно… Тогда зови меня Нон. — Заметано. — уголки дернулись в нервной усмешке. За окном, в синеве ночи, падал снег. Небо спешило скрыть новым слоем покрывала следы и тоску. Ночь и снег стирали свидетелей, обвиняемых, жертв. Рианнон еще пыталась думать, что стало с Дэриллом, что сделал Дин и как папа? Но сил спрашивать найти не могла. Язык распух, и оставался лежать во рту бесполезным, редуцированным органом. Все могло потерпеть до завтра. Пусть все покроется снегом. Пусть все застынет.