Волчьи тропы

Плед на плечах, как плотный гобелен с добавлением шерсти. Он кололся, давил на плечи и не грел по-настоящему. Рианнон смотрела в кружку с чаем, на темную жидкость с редкими чаинками, что плавали на дне. Мысленно она была где-то среди них, маленькая, скрюченная и не выбивающаяся среди остальных. Незначительная. Она шумно втянула воздух носом, стараясь дышать. Сейчас очень важно было сохранить дыхание в норме, иначе случилось бы то, чего Рианнон боялась больше всего. «Это происходит все чаще.» — подумала она, и губа ее дрогнула. Все чаще дыхание вставало пробкой в горле. Удушающее действо, от которого из глаз брызжут слезы. Самое настоящее удушение, только никем и никак не контролируемое. Кожа чесалась, и Нон ощущала себя здесь лишней. Здесь, среди взволнованных взглядов, курток, пахнущих морозом и смертью, и невысказанных «пойми, так надо». «Тогда тоже было так надо?» — пронеслось язвительно в голове. Рианнон помнила ложь Дина. Эта ложь долго горчила у нее на языке. Застряла в затылке тошнотворным головокружением, не дающим спать, есть и быть обычной девочкой-подростком. Горечь, что закостенела, выдавив собой серое вещество. Нет места для здравых мыслей, ведь теперь они под давление чужой лжи, легко проглоченной остальными. Кругом одни болваны. И это вызывало у Рианнон много вопросов. Почему людям нельзя знать правду и предпринять какие-то меры? Сделать охотников профессией и платить им зарплату, как полицейским? Эдакий элитный отряд, и чтобы попасть в него, надо пройти подготовку. «Мы что, в антиутопию попали? Кто автор этого романа, Нон? Весь цикл вышел?» Глупо, да. Это странно, страшно и запутано. Какая-то другая часть говорила, что все существует так, как должно быть. Рукой ли Бога выстроены фигурки на игрушечном дворике? И какую древесину использовал Бог для нее? Наверное, плакучую иву. Рианнон стучала по кружке пальцем, и сила удара отдавалась болезненно в кость, возвращая мысли на землю. Сюда, в пыльный номер, где Сэм и Дин не знали, что еще сделать или сказать, чтобы объяснить. Слишком много событий, слишком много информации, чтобы отфильтровать все за раз. Чаша переполнена, хватит. — Я пойду… к себе. — собственный голос звучал нелепо. Рианнон живая, стояла здесь, под внимательными взглядами, пока где-то там были мертвые люди, пыль от чудовища и обманутые полицейские. Сколько подобного происходило ежедневно? Сколько угробленных судеб? Таких, как она. Таких, как Роджер… Гобелен-плед упал с плеч, и Нон оставила полупустую кружку на столе. Нужно время, чтобы уложить все в алфавитном порядке. Упорядочить и систематизировать случившееся. Но почему при мыслях об этом внутри все тряслось? Неугомонная дрожь, как землетрясение, от которого никуда не деться. — Уверена? — спросил Дин. Что он имел в виду? Рианнон даже не предпринимала попыток перебрать про себя возможные варианты ответов. Все равно промахнулась бы. Гадай, не гадай, все одно, неверно. Потому она вздохнула, выпрямилась, поправляя волосы на макушке. Уголки рта дрогнули в подобии улыбки, и она направилась к выходу. — Уверена. Увидимся завтра. Холод улицы встретил ее мягко, будто не было никакого перепада температур в сравнении с номером. Она тяжело выдохнула, и облачко пара растворилось в темноте. Столько пережитых эмоций, что физическое не ощущалось. Нет, Рианнон знала, что на улице холодно, но не чувствовала. Шла к номеру на ватных ногах, с трудом доставая из внутреннего кармана ключи от номера. Пальцы тряслись, будто на морозе она простояла часа два. А ведь только что кожу грела горячая керамика с ароматным чаем. Хотя ароматный он только на упаковке. Металл в руке с пластиковым брелоком потеряли свою агрегатность, все было одинаково твердым и холодным. Холодно ли во внутреннем кармане? Нет. Холод растекался где-то внутри нее, подменяя правду на безвкусную ложь. — Черт… — выдохнула Мур. Ключ выпал из руки, и она присела, чтобы поднять его. Сжала сильнее металл подушечками, и резко вставила ключ в замочную скважину. Замок клацнул, а дверь следом тихо скрипнула, впуская внутрь свою пусть и временную, но хозяйку. Рианнон бросила рюкзак на стул, и только после включила свет. Здесь было так тихо, так стерильно, что воротило. Она так привыкла к обшарпанным, сколоченным двухъярусным кроватям, висящим вещам тут и там, шляпам на кривых гвоздях. Мотельная романтика не для нее, за все это время она останавливалась в подобных местах только пару раз, пока ее не принимали работать на ферму. Но здесь тихо, никого, и оттого мысли выползали наружу. Свободные, без цепей и ошейников, они заползали под кровать, рылись в вещах и заполняли собой каждый темный угол. Рианнон была одинока, но никогда не была по-настоящему одна долго. Всегда был кто-то рядом; чужое плечо и колкий локоть под ребрами. Всегда был кто-нибудь, кто не давал ей расслабиться и по-настоящему прожить свои эмоции. Вечная заморозка. Криокамера, в которой она жила так долго. Мотнув головой, Нон прошла к столу. На нем стоял кувшин с водой и небольшой стакан. На языке остался кислый привкус чая, который она намеревалась перебить. Избавиться и сфокусироваться на чем-то другом. Может перебрать вырезки из газет, которые она собирала, чтобы завтра показать парням? Да, хорошая мысль, но сначала вода. Мур налила себе в стакан живительную влагу, шумно выдохнула, будто собиралась с духом, и поставила кувшин обратно. А потом то ли стакан вдруг стал весить тонну, то ли пальцы потеряли хватку, но через мгновение на полу растекалась лужа и крупные куски стекла. Звон разбитых надежд. — Черт… — выдохнула она под нос. — Нет-нет-нет… Теперь придется оплатить чертов стакан. Рианнон присела, стала собирать осколки в ладонь, и представила перед собой мужчину на ресепшене. Наверняка его лицо исказится, он что-нибудь пробурчит недовольно и возьмет с нее плату. Будет недоволен, потому что кто-то посмел себе неосторожность и невнимательность. Неужто дорого их купить? Для Нон, видимо, недоступный товар, если верить людям. «У тебя вечно все не как у людей, Риа. Ну как так можно, а? Постоянно у тебя все падает, ломается, бьется. Когда ты начнешь быть ответственной?» Сморщилась от слишком знакомого голоса в голове, кладя последний крупный осколок на ладонь. К черту воду и привкус чая на языке. Она выбросила осколки в мусорку, а сама пошла в ванную, чтобы вымыть руки. От бинтов избавилась легко, и внимание приковалось гвоздями к ладоням. Тут и там пятнами расцарапанная кожа, а костяшки сбиты. Нон провела большим пальцем по одной из царапин, и кожа под давлением из красной на секунду стала белой. Это породило боль, и Мур сморщилась. Одно избавило от другого, создавая третье. Медленный выдох, и Рианнон уперлась ладонями в раковину. Помыть руки будет недостаточно, лучше принять душ и смыть всю грязь за день. «Да ты такая грязная, что не отмоешься.» Поморщилась, отвела взгляд от собственного отражения, будто оно ругало ее. Вдох, короткий, потому что дальше воздух не шел. Нужен душ, горячий душ. Так, чтобы физическое перетянуло на себя одеяло с эмоционального. Рианнон — это бутылка шампанского, которую взболтали, и мюзле еле сдерживало содержимое от взрыва. Сколько раз ее за сегодня и вчера взболтали? Пять? Десять раз? По ощущениям, больше. И она знала, что если не сдержится, то наружу выльется виноградная брага одной пеной. Шипящей, недовольной и неуловимой. Такой, что после нее все будет липнуть и щипать. Короткий выдох, потому что больше нечего выдыхать, и Рианнон сглотнула. Легче разбить такую бутылку шампанского, чем попытаться пригубить хоть что-то. Лишь бы никто не пытался открыть ее сабражем, иначе в шампанском можно наткнуться на осколки. — Дыши, Нон, — тихо проговорила она. Клеенчатая шторка отодвинулась с оглушающим звуком пластмассовых петель на штанге. Над головой это прозвучало сродни раскату грома. По спине мурашки пробежали, и Нон вцепилась в бортик ванны. Согнулась над ней, рассматривая белую эмаль без единого пятнышка. Не за что даже взглядом зацепиться. Снова вдох, снова короткий, застревающий. Мур согнула ногу, сняла носок с одной ступни, потом с другой. Скрутила их в безобразный комок и бросила прочь из ванной. Но руки так и замерли на бортике, раздеться дальше не получилось. В сознании где-то образовалась течь, и эта огромная дамба намеревалась разрушиться и снести все на своем пути. Рианнон выдохнула, губы задрожали. Так просто: требовалось всего раздеться и включить воду. Но тело не слушалось, и разум не слушался, и потому Рианнон зажмурилась и напряглась. Все тело стало каменным. Она не отдавала себе отчет в том, что делала, поэтому занесла одну ногу над бортиком, затем вторую. И вот, Рианнон лежала в ванне, скрючившись, как чаинки в ее чае. Холодная ванна напоминала объятия мертвеца. Хотя откуда ей знать? Мертвого человека Рианнон никогда до этого не видела и не трогала, но воображение рисовало это именно так: холодно, твердо и чужеродно. Она обнимала себя за плечи, жалась в ванне, пока тусклый свет лампочки рисовал уродливые тени, отбрасываемые краном и раковиной. Дыхание дрожало, как струна, неумело тронутая пальцами музыканта-любителя. Каждый вдох давался ей все тяжелее и тяжелее, будто дышать приходилось в комнате полной огня. Но несмотря на холод ванны, внутри все так и ощущалось — неумолимый пожар. Рианнон сделала вдох, воздух застрял где-то вверху легких. Тело сковало судорогой, и мышцы напряглись так, что напоминали мрамор. Снова сделала вдох, но легкие вновь отказались расширяться, атрофировавшиеся. Взять себя в руки кажется проще, чем есть на самом деле. Рианнон не дура, жмурилась и старалась сделать медленный выдох и после вдох. Привести бы себя в чувство, заземлить, вот что сейчас было важно. Жаль, что нейроны так легко не обмануть, особенно когда вагоны-мысли уже побежали по рельсам. И, к сожалению, не по тому маршруту. Черт бы побрал проблемы с психикой. В университете достаточно много времени уделялось психологии людей. Проблема крылась в том, что применить те знания, что озвучивались на лекциях, к себе — невозможно. Все равно, что знать что-то о рыбалке, но абсолютно не уметь рыбачить. Вроде все так просто: вот тебе снасти, вот река, раскладной походный стул и резиновые сапоги. Но что с этим всем делать дальше? «Чокнутая Рианнон!» Нетнетнетнет. Если бы можно было стереть из своей памяти определенные пласты дерьма своей жизни, Рианнон давно бы взяла ластик с абразивом побольше и стерла все подчистую. Да так, что протерла бы дыру. Последствия не так важны, лишь бы избавиться от того, что отравляло ее сознание. Голова минное поле, и ходить по нему тяжело. Не опасно, ведь здесь работает правило игр — у тебя предостаточно жизней, чтобы снова вернуться к исходной точке. Бесконечное страдание. Бесконечное прокручивание пленки с кадрами, которые с годами не выцвели, а остались все такими же яркими. Яркими до боли в глазах. Вот бы сорвать с лица очки, расцарапать себе глаза и не видеть всего этого. Но Рианнон на стуле пыток: в глазах расширители и экран под увеличительным стеклом. От нее требовалось одно, самое болезненное, это смотреть и впитывать, будто это гребанное кино не приходилось видеть раньше. Нон прижимала ладони к глазам, едва давила, и это вызывало боль в глазницах. Терла кожу, заставляя брови сползать вниз, в надежде сорвать себе лицо и стать кем-то другим и где-нибудь не здесь. Но это не работало, вдохи давались ей тяжело. Она вновь жмурилась, старалась вдыхать, упираясь ладонями в холодную поверхность ванны. Но ванна будто сама давила на нее, а не она, давила и сжимала, и деться некуда. Рианнон как зверь из неволи, перед которым открыли клетку. Вот же, свободна ты, беги скорее, утопай лапами в мягкой земле, взметая вверх шматки почвы с мхом от скорости. Но все, что зверь знала, так это четыре стены клетки. Они холодные, одинокие, гладкие. Они душили, но они же такие родные. И она выбирала остаться в них, вжимаясь в холод ванны, ведь сейчас только это и существовало. «Никто тебя не защитит, Рианнон. Брат твой кормит червей. Или погоди… Ах да! Гроб же пустой был!» Воздух раздувал ноздри, но застрял в глотке, будто клапан закрылся. Хода нет, только обратно, милости просим. Рианнон выдыхала и настойчиво вдыхала вновь. Неосязаемая преграда мешала воздуху идти дальше, а вместо них эмоции плыли буйным потоком, готовые снести все на своем пути. Любую здравую мысль, способную спасти. «Никто не спасет.» Лопатки вновь вжались в бортик, и кажется, что клетка захлопнулась. Щеки расчертило горячими дорожками от слез. Рианнон говорила себе собраться, взять себя в руки. Подобное происходило с ней десятки раз. Но во всякий такой приступ она проигрывала эту битву. По-детски надеялась, что в этот раз победит, в этот раз почувствует почву под ногами. Но нет, у судьбы планы совсем другие, и она вольна только ей подчиниться, а не бороться. Никакого сопротивления, леди. С каждой новой попыткой дышать Нон теряла ясность сознания, и окутывающая ее паника в конце концов одержала победу. Она задыхалась, а вместе с тем и больше плакала. Слезы делали хуже, вместо того, чтобы вымыть из себя все это дерьмо, плач усиливал гипоксию. Голова же напоминала теперь разрытую землю с кратерами от взрывов мин, и привычный штиль превратился в настоящий тайфун. Кинолента знакомая закрутилась, зашелестела на валах, и на экране замелькали кадры. Чокнутая Рианнон. Одинокая Рианнон. Деревенщина Рианнон. Один за одним память вытаскивала на поверхность все плохое, что Рианнон пыталась спрятать многие годы по чемоданам и задвинуть подальше, поглубже. Теперь слезы страха превратились в слезы жалости к себе. Жалкое зрелище, ничего не скажешь. Рианнон согнулась, насколько позволяла ванна, и подтянула колени к груди. Битва проиграна; судорога стянула грудь, сделав ее каменной. Нетнетнетнет. Мысли-предатели, от них Рианнон зажмурилась. Колкие прозвища тащили ее обратно, в прошлое, от которого она так открещивалась. Тянули крепкими руками без шанса удержаться. Мур сжала ладони в кулаки, и одной застучала об кафель. Не сейчас, только не сейчас! Но твердость стены внезапно превратилась в гладкую древесину под ладонью, и ванная комната поплыла. Расплавилась воском, оставив голый пол без декораций. Звонок с урока прозвенел, как сирена. Где-то пожар? Оглядевшись, Рианнон поняла, что ничего не горело, разве что ее голова от боли. Урок закончился, и она это поняла только тогда, когда одноклассники встали из-за парт. Засуетились, зашуршали тетрадями и учебниками. Какой это был по счету урок? Часы перед глазами плыли, и Нон на мгновение потеряла способность понимать время. Время это конструкт, навязанный обществом, и не более. Кто-то же придумал приходить на занятия рано утром, а не в обед. Этот кто-то явно был жаворонком, будь он проклят. — Смотри куда прешь, деревенщина. — выругался тонкий голос под рукой. Мур сжалась, повернувшись вполоборота. Таяна. Кажется Нон случайно задела ее сумкой. Но Рианнон слишком хорошо знала Таяну, чтобы думать о случайности. Таяна Стоун из той самой касты девочек, у которых розовые сумочки и отец готов купить что угодно по одному зову «папочка». Таяна не упускала возможности задеть Рианнон с тех самых пор, как они стали учиться вместе. Почему? Да наверное потому, что настоящая причина не нужна, чтобы подростки сожрали тебя с говном. Это ведь могло поставить их выше, чем ты есть. Так работают социальные роли в школе, от этого никуда не деться. Но если бы только Таяна знала, что чаша терпения мисс Мур переполнилась… — Сама не лезь куда не попадя. Или у тебя глаза лопнули? — фыркнула Нон, закинув сумку на плечо. — Будешь дальше лезть, случайно растопчу. Взгляд Рианнон многозначительно рассек фигуру Таяны. Раньше она спасалась присутствием брата. Высокая фигура Роджера в коридорах, как тот самый ирландский маяк, высилась среди остальных, отпугивая жалких и приманивая нуждающихся. Нон всегда нуждалась в брате, она хотела иметь такие же терпение и рвение к учебе, как у него. Но или она слишком слаба, или Бог не дал ей всего этого намерено. Не суждено обладать чем-то выдающимся, блеклая тень старшего брата. Но ее это устраивало, в его тени она пряталась, как в жаркий день под ивой. Здесь тебе и вода, потому что, как известно, ивы любят воду. Здесь тебе и прохлада от гибких веток и сочной листвы. Все то, что даст тебе покой и умиротворение. А больше всего на свете Рианнон мечтала о таком. Сама она не способна обеспечить себе это, мятежная душа скована лишь телом и склонна путать пути судьбы. Нон знала, что брат лучше, с этим спорить было невозможно. И быть его блеклой копией стало нормой. И теперь, когда Роджера нет, ей приходилось выкручивать яркость на максимум, лишь бы немного проявить окружающим эту подделку Роджера Мура в виде себя. А может вовсе и не копию, а его темную сторону? Таяна нахмурилась. Еще бы, главной звезде школы нахамила деревенщина. Да кого из себя вообще возомнила эта Мур? От нее разит навозом за километр, и одевается она, как мальчишка. Не будь у нее длинные волосы и хоть как-то читаемая фигура, то вполне легко спутать с парнишкой. Таким, что без слез не взглянешь. И все еще не дотягивающим до Роджера Мура. — Сучка… — плюнула вслед Таяна. Рианнон стоило обернуться, извиниться, сказать, что она сожалеет. Но она в самом расцвете подросткового максимализма, и извиняться перед кем-то не собиралась. Тем более перед такой, как Таяна Стоун. Все, что она заслуживала, так хорошего сморчка под ноги. Но не более. Выйдя из кабинета, Нон поправила на плече рюкзак. Вот бы еще как-то пережить два урока, а потом дождаться маму. Уговорить себя не так сложно, когда часто делаешь одно и то же на автопилоте. И как бы Рианнон не мечтала учиться усердно, как брат, интереса к дисциплинам так и не появилось. Она училась потому, что надо. Вставала каждое утро в школу, потому что все ходили в школу. Говорила «Доброе утро», потому что так принято испокон веков. И потому она молча дошла до шкафчиков, взяла нужную тетрадь и поспешила в следующую аудиторию. Силы и терпение остались на донышке, чтобы пережить чье-то еще кислое присутствие. Их хватило бы только на переосмысление монолога по английской литературе и звонких свистков учителя по физкультуре. И все на сегодня. После физкультуры щеки горели. Алым румянцем кровь прильнула к коже, желая встретиться с ноябрьским холодом. Дыхание стало осязаемым, но лишь на секунды, а потом оно снова увяло, растворяясь в холоде и сырости осени. Рианнон передернуло, холод на мгновение пробрался под куртку, ущипнул ее за поясницу, и она достала телефон из кармана. Открыла свою маленькую серебристую раскладушку и посмотрела с прищуром в крохотный дисплей. Мама задерживалась, возможно из-за того, что по пути заехала в аптеку. Лучше бы они заехали туда вдвоем, у Рианнон заканчивались снотворное с успокоительным. Маме не нравилось, что дочь пристрастилась к ним, но разве против назначения врача что-то скажешь? Саму Нон устраивали таблетки, потому что благодаря им она чувствовала меньше. Ровно настолько, чтобы функционировать и ничего с собой не сделать. Неделю стояла плохая погода. Пару раз выпал снег, но быстро растаял, превратив все кругом в грязь и серость. Рианнон нравились дожди и снег, в этой погоде было что-то помимо горечи и тоски. Что-то еще, кроме обыкновенной скорби. Спокойствие, прячущееся между капель дождя и падающих снежинок. Умиротворение. То, чего ей так не хватало. То, что забрал с собой брат. Тишина. Тишина, что навсегда покинула чертог ее мыслей. Под ногами теперь блестели лужи, отражая мир вверх ногами. Может в том, зеркальном, параллельном мире, неправильном. Или правильном? Роджер с ней рядом? Что если бы она наступила в лужу и оказалась по ту сторону? Там, где все хорошо. Там, где ее спокойствие рядом с ней. Остановившись у лужи на парковке, Нон замерла, разглядывая свой темный силуэт в зеркальной глади воды. На фоне было серо-голубое небо и редкие тучи, растянувшиеся дымкой. Спокойствие, пробиравшееся под джинсы сырым холодом. Но так лучше, так она могла держать себя в руках, осознавая, что небо тоже плачет. Небо тоже тоскует, а не одна она. Говорят, что время лечит. Но это вранье, Рианнон знала по себе, что ни черта оно не лечит. Время это антидепрессанты, ты пьешь их, чтобы притупить боль, создать штиль, унять децибелы и уйти в белый шум. И у этих антидепрессантов нашлись побочки. Время стирает смыслы, мотивы, память. Однажды ты обещаешь себе что-то, но потом забываешь. Ориентиры сбиваются, мысли путаются, и вот ты, как по эффекту бабочки, уже в другом месте. Совсем не там, где должен быть. Совсем не с теми, с кем должен быть. — Это нечестно, — бурчит тихо Рианнон, пнув камешек в лужу. Силуэт пошел рябью, разделился, превращаясь в темные пятна-кляксы. А потом вместо одного силуэта в луже появился еще один. В темном отражении Нон различила фиолетовые цвета бомбера. — Привет, Глен. — Мур подняла глаза и посмотрела без интереса на парня. Глен Хитфилд. Парень Таяны. Главная парочка школы, будущие король и королева выпускного. За Гленом Рианнон всегда наблюдала со стороны, и он рисовался как типичный качок. Тупой, как пробка, но достаточно способный, чтобы рвать поле и срывать аплодисменты с трибун. А этого достаточно, чтобы пойти дальше. С оценками помогут, ничего страшного. А вот мозгов уже никогда не добавится, и, зная это, Мур предвкушала. Чувствовала электричество на кончиках пальцев, глядя на юношу. Чувствовала, что разговор между ними состоится неприятный. Нон знала, лучшая защита это нападение, но отчего-то не рисковала. Выжидала, как рысь с высоты, чтобы в нужный момент прыгнуть на спину. Самое незащищенное место. Слепая зона. Ударить первой может и стоило, но это все равно, что опуститься ниже уровня самых отмороженных ребят в их классе. А их Рианнон всегда осуждала. — Привет, деревенщина. Не хочешь извиниться? Нон понимала, о чем речь. Конечно же, Таяна наябедничала обо всем своему парню. А он, как самый настоящий джентльмен, пришел разбираться. И все чин по чину, Рианнон ведь не девочка, она так. Всего то деревенщина, таскающая на себе мешки с кормом да балки для хлева. Поэтому Глен джентльмен, бесспорно. Его белый плащ не испачкается, если он наступит в лужу грязи под названием Рианнон Мур. — Мне перед тобой не за что извиняться, Глен. Всего доброго, — она улыбнулась через силу и отвернулась. — А я думаю: есть за что. — Глен резко повернул ее к себе за плечо. Нон крутанулась, охнула от неожиданности, хотя и ожидала чего-то от Хитфилда. Она моргнула, глядя на него, а затем напряглась, будто ожидала удара. Ну же, сорви чеку, чтобы она могла высечь искру и привести оружие к действию. Всего одно движение руки, и драка начнется. — Может ты объяснишь своей девушке, что в мире существует не одна она? Пусть сама смотрит под ноги, у меня нет глаз на затылке. — буркнула Рианнон. — А может тебе ноги подпилить, а? Куда такой каланче, ты и под ноги смотреть не умеешь. Не то, что за спину. — Глен сделал шаг ближе. — Ты бесишь меня, Мур. Строишь из себя не пойми кого. Тебе что, больше всех в этом мире надо? — Это ты за тот случай с Артом? Прости, Глен, но если я вижу, что над человеком издеваются, я не могу пройти мимо. Такой уж я человек. У всех свои недостатки. Руки дрожали. Да пусть она с виду трижды выглядит так, будто ей все равно на происходящее, но внутри все кричало. Интуицию не обманешь, а она истерично верещала, била в колокол о том, что случится что-то плохое. Но по кому звонит колокол? По Рианнон, которая сама нарывалась на неприятности? Кто-то мог бы сказать, что неприятности сами искали ее с детства магическим образом. У ее неприятностей желтый цвет глаз. Волчьих глаз. И они преследуют ее всюду, за каждым углом, куда бы она не шла. Рианнон родилась не под счастливой луной, звезды не сошлись под нужными углами так, чтобы ей все давалось по щелчку пальцев. Она мятежная душа, и приманивает все такое же мятежное, как и она сама. Тишины нет. Спокойствия нет. Роджера нет. — Тебе нужно держать язык за зубами, сука. Из-за тебя меня отстранили на неделю. Мне пришлось сдавать контрольные и пропускать тренировки. А теперь ты лезешь к моей девушке. — Сдалась она мне. Как и ты. В мире есть справедливость, Глен. И чем раньше ты поймешь, что в мире есть правила и есть нормы, то избежишь многих проблем. Например, никому не придется говорить учителю, что ты издеваешься над другими учениками. Представляешь, Глен? Это очень просто. Но будь ты хоть чуть-чуть занят своей жизнью, может и понял бы это. Рианнон говорила сложно, говорила с сарказмом, и это терзало Глена. Он морщился, не понимая до конца смысла слов, сложных фраз, и оттого злился еще сильнее. Парнишка понимал все на уровне природном. Тем, что заложено внутри. И он осознавал, что как бы сложно ни говорила Мур, она осуждала и смеялась над ним. И Глену это очень не нравилось. К тому же, он обещал Таяне решить эту проблему. А он же мужик, потому обязан держать слово. — Хватит умничать, Мур. Сделаешь себе же хуже. Рианнон повернула голову. Таяна и две ее подружки. Ну естественно она привела группу поддержки и зрительниц. Где женская солидарность, когда перед ней парень, готовый если не побить, то точно сделать пакость девушке? Наверное в такие моменты ее не существует. Но Рианнон помнила, что у Таяны слишком толстые карманы с деньгами, а это важнее принципов. — Я не умничаю, Ти. — усмехнулась она, пока руки и ноги дрожали. Каждое слово ударялось в землю острием лопаты. Она копала себе яму, но не могла остановиться. Молочная кислота уже выделилась в мышцах, а адреналин дурманил голову. Поздно жать на тормоза. — Просто подчеркиваю нашу разницу. Я в другой системе ценностей, но вам этого никогда не понять. Я читаю книги, а твои подружки твои деньги. Увлекательное чтиво, да? Ты окружила себя пустышками, Таяна. Собрала серую массу вокруг себя, лишь бы тебя в жопу целовали и говорили, какая ты красивая. Вдруг перепадет лишняя купюра в качестве благодарности за это. Но твое эго маленькое и уязвленное, Ти. Поэтому тебе так нужна хвалебная публика. Подтверждение, что ты чего-то стоишь. Окружила себя фанатами, чтобы поднять свою значимость. Надоело танцевать в качестве чирлидерши? Или папа не уделял тебе внимание, а? — Глен! — истерично воскликнула Таяна, пока ее лоб стремительно краснел. Ох, Глен. Будь у него чуть больше мозгов, все могло бы пойти иначе. Но Хитфилд тот, кто он есть, как и Таяна. Два сапога пара. Рианнон задумалась, что было бы с ней, будь у нее кто-то такой же? Кто-то, перед кем можно быть уязвимой. Не бояться выглядеть жалкой, напуганной или обиженной. Кто-то, кто решил бы ее проблемы и не осудил, как родители.

Мне нужен священник, садовник, врач, возлюбленный

Мне нужен кто-то

Кто заглянет сквозь и увидит меня, кто вырвет сорняки

Растущие там, где было моё сердце

Мама всегда говорила, что надо давать сдачи. И Рианнон пришлось научиться. Раньше она бы сказала Роджеру, но его нет. Отцу не скажешь, он слишком занят был тем, что обеспечивал их семью всем, в чем они нуждались. Мама единственная, кому можно пожаловаться. Жаль, что маме, по большому счету, все равно. Или может мама искала в Рианнон сына, не давая поводов стать мягкой? Бей, если бьют. Умей держать удар. «Ты же Мур, наша семья всегда терпела стойко удары. Не позорься.» Рианнон не позорилась. Она не обуза, нет. Она не стала бы доставлять маме проблем. Она не стала бы бежать к парню и говорить, что ее обижают. Она знала о себе все, знала, что не заслуживает любви. Знала, что уязвимой ей быть нельзя. Никак нельзя. Роджера нет, а значит теперь ей нести бремя Блэк-Крика. Ей быть старшим сыном. В горле ком застрял, как греховное яблоко. Ева ли она, Адам ли, что должен был защитить любимую? Змей ли, что яд подливал в происходящее? У Рианнон много лиц, потому что в пустом доме нужно учиться примерять маски, чтобы угодить всем. Не быть мямлей, а быть кем-то, на кого можно положиться. Быть стойкой, но гибкой. Как ива. Плакучая ива у берега пруда. По щеке прилетела хлесткая пощечина. Рианнон упала в лужу, расплескав шлепком ладоней грязную воду. Больно, щека горела, но показать слабость все равно, что обречь себя на уничтожение. Дарвинизм в своей простой сути означал одно: умрут слабые, сильные останутся. А Нон не хотела умирать так, не хотела быть униженной. «Вставай, Нон. Ты же не такая.» — говорил голос брата в голове. — Тебя здесь нет… — шепнула Нон, выпрямляя руки. — Что ты сказала? — вспыхнул Глен. Бык, что и без тряпки готов броситься на неумелого матадора. — Я сказала, что вы жалкие. Таяна считает калории, прежде чем отсосать тебе? — на лице Рианнон была улыбка, когда она снова посмотрела на Глена. — Ах ты сука! — и снова удар. На этот раз кулак. Мур рухнула в лужу окончательно. Куртка отталкивала влагу, но джинсы нет. Мокрые, холодные они липли к коже. Хотелось раздеться, вымыться, очиститься от грязи. Но у Рианнон сорваны все тормоза, она уже не она, она темная сторона Роджера. Она его самая черная тень, и такой она будет отныне всегда. Они сами виноваты в том, что вырастили монстра. Мама. Папа. Таяна. Глен. Все-все-все. Даже брат, оставивший ее. Они все виноваты в этом! — Бесишь, — фыркнула Рианнон, и на глазах проступили слезы. Ей было страшно и больно, но где-то глубоко внутри. Там, под пеленой адреналина. Там, где покоился здравый смысл и инстинкт самосохранения. Бежать, вот что от нее требовалось. Но мама ведь учила бить. Мур встала, посмотрела бегло на стайку девушек, разрезавших ее на кусочки взглядами. С каких пор она лакомый тортик, чтобы резать ее? Она ходячая отбивная, которую надо хорошенько побить. И Глен ударил снова, не почувствовав угрозы. Девочек бить легко, как оказалось, и не страшно. Там, под кожей, такие же кости, как у мальчишек. Так чего делить всех на девочек и мальчиков? И Глен не делил, а Рианнон привыкла видеть черное и белое. Поэтому она не обращала внимание на слезы, брызжущие из глаз, лишь вытерла соленую дорожку под носом. Щека болела, адски болела. Ей так физически больно не было давно. Очень давно. Так наспех даже и не вспомнить, с чем сравнить, и Нон все равно. Она вскрикнула, ударила ногой Глена в колено. Помнила, как ее этому учили в детстве. Глен сложился, опустился перед ней на колени, став на пару голов ниже. Удобно, поэтому Рианнон ударила его ладонью по уху. Тоже заученно, как говорили. — А! — коротко вскрикнул Глен, хватаясь за ухо. Перепонка вызвала адскую боль в голове. — Ублюдок. Стоите друг друга. — Рианнон бросила взгляд на Таяну. Та с ужасом смотрела на происходящее. Жалко парня? Но надо было думать, прежде чем звать сюда, на разборки. Нон повезло, Глен попросту не ожидал ничего от девчонки. И, судя по всему, группа поддержки в виде чирлидерш тоже. Одна из них с застывшим удивлением на лице коснулась плеча Таяны, а затем взволнованно сказала: — Я позову учителя. Черт! Этого ей еще не хватало. Учитель не поверил бы, Рианнон знала. Тут столько свидетелей, и все сказали бы, что Мур побила Глена. Это пойдет в ее личное дело… И маму придется ждать уже не на парковке, а в кабинете директора. Желудок скрутило, внизу будто обожгло. Боль, словно тысячи иголок впились в тонкие стенки органа и замерли. Мать придет в ярость, и не видать Рианнон конюшни или телевизора. Мур прилипла взглядом к бледному лицу Таяны. Проблемы росли снежным комом, и остановить их невозможно. И тогда Рианнон побежала. К черту то, что мама должна была скоро приехать. Сейчас нужно бежать, ведь бить она перестала. Ноги сами несли Рианнон. Она пересекла влажную траву рядом с огороженной территорией парковки, затем свернула и исчезла среди темных деревьев леса. Гниющая листва под ногами не шелестела, она слишком сильно напиталась влагой, и потому почва иногда хлюпала под ее ногами. Бежатьбежатьбежать. Куда только? У Рианнон нет заботливых рук, что могли бы принять ее в теплые объятия. Никто ей не смог бы сказать «Я рядом» или «Ты в безопасности». Рианнон не та девочка, которую зовут на свидания. Рианнон не девочка, ей нельзя быть мягкой. Ей нужно помогать отцу, латая крышу, нужно перегонять коров, нужно наматывать проволоку потуже, чтобы ограда держалась. Рианнон Мур больше не ребенок, которому все можно, она нечто другое. Главное не обуза, нет. Этим ей категорически быть нельзя. Дыхание остановило ее у одной из сосен. Легкие сжимались почти так же часто, как и сердце. Бухбухбух. В висках стучало так, будто Мур гончая, что мчалась за дичью. Ирландский волкодав, рассекающий изумрудные холмы. Тот, что способен защитить от волка. Волки где-то остались позади, она одна среди леса. Незачем бить, незачем бежать. Рианнон прижала ладонь к шее, согнулась, а затем упала на землю. Свернувшись калачиком, она обняла себя и позволила себе плакать. Теперь ей можно плакать, ведь никто не смотрит. Никаких желтых радужек глаз, никого, кто мог осудить ее. Страшно и больно, больно и страшно, и во всем этом не оставалось места ни для чего другого. Только одно слово: почему? Почему она? Почему ей было суждено прожить эту жизнь? Почему она не могла быть обычной девочкой, серой мышкой, не попадающей никому на глаза? Кому-то понравилась бы однажды, ее бы позвали на свидание и теплые руки заботливо бы опускали ей на плечи куртку. Руки, что готовы отличать под ее кожей кости девочки от мальчика. Тот, кому было бы не все равно. Нон думала о маме вопреки боли и страху, и переживала, что та ждала ее на парковке. Живот скрутило от тревоги, ведь она знала, что мать будет недовольна. В машине обязательно будет холодно, но не из-за погоды. В доме тоже холодно, хотя отец исправно топил камин. Дома небезопасно. В доме было одиноко. — Дура, — плача, говорила Рианнон себе. — Дура! Она ударила землю, затем сгребла листья в кулак. Под ногти забилась грязь. Дыхание сбивалось в ком, который застревал вверху легких. Давящее чувство разлилось по груди, как цемент между ребер. Костяная клетка захлопнулась. Паника окутала ее так сильно, что даже боль в лице не ощущалась так явно. Страх заполнил собой все, выместив куда-то за борт все остальное. Раньше она отбивалась только от колких фраз Таяны, а теперь нарвалась на реальные проблемы. Рианнон и подумать не могла, чтобы однажды ее избили, такое и в голову не приходило. И что теперь? Туктуктук. Пахло мокрой землей и холодом. Рианнон пыталась думать об этом. Открыла глаза, заставляя себя зрачки остановить хоть на чем-то. Зацепиться за одну неподвижную точку и прийти в себя. Но взгляд бегал, будто пытался уследить за полетом колибри. Туктуктук. — Рианнон? Лес сменяется ванной. Эмалевая поверхность холодная, твердая. Мур прислушалась, затихла. Мозг с отсрочкой осознал происходящее. Показалось ей? Кто-то стучал? Нет, наверное это у соседей по мотелю. Рианнон вздохнула, это ее немного привело в чувство, заставило отвлечься от воспоминаний. Прикрыв глаза, она растерла лицо, вытирая слезы ладонями. Туктуктук. — Рианнон?! Встревоженный голос раздался приглушенно, как из-под ваты. Она вскочила, перебравшись через бортик ванны. Тишину номера нарушил хлесткий звук босых ног, семенящих по полу. Холодно, пальцы замерзли; она собиралась принять ванну, но так и не разделась. Смыть с себя этот чертов день и воспоминания о вендиго. Но те прилипли к ней намертво, как назло. Рианнон отперла дверь и открыла ее. В лицо ударил морозный воздух, а затем, среди ночного пейзажа под желтым светом фонаря, она начертила лицо. Обеспокоенное. — Все в порядке? — Сэм пробежался сканирующим взглядом по девушке. — Сэмюэль. — неприкрытое удивление. — Я… Да, все в порядке. Вранье. Чистое вранье. Настолько плохо отыгранное, что стыдно. Рианнон поджала губы, глядя куда-то на переносицу Сэма, не в силах выдержать зрительный контакт. Самое худшее, что она понимала, что понимает он: лгала. — Могу я зайти? Почему он пришел? И для чего ему здесь быть? Рианнон странно точно так же, как было увидеть во мраке шахты вендиго. Сэм здесь не должен быть, он не вписывается в интерьер ее комнаты, как дорогой стул в минимализме. Но почему тогда она чувствовала облегчение? Будто в кровь впрыснули лекарство от вируса. Это противоборство еще больше заставляло ее сомневаться в себе, в нем и в происходящем. Но ноги сами отступили назад, впуская внушительную фигуру Сэма. На нем накинута только рубашка, но за порогом холод. Значит он рассчитывал не простоять на улице долго. Уши и нос покраснели, Рианнон заставила его ждать. Снова стыд залил краской уши, но Мур лишь сморщила нос и закрыла дверь. — Ты, наверное, в шоке после случившегося. — невесело усмехнулся Сэм. — Да, можно и так сказать. Задумалась. Они ведь прошли эту стадию осмысления и принятия? Чай был, плед на плечах был, так зачем сейчас весь этот спектакль? — Хочешь… Об этом поговорить? Рианнон застыла. Она обернулась к Сэму и вопросительно вздернула бровь. Поговорить? Это что же, Сэм пришел узнать, как у нее дела? Это так ненормально, что даже подумать об этом тяжело. Да нет же, все это ей кажется. Они поставили точку в номере Винчестеров, вопрос «Все нормально?» звучал, все всё поняли. — Я… Молчала, ведь слов не подобрать. В порядке? В каком порядке, если у нее только что был приступ и она лежала в ванне, задыхаясь и плача. Будь у нее секунда, то стоило посмотреть на себя в зеркало. Глаза покраснели от слез, а в груди болело от неровного дыхания. Она не в порядке, давно не в порядке. Но в том смысле, в котором спрашивал Сэм, Рианнон была до ужаса напугана. Однако, даже если и так, она не смогла бы себе позволить показать слабость. И не потому, что она строила из себя рыцаря. Вовсе нет. Потому что ее организм не мог себе позволить такую роскошь. Плачь в ванне сколько угодно, нареви ее хоть до краев, но в одиночестве. — Я знаю, это все выглядит странно и запутано… — Это ужасно. — Рианнон поджала губы, кусая их, чтобы не заплакать. — Не помню, чтобы мне было так страшно. Было. Тогда, в девяносто шестом. Просто говорить об этом не хотелось. Зачем изливать душу, когда тебя об этом не просят. Но Сэм видел больше, чем Рианнон позволяла. Его взгляд острый, пусть и кажется мягким. Скользил легко, будто освежевал кролика в тысяча первый раз. Сдирал с нее кожу, а она и не поняла. Опустила взгляд, посмотрела на окно. Там, за стеклом и тюлем, разрасталась ночь. В кобальтовом бархате мерцали звезды и неон, и каждая вспышка фар на парковке напоминала глаза. Мигнула вывеска, и Рианнон дернулась. И он это видел, читал ее, как детскую книжку с картинками. И пришел сюда, потому что знал, что она совсем не в порядке. — Я вижу это каждый день… Это всегда страшно. — голос бархатный, как ночь. Но Сэм звучал безопасно, в нем не было неоновых вспышек. — Бояться нормально. — Я знаю, ненормально то, что это все происходит. Почему… Почему они существуют? Монстры. — голос дрожал, потому что самый главный вопрос дергал за больное. «Мой брат такой же ужасный, как и это чудовище?». — Я бы хотел сказать, но… На этот вопрос у меня нет ответа. Кивнула, ответа нет. Может тогда во всем остальном никогда не было смысла? Может все это фальшь? Фарс? Чья-то плохая шутка, не вызвавшая смеха? Дурдом на колесах? Вопросы, вопросы и еще раз вопросы. Нон не выдержала, закрыла глазницы ладонями, будто это могло уберечь ее от правды жестокого мира. Тело било мелкой дрожью, незаметной. Но ощутимой, будто потроха внутри тряслись. Верить хотелось, ведь это шанс найти Роджера. Не хотелось потому, что мозг категорически пытался откреститься от этой ерунды и обезопаситься. Чему только верить по итогу? Рианнон шумно втянула воздух носом, разрезая тишину остро. Снова паника, снова удушающее ощущение в горле и груди. Время не подходящее, но голове разве докажешь? Она устала терпеть все это дерьмо, вечно новое место жительства в виде очередного ранчо и газетыгазетыгазеты. А теперь еще и огромная лавина под названием «кстати, монстры существуют». От этой мысли не тошнило, потому что тошнить уже нечем. От этой мысли выбивало почву из-под ног. Плодородную почву, на которой можно что-то взрастить. Но это край без растений, пустыня Сахара, и на мили тут только песок. Вдох, за ним еще. Воздух застревал как что-то осязаемое, плотное. Рианнон прижала ладонь к горлу, отвернулась, сделала несколько шагов по комнате. — Рианнон?.. — встревоженно спросил Сэм. Пустой звук, будто шум природы: есть, но не цепляет внимание. Она сделала еще несколько шагов, второй рукой коснулась лба. Роджер… Роджер монстр. Страшный монстр, если верить глазам и верить багажнику старой машины, верить им. Отчего-то хотелось спрятаться, забиться в угол и не выходить ближайшие сутки. Сказать миру: «Стоп, хватит» и выдохнуть. Обернуться назад, вспомнить, что «я вообще-то человек» и уделить себе хотя бы минутку. «Когда ты последний раз рисовала, Рианнон?» Но мир давно потерял краски, их смыло кровью. Теперь есть только черное, белое и красное, и их полутона. И в голове каша из оттенков, ставших грязью. Воображение рисовало мозги, постепенно смешивающиеся и становящиеся этой самой темной кашей грязи. Серо-буро-малиновое? Нет, черно-бело-алое. — Рианнон! Эй! — голос Сэма настойчивый, осязаемый, как спасательный круг. — Посмотри на меня. Рианнон только спустя пару секунд поняла, что его большие ладони легли ей на плечи. Рост помеха, но Сэм нагнулся, стал на одном уровне с ней, даже ниже. Брови домиком, а взгляд мягкий-мягкий, будто плюш. В нем укутаться можно и навсегда забыть о проблемах. Но для Рианнон это недопустимая привилегия, которой она даже не обладала. Но взгляд цеплял, и в этой сине-зеленой палитре жизнь. Черно-бело-алое вдруг померкло. Сине-зеленое имело смысл. — Смотри на меня, — он говорил тихо. — Все хорошо, слышишь? Ты в безопасности. Да? — Я… — У тебя паническая атака, надо нормализовать дыхание. Давай, вместе со мной. Глубокий вдох, медленно. — вдохнул показательно, не отводя взгляда. — А теперь медленный выдох. Вдох и… выдох. Послушно, будто ученица в воскресной школе, она дышала. Сине-зеленое. Сине-зеленое, это все, что имело смысл сейчас. Если бы ее сейчас кто-то спросил: «Что ты видишь?», Рианнон бы сказала, что перед ней горная река, стремящаяся рассечь июльскую равнину, полную сочных трав. Жизнь. — Еще раз: вдох и… выдох. Ладони плавно скользнули с плеч по предплечьям к запястьям. У Сэма такие широкие ладони, и их хотелось коснуться хотя бы из любопытства. Пальцы едва холодные, он все же простоял за дверью в одной рубашке какое-то время. Но ладони все равно теплые. Сухие и теплые, и их хотелось трогать потому что все, что сейчас чувствовала Рианнон — человеческое тепло. И глаза напротив, полные жизни. Глаза, что напоминали ей пейзажи Монтаны. Родной дом. — Лучше? — Да… — больно выдохнула девушка. Мысль кольнула ее сверлом в голове. Лоботомия прошла успешно. Это первый раз, когда подобный приступ не закончился физической болью. — Мне… страшно. — Я знаю. — Нет, Сэмюэль, ты не понимаешь. — пальцы на запястьях Сэма сжались, Рианнон искала опору. — Тебе это все знакомо, но… Не мне. Это… Это все равно, что узнать, что твои родители тебе не родители. Все, во что ты верил — вдруг стало ложью. Это другое. Мотнула головой, стряхивая наваждения. Она только успокоилась, нельзя плакать, нельзя панике дать победить. Вдох, медленный, и такой же медленный выдох. Сначала боялась остаться одной, потому что такие приступы подталкивали к мысли причинить себе вред. Рианнон всегда успокаивала себя тем, что все это можно легко прекратить. Уйти в лес и перерезать руки. Как собака, что отжила свое и покинула хозяев. Но это крайняя мера, которая откровенно приводила ее в ужас. А теперь ей было страшно остаться одной, потому что темный угол, в который она мгновение назад хотела забиться, на самом деле хранил в себе что-то пугающе темное. В темноте кто-то был, и теперь ей не пять лет, она знала, что права. И Сэм это знал. К одиночеству привыкнуть легко, но как в нем оставаться, когда тебя разрывает изнутри от страха? Минное поле… — Давай-ка… Соберем твои вещи? Тебе лучше остаться с нами. Палец легонько скользил по коже. Рианнон внезапно ощутила свои сухожилия на краю запястья; шершавая и холодная подушечка большого пальца Сэма подарила жизнь. Остаться? С нами? Кольнуло где-то внизу желудка, как острая пища, и Нон поджала губы. Попахивало «я вторгаюсь в ваше пространство и собираюсь доставлять проблемы». Противный запах. — Нет, я… Я останусь. Все нормально. Просто лягу спать… — Рианнон. — Сэм сжал сильнее ладони на запястьях. — Тебе нельзя оставаться одной. Сине-зеленое. Река бурная, но милостивая, ведь несла в себе живительную влагу для широкой равнины. Сочная трава на поляне приглашала к себе, не обманывая и не приукрашивая. Сочная трава, нагретая солнцем с запахом полевых цветов. Так пахло ее детство. — Нельзя?.. — вопрос даже не предполагал ответа. Она скорее вторила ему слабым эхо в темной пещере. Пробовала слово на вкус и не понимала, что оно означало. Как это, нельзя? А почему нельзя? Ведь Рианнон уже очень давно одна. И почему теперь кто-то ей запрещал быть одной? — Нельзя. Где твои вещи? — Сэм оглянулся. Реку с равниной скрыло покрывалом ночи с неоновыми вспышками. Реальность ощущалась теперь как что-то твердое, сравнимое только с мебелью, о которую ударяешься пальцем на ноге. Рианнон оглянулась следом за Сэмом: ее вещи все также были в рюкзаке, она не удосужилась распаковать их. Привычка, что тут скажешь. Да и доставать нечего оттуда, так, пару тряпок да коробка. — Это? — Сэм указал на рюкзак. — Д-да… Я не успела распаковать вещи. Оправдывалась. Вот зачем? Спрашивала себя и не знала, какой правильный ответ в этом тестовом задании. Хотелось быть нормальной, потому что ненормальной она уже пробыла достаточно. Стыдно, до боли в животе стыдно. Так, будто Рианнон занимала чье-то место. Сжаться бы и не издавать ни звука. Никаких проблем, никаких происшествий, никаких разборок. — Хорошо. Я возьму, — отозвался Сэм, закинув рюкзак на плечо. — Собирайся, пойдем. Отмереть оказалось труднее, Рианнон будто стояла на улице босиком, а не в номере мотеля. Примерзла, теперь ноги отдирать с мясом. Но все же, она заставила себя, двинулась, как шарнирная кукла, и метнулась к кровати. Куртка, шапка, носки, что она сняла в ванной. Все собирала в спешке, потому что Сэм ждал. Проверив телефон в кармане, она напоследок окинула номер взглядом. Почему она соглашалась? Но ведь Сэм сказал «нельзя». Из его уст это звучало не просто как убеждение, скорее как аксиома. Может все дело в том, что он ей поверил? Поверил легче, чем Дин. Понял ее. А может все дело в реке, что рассекала равнину? Рианнон не могла объяснить себе с ходу это так просто. Она заставляла мозг снова мыслить здраво, раскручивая заржавевшие шестеренки, лязгающие и с натугом движущиеся в одном механизме. Мысленно возвращалась к лекциям, которые слушала вполуха. Там что-то говорили о людях, способных вести за собой. Что-то о том, что некоторые могут своей энергетикой убеждать. Был ли таким Сэм? Черт его знает. Рианнон списывала все на то, что она пережила стресс, и Сэм сейчас являлся своеобразным якорем среди бушующих волн. Он успокаивал, а Рианнон не мазохистка. Она тянулась к болеутоляющему. — Ничего не забыла? Губы поджала. Это такой наивный вопрос, ведь она могла в любой момент до выселения сюда вернуться. Вставить ключ с брелком-номерком и забрать все то, что намеревалось покрыться пылью. Но копнув глубже, Нон понимала: он спрашивал, чтобы она не волновалась. Хотел дать ей уверенность, что все необходимое с ней. Сэм болезненно водил теркой для овощей по коже, а она не могла свыкнуться. — Да… Все забрала. Розовый кончик носа сильнее стал розовым от неоновой вывески. Теперь этот свет бесил. В неоне никакой жизни, все искусственное и чужеродное. Рианнон скучала по керосиновому фонарю на крыльце дома, и отчасти чувствовала сейчас что-то трепетно-похожее. Слабо, как колыхание ветра от взмаха крыльев бабочки. Они прошли немного, и ждать на пороге не пришлось. Сэм легко открыл дверь и впустил девушку внутрь. В номере признаки жизни на лицо, и в частности из-за Дина. Тот повернулся на звук открывшейся двери. В руке бутылка пива, вторая уперлась в колено, а перед ним небольшой телевизор, по которому показывали хоккей. Любил ли Дин хоккей? Может быть. А может все дело в скуке. — С возвращением? — вздернул бровь, а затем взглядом врезался в брата. — Ты можешь ложиться на мою кровать, я посплю на диване. — Сэм проигнорировал Дина и указал на дальнюю постель. — Что? Нет, я посплю на диване, это же твоя кровать. — Рианнон тут же стащила с плеча Сэма лямку рюкзака. Вес дернул, застопорился в сгибе локтя, согнув крепкую руку, а после широкая ладонь сжалась. Сэм держал рюкзак за лямку. И почему он такой упрямый? Как осел. А она слишком привыкла к самостоятельности. Вредная овечка. — Рианнон. — Сэмюэль. — Может вы еще подеретесь? Я тут игру смотрю, — бутылка пива едва блеснула в сторону телевизора. Дин лишил их спора. Взглядом проверила Дина, затем посмотрела на Сэма. Нерешительно, потому что знала: сейчас не в том состоянии, чтобы спорить и выиграть спор. Не тот случай, когда азарт мог бы разбрызгать адреналин, как феромоны. Но Мур смотрела, и проигрывала, стремительно и бесповоротно. — На кровать. — Сэм наклонил голову и потянул на себя рюкзак. — Прими душ. Команды… Это раздражало. Привычная Рианнон тявкнула бы: «Я тебе не собака», но сейчас бесполезно. На самом деле она собака, отчаянно ищущая людского тепла, но боящаяся его до одури. За окном неоновая ночь, порядком надоевшая, и все тело липло от воображаемой грязи. Ладно, черт бы с ним. Нон отпустила рюкзак, открыла его, вытащив пару свертков одежды, и метнулась к ванной. Ее напряженная, рубленная фигура скрылась за дверью, оставив братьев и распахнутый рюкзак одних. — И что это? — шепотом спросил Дин. — Нормальные люди боятся, Дин. Ей будет лучше, если она… побудет с нами. — О, ну да. Не помню, чтобы после этой фразы кому-то реально было с нами хорошо. — Дин… — Ладно-ладно. Ты лучше знаешь, что делать. — руки взметнулись в сдающемся жесте. Сэм вздохнул. Он застегнул рюкзак и поставил его рядом с кроватью, которую облюбовал сам. На диване мирно лежало несколько маленьких подушек, а дополнительное одеяло Винчестер достал из шкафа. К счастью, в такое время года в мотелях можно найти источник дополнительного тепла. Кинул на диван, сам скинул ботинки и рухнул. Мебельные деревяшки коротко, но звонко скрипнули, не ожидая на себя принять упрямца. Сэм вздохнул, потер устало лицо и, распрямив одеяло, лег. Диван оказался короче, поэтому младший Винчестер подтянул едва колени, завернулся в одеяло и отвернулся лицом к спинке. По телевизору бегали муравьи-хоккеисты, а Дин потерял фокус игры. В его поле зрения попало сразу двое человек, и теперь он думал о них. О Рианнон в ванной и о Сэме, притворяющимся спящим на тесном диване. И зачем он позволил всему этому случиться? Горячий душ делал свое дело. Хотя подсознательно Рианнон понимала, что в номере она не одна, и оттого напряжение в плечах спало. Размочилось под горячими струями. Шея и плечи горели красным, Мур не знала, сколько точно она простояла под горячей водой. Кожу жгло, стянуло, и от нее шел пар. Густой, танцующий, как пламя. Живительное и опасное пламя. Зеркало перед ней как туманный портал в другой мир. Нон потерла ладонью прохладную поверхность, но вместо того, чтобы попасть в другой мир, увидела всего лишь себя. Глаза покраснели от воды, щеки заалели, а волосы мокрыми змейками прилипали к щекам и шее. Зато выглядела как человек. «О тебе позаботились. Возьми себя в руки и не порти настроение.» — ворчал голос в голове. Стоило прислушаться. Не в том положении, чтобы капризничать или выпендриваться. Рианнон вздохнула, перевела дыхание. Медленный вдох, как говорил Сэм. Она повторяла его фразы про себя, подобно записи диктофона. Дышала, как он говорил, и легче становилось хотя бы на мгновение. Из рюкзака она взяла чистые футболку и трусы, в которые поспешила одеться. Обратно вернула джинсы, а полотенцем отжала как можно лучше влагу с волос. Тепло и дышится легче. В номере растеклась чернилами темнота, и ее отпугивало мерцание телевизора. Дин продолжал смотреть игру, хотя бутылка пива в его руке уже опустела. Рианнон прижала к груди грязные вещи, а взгляд выцепил темное нечто на диване. Широкая спина Сэма напоминала умиротворенный камень среди скал на берегу моря. Стабильный и прочный, способный выдержать шторм. Рианнон вздрогнула, откинув с шеи прилипшую прядь. Она молча прошла к рюкзаку, сунула в маленький карман сверток из грязных вещей и прошмыгнула под одеяло. Тихонько, как мышка, боясь издать лишний звук. Но на душе было относительно спокойно. Сейчас ее тревожило одно: она нарушала чужой покой. Впрочем, она заставила себя проглотить эту тревогу, как горькую таблетку. Накрылась одеялом, уткнувшись носом в подушку. Запах мыла, одеколона и чего-то еще. Светлая бязь хранила на себе призрак чужого присутствия, и у Нон скрутило желудок. Сэм спал на диване, скрючившись в три погибели, пока она собиралась спать на его кровати. Как-то несправедливо. Но она закрыла глаза и увидела перед собой реку посреди равнины, и пахло это спокойствие мылом и одеколоном. Эти мысли жили ярко, обретая почти физическую материю на кончиках пальцев. Воображение рисовало все так явно, подробно, вытаскивая знакомые виды из памяти. Это баюкало, мягко и тихо. Колыбельная, которую давно-давно она позабыла. Комментатор что-то бурчал о происходящем на льду, но Рианнон воспринимала речь как единый поток звуков. Журчание ручья, тихо бегущего со склона. В голове все крутились картинки прожитого дня. Куда она себя вписала? В какие списки занесла, оформив себе билет? Страшно представить, что ждало впереди. Привычку думать о будущем пришлось задушить, а вместе с тем заставить себя заснуть. Закрыла глаза, вдохнула поглубже, ощущая щекотливое присутствие чужого запаха, и расслабила плечи. Чтобы уснуть, надо расслабить тело. Не всегда это помогало, но знание, что она не одна, скрывало от ветра ужасов. Минута за минутой, и объявленные буллиты остались позади. Сердце птицей билось в груди. Десять дней, как Роджера не стало. Десять дней, как в доме повисла тишина. Гробовая, буквально. И без того большой дом выглядел сродни замку: холодный, огромный и серый. Жизнь ушла отсюда, даже не попрощавшись. Она не обещала вернуться, и жителям дома оставалось только гадать: придет, не придет. Рианнон разучилась плакать. За неделю она плакала столько раз, что и не счесть. Глаза опухли, покраснели, а в уголках залегли тени. Она сидела перед камином, смотрела на танцующий огонь на поленьях, но старалась думать ни о чем. Терзало внутри что-то похожее на скребущихся кошек. Но что-то гораздо злее, больше, голоднее. Волк. Глаза желтые, дикие, гипнотизирующие. Ее передернуло, будто она обожглась взглядом о пламя в камине. «Это ты?! Это ты пошла в конюшню среди ночи?!» — спросила тогда мама. Ее истеричное красное лицо врезалось в память Рианнон, как в цемент чей-то неосторожный шаг. «Почему ты не можешь слушаться, как все дети? Почему тебе обязательно нужно что-то испортить?!» Рианнон не понимала, что маме нужно было найти виноватого. Кто-то должен понести наказание за смерть ее мальчика. Ее первенца. Мужа она винила, что он не уделил достаточного внимания охране территории, а дочь винила, что это из-за нее Роджер пошел в конюшню. Иначе как он там оказался? Ее умный, смышленый сын, привыкший прятаться среди книг. Он бы никогда сам не пошел среди ночи в конюшню. Разбудил бы отца или главного по бараку, но… Нет, он прикрывал свою маленькую сестру. И к чему это привело? Жаль, что мама не хотела слушать правду. Она кричала, хваталась за голову и плакала. А потом замолчала. Из болтливой женщины, у которой на все всегда было мнение, она превратилась вдруг в статую. Еще чуть-чуть, и стала бы похожа на Деву Марию. Рианнон мечтала, чтобы ее услышали. Роджер жив, она знала, чувствовала это, но почему-то никто не верил. Рядом с трупом коня была лужа крови, его крови. И этого, видимо, было достаточно. Маленькая Нон не понимала детективных расследований, но ей все равно казалось, что все это глупо. Почему все верили в историю про медведя? Дин Винчестер нагло врал всем, а она говорила правду. Но то ли так удобно, то ли мир изменился и готов глотать ложь. Она не знала. Она уже ни в чем не была уверена. Кроме того, что мать ее ненавидела и винила. Проходя мимо, Рианнон старалась даже не дышать. И даже если приготовленное рагу недосолено, она ела молча. Отец. Если бы у дождливого неба существовало олицетворение, им бы стал мистер Мур. Хмурый, молчаливый, лишенный цвета. Он не говорил, и Рианнон видела его исключительно утром. По вечерам он возвращался домой поздно после работы, и о его присутствии говорили скрипучие половицы у лестницы. Пол рядом с комнатой Роджера молчал. «Ну папа ведь поймет. Папа всегда понимает…» — договаривалась она с собой, глядя на огонь. Внутреннее напряжение хотелось разрезать и выкинуть. Сказать кому-то, кто услышит. Кому-то, кто не стал бы называть тебя «проклятием». Мама давно в комнате, Рианнон прошмыгнула вниз, в гостиную, переступив через скрипучие доски. Ее грел огонь, но она ждала отца. Ждала, и это ожидание ее тяготило. Дверь тихо открылась, впуская в теплое пространство холод и несколько снежинок. Шаги отца тяжелые, отдавались гулом в желудке. Или это ее страх и волнение крутились вместо бабочек внутри? Развязать бы пупок, да выпустить их… — Папа? — окликнула Нон. Светлой фигурой она вышла из темной гостиной. Встала около порога, глядя на него, как на идола. Усталый взгляд отца тут же смягчился, но лишь слегка. Он повесил куртку на крючок и выдохнул. — Почему ты не спишь? — спросил он тихо. — Я… Переживаю. — Что такое? Что-то с мамой? Рианнон поджала губы. «Что-то с мамой?» «Да, пап, определенно что-то, но я не знаю, что именно. Но со мной, папа, что-то ужасное. И не знаю, как тебе сказать». Девочка вздохнула, свела руки за спиной. Она эгоистично думала о себе, и это осознание кольнуло ее раскаленным клеймом. Теперь у нее метка, гниющее тавро на сердце, и кожу эту не вырежешь. — Нет… Я… Ребенок не готов к смерти, сколько ты его не готовь к этому. Ребенок не должен знать, что такое потеря, но Рианнон знала. Вот только выразить не знала как. Ее винили в случившемся, и она верила в это. Знала, что Роджер жив, но верила, что все это из-за нее. На ранчо ведь правило: если что-то сломалось, виновата Рианнон. Видимо никто из взрослых просто не слышал о детском любопытстве. И никто не знал, что маленькая Нон не умела врать. Мама говорила, что она виновата, и Рианнон соглашалась где-то в глубине души. Это же слова мамы. — Папа, я… Голос задрожал, слезы подступили к горлу. Мистер Мур вздохнул, от его дыхания воздух задрожал. Он мягко опустил широкую ладонь на плечо дочери и провел ее на кухню. Усадив ее за стол, опустился рядом и заглянул в глаза. Свидетелем их разговора служила лампочка в одиноком плафоне над ними. — Что такое? — аккуратно спрашивал отец. Как сказать? Отец ведь не поверит. Мама не верила, а он тем более. Папа ведь человек рациональный, до него достучаться сложнее. — Пап, я… Я не виновата в случившемся. — шмыгнула она. — Я знаю, милая, знаю. Мама так говорит, потому что ей больно. «Мама так говорит, потому что ненавидит меня.» — думала Нон, но сказать такое вслух страшно. — Нет, пап. Роджер жив. Правда. Он жив. Тяжелый вздох снова сотряс теплый воздух. Мистер Мур сжал крепко плечо дочери и собрался с духом. — Милая, мы должны признать, что… твоего брата нет. Его не вернуть. — Но папа… Я видела! Я знаю! — слезы по щекам побежали горячими струйками. — Рианнон! Хватит! — внезапно раздался голос матери. Они оба оглянулись, заметив в проеме женскую фигуру. Напряженную, злую, ощетинившуюся. У Рианнон сердце застряло где-то в горле, вместе со слезами. Стало жутко, тошнотворно, хотелось спрятаться за спину отца. Но отец выпрямился, не дав шанса прильнуть к нему и спастись. — Чтобы я больше этого не слышала, ты поняла меня? — мама скрестила руки на груди. — Но… — Ты поняла? — повторила она громче. — Оставь нас. Мистер Мур бросил взгляд на дочь. Он не разделял пылкость жены, но Рианнон и правда нужно понять, где реальность, а где ее фантазии. Болезненные фантазии, от которых нужно отказаться раз и навсегда. Он устало вышел из кухни, и половицы у лестницы скрипнули. Мама дождалась, когда супруг зайдет в комнату, а затем бросила обжигающий взгляд на дочь. Она подошла чуть ближе и, уперевшись руками в стол, наклонилась. — Не доставляй отцу проблем, Риа. Ты думаешь, ему сейчас легко? Мы все… все потеряли Роджера. — ее голос дрогнул, но лицо оставалось каменным. — Не до тебя сейчас с твоими фантазиями. Отцу надо работать. Ранчо само о себе не позаботится. Ты поняла меня? — Да. — Я не слышу. — Да, мама. Я поняла! Стул скрипнул, когда Рианнон резко встала. Она обошла стол и стремительно ринулась к лестнице. Мать как кошка поймала ее, схватив за предплечье. — Без психов мне тут. — Пусти… Глаза снова защипало от слез, но на этот раз Рианнон даже не дала им шанса пролиться. Одарила мать взглядом полным злости, но гордо выдержала ее каменную маску. Злость, вот что ее держало на плаву. Глаза оставались влажными, но уже не из-за скорби. Слезы лились сами по себе, пока внутри замешивалось зелье из ненависти. То, что мама в нее посеяла, теперь росло огромным сорняком. Как бобовый стебель из истории про Джека в стране великанов. Вот бы садовника, что избавил бы ее от этого сорняка… Воздух расчертил легкие резко. Глаза мутно обрисовали круг, и только после моргания Рианнон поняла: плакала во сне. Номер заливал дневной свет, часы на тумбочке мигали зеленым неоном. Девять-тринадцать, позднее утро. Рианнон села на кровати, смахнула сонливо слезы и шмыгнула. Телом поняла, что не одна, и только потом посмотрела на фигуру у окна. — Доброе утро. — голос Сэма вернул ее в реальность. — Как ты? — Доброе, — хрипло ответила девушка. — Нормально… Расспросы о самочувствии ставили ее в неудобное положение, их хотелось избежать. Мур осмотрелась по сторонам. Одеяло на кровати Дина скомкано, но самого его в номере не было. Кашлянув, Мур снова вернула глаза к Сэму. — А где Дин? — Поехал за едой. У тебя все в порядке? — Да, почему ты спрашиваешь? — нервно сглотнула и наконец-то встала с кровати. — Ты, кажется, плакала во сне. — Сэм едва склонил голову к плечу, рассматривая ее. Внимательный, и это неудобно. Рианнон хмыкнула, но выглядело это жалко. Будто насмехалась, откликаясь на черный юмор. Вцепилась в одеяло с покрывалом и встряхнула несколько раз, заправляя постель. Тянула время, попутно придумывая ответ. Что сказать? Правду? Для чего говорить правду? Соврать? Как? — Может быть. Не помню, чтобы мне что-то снилось. В доказательство своих слов она пожала плечами. Рианнон бездарная лгунья, она никогда не умела врать о таких вещах. Притворяться кем-то другим — да, но чтобы вот так… Всегда тяжело. Поджав губы, она безмятежно, как будто так проходило каждое ее утро, достала из рюкзака щетку и направилась в душ. Взгляд Сэма преследовал ее, это чувствовалось кожей, и на последнем шаге Мур вскочила в ванную, как будто под ногами у нее была лава. Здесь ее ждало только собственное никчемное отражение, но к нему она слишком привыкла, чтобы переживать. Под глазами разлилась синева, веки припухли, а на голове теперь красовалось самое настоящее не пойми что. Лучше бы не ложилась спать с мокрой головой. Шумно выдохнула, недовольная своим видом, но все же постаралась пригладить волосы. Расческу, кажется, она оставила в бараке на ранчо. Черт. — Браво. — выдохнула Рианнон. Так подумать, то волосы не самое главное. Для удобства Мур завязала светлые пряди в косу и откинула ее за спину. Небрежная, с торчащими волосами, но выбора никакого нет. Разве что спросить, есть ли у Сэма с Дином с собой машинка и состричь к чертовой матери все под ноль. Вдохнула, воздух заполнил легкие полностью. Сегодня она дышала полной грудью, и где-то между ребер все еще болело. Рианнон выдавила на щетку пасту, и прикрыла глаза. Меньше бы выпускать своих тараканов наружу, Сэм и Дин не должны стать свидетелями того, что с ней что-то не так. Они помогают ей, но не более, так что ни к чему все это. Возможность легко подружиться осталась где-то далеко позади, больше десяти лет назад. Во взрослом возрасте заводить друзей крайне тяжело. Но она и не пыталась. Пену от пасты размазало струей воды, а после и вовсе смыло. Нон прополоскала рот, несколько раз ополоснула лицо и снова подняла на себя взгляд. Щеки покраснели, на ресницах замерла капля. Выглядела все такой же сонной и уставшей. Картина застыла, новые мазки ей не помогли. Фыркнув, Нон сдула каплю с кончика носа, а затем вытерла лицо полотенцем. Может однажды она и будет выглядеть лучше, но вряд ли в ближайшее время. Хотя, как знать, сколько вообще займет по времени поиск Роджера? Рианнон вышла из ванной, когда Дин вернулся. Он стоял около стола, за которым сидел Сэм, и выкладывал из белого пакета все, что купил в забегаловке. Эмблемы на пакете не было, да и упаковка у бургеров, судя по запаху, тоже не тянула на премиум качество. Несколько бутылок пива и что-то еще, что Мур не разглядела. — Доброе утро. — взгляд Дина переместился на девушку. — Завтракать будешь? В животе предательски заурчало, и Нон на автомате прижала ладонь в районе желудка. Когда они в последний раз за вчера ели нормально? От голода даже голова кружилась, поэтому Мур поспешила к столу. — Доброе…- выдохнула она, и стул скрипнул, когда его отодвинули. — Да. Добавила бы: «Очень хочу, давай скорее все сюда», но это показалось ей неуместным. Нон сжала ладони между бедер и бегло посмотрела на Сэма. То, что было вчера ночью, теперь наступало ей на пятки. Сэм сделал то, чего она сама не могла, и за это Мур чувствовала себя обязанной. Сделать ли для него что-то? Только что, что могло бы считаться таким же равноценным? Глупость какая-то, и начинать не стоит, чтобы не поставить себя в неудобное положение. Надежнее сделать вид, будто ничего не случилось. Сделать вид, будто его руки и глаза не вытащили ее вчера из глубокой ямы. — Не знал, что ты любишь, так что взял тебе бургер и картошку. Пойдет? — Дин придвинул пару свертков крафтовой бумаги и стакан с кока-колой. Классика. — Спасибо, это самое то. — Рианнон улыбнулась осторожно уголком губ, и принялась раскрывать скомканную бумагу. На ранчо она привыкла есть яичницу с бобами и панкейки, которые готовила на всех, но в мотеле плита вряд ли нашлась бы. Сэм закрыл свой ноутбук и убрал его на край дивана, что стоял рядом. Ему Дин тоже что-то купил, и среди этого мелькал салат. У старшего такой же бургер и картошка, как у Рианнон. А еще пахло кофе, щекоча нос. Запах бодрости даже так встряхивал сонливость, но в стакане аппетитно шипела кока-кола. Давно Нон ее не пила. Между ними тремя воцарилась благостная завтрачная тишина. Дин не переживал за этикет, кусал бургер смачно, пачкая губы и щеки соусом. Сэм кидал периодически на него взгляды, полные укоризны, а Нон старалась не ронять лук и огуречные кругляши, и очень тихо втягивала через трубочку колу. В желудке постепенно стало тяжелеть, и странное чувство спокойствия разлилось по телу. Даже напряжение в шее исчезло. Или всему виной среднего качества мотельная кровать? Рианнон возвращалась ко сну. Ощущение слез на глазах не покидало ее, как фантомная боль на отрезанной конечности. Но глаза давно высохли, последняя влага на них имела запах хлора из труб. Если бы она верила в сны, то задумалась о том, что они ей на что-то намекали. Пытались предостеречь или остановить. Но Мур достаточно для таких вещей скептик, поэтому легко провела линию красным маркером от «кстати, вот тебе паническая атака» до «мозг перерабатывает пережитый стресс в знакомые картинки». А эти картинки ой как знакомы ей. Одно цепляло другое, но Рианнон так надоело это, что она бы с удовольствие перерезала эту связь. Лишь бы ее не стошнило в самый неподходящий момент. Уж что-что, а это с ней случалось редко. Но лицо Дина в тот момент и лавина из прошлого сделали свое дело. Такие же испорченные по сроку годности, что отравили желудок и вывернули ее наружу. А Рианнон привыкла проверять продукты на срок годности. Надо чаще возвращаться к дыхательным практикам, будь они все неладны. — Ну? Займемся делом? Голос Дина отрезвил, звуча слишком близко за столом. На мгновение можно подумать, будто это дружеская встреча и им разрешено сидеть так близко. Но суммарно Нон знала Дина больше недели, если учитывать то, что было много лет назад, А Сэма всего пару суток. Никакие они не друзья, да Нон и не знала, как познакомиться. Можно ли начать дружбу со слов: «Помогите мне найти брата-монстра?». Может и так, если твои потенциальные друзья психи. Тогда возможно все. Пока Сэм и Дин убирали признаки былого завтрака, Рианнон пошла к кровати. Рюкзак все также стоял рядом с постелью. Она присела рядом с ним на корточки, и колено предательски щелкнуло. Нахмурившись, она погладила образовавшуюся полусферу и нырнула руками в рюкзак. Свитер, пара кофт, запасные штаны, белье, футболка, а на дне небольшая коробка. Из темноты багажа она смотрела на Рианнон, как вендиго в шахте, также голодно и также злобно. Сглотнула ком с привкусом колы, на языке остался кисловатый привкус. Бледное напоминание о завтраке. Шумно втянув носом воздух, Нон вытащила коробку со дна, перемешивая все свои вещи, как ингредиенты салата. Теперь все лежало внутри бесформенной кучей, как кишки коровы при забое скота. Зрелище красочное. Алое. Думать плохо, думать неполезно для нее, поэтому Мур сжала сильнее плотный картон и направилась обратно к столу. Пустая столешница словно эшафот ждала коробку, а Сэм и Дин стояли вокруг в роли палачей. Или как судьи? Их лица сосредоточены, будто они собирались ругать газетные вырезки. «Ах вы такие, не могли сказать бедняжке Рианнон, где ее брат?». И, если честно, она бы этому обрадовалась. — Мило, — оценил коробку Дин, открывая крышку. Картон тихо шаркнул под его пальцами, и крышка опустилась на стол рядом. Дин как ведущий хирург, что собирался разобрать и собрать заново пациента. Главное вытащить то самое больное, что причиняло дискомфорт и отравляло жизнь. Желтые страницы газет шуршали под его крепкими пальцами. Он достал их всех, а затем взглядом зацепился за конверт. Подумал, что это тоже важно, потянулся рукой. — Не трогай! — злобно, сквозь зубы процедила Рианнон и быстро выхватила конверт с письмом. Она засунула его за пояс и прикрыла футболкой. Дин нахмурился в недоумении, затем мотнул головой, будто снисходительно говорил «хрен с тобой». Его взгляд быстро потерял снисхождение, сосредоточившись на вырезках. Они сели с Сэмом вновь на стулья, но уже не как посетители забегаловки, а как исследователи. Половину газетных вырезок старший протянул брату, а свои положил перед собой. Рианнон решила, что это знак и можно самой присесть, поэтому отодвинула стул и опустилась на него. Не решилась откинуться на спинку, придвинулась ближе к столешнице. Они играли в друзей, притворялись, поэтому так близко им можно находиться рядом друг с другом. Друзья ведь помогают на безвозмездной основе? А Дин не стал с нее брать деньги, не так ли? Хреновые они друзья, что тут скажешь. Иначе бы не подвергали друг друга опасности. Но они ведь психи, не стоит забывать. Может друзьям-психам разрешено подставлять шею и животы для опасности. — Если бы я не знал, что ты ищешь, то подумал, что ты чокнутая. — выдохнул с усмешкой Дин. — Ты будто одержима проблемами фермеров. Не думала вступить в ассоциацию скотоводов, а? Тебе бы пошло. Рианнон не восприняла слова всерьез, Дин подшучивал, поэтому она лишь потерла ладони и прижала их сложенные к щеке, будто скрывала, что молится. — Но охотник из тебя вышел бы бездарный. Ужас… А вот это уже задело. Стоило бы начать с того, что Рианнон и не собиралась становиться охотником. Сдалось ей подставлять шею каждый божий день вот так? Ну уж нет. Пусть ее друзья-психи занимаются этим. А дальше… Дальше она злилась. Кто-то в очередной раз уличал ее в «плохом». Вот же, недавно она думала, что справляется со своей жизнь хорошо. Убедила себя, что оценочные суждения людей — это их оценка происходящего, а значит, субъективная. Но Дин так просто говорил, так просто называл ее диагноз, что Рианнон верила. «Да, я плохая, но сейчас это неважно». Губы поджала, и молитвенные руки превратились в замок. Пальцами Нон давила между сбитых костяшек, натягивая кожу до бела. Будь они и правда друзьями, она бы сказала ему: «Иди в жопу». Но они не близки. Пока что. — Большая часть из этого вообще просто новости. Это, это и это больше похоже на предзнаменования. На демонов. — Дин выложил несколько мятых вырезок перед Рианнон. Она на мгновение пробежалась по ним взглядом, отмечая свой почерк и знаки вопроса. Получается, интуиция ее не подводила, это действительно не похоже на тот случай. Почему же за это он ее не похвалил? — Демонов? — Мур нахмурилась, отстранилась, будто почувствовала неприятный запах. Серный запах. — Да, на демонов. Их появление обычно можно прочесть по мгноми признакам. В том числе по гибели скота. — Дин с видом ученого убрал вырезки в коробку, в так называемый утиль. — Хочешь сказать, Люцифер существует… реально? — Рианнон еще сильнее нахмурилась, и взглядом обвела обоих братьев. Может ей в прошлый раз показалось, что парни шутят? — Лично не встречался. Но демоны существуют. Дин мог бы сказать, что даже слишком близко знаком с некоторыми. Но почему-то ему не захотелось рассказывать про демонов перекрестка и то, что те могут выполнить любое твое желание. При условии, что ты им душу продашь и жить будешь в сроком десять лет. Роскошь, которой у Дина не было. Год в его воображении догорал, как церковная свеча. Она плавилась, воск превращался в уродливые лица, застывшие в мучительных криках. И Дину мерещилось иногда, что он слышит эти крики. Крики тех, кого не спас. Крики тех, кого убил. И в этой какофонии не разобрать «ты виноват» или «помоги». Они все одинаково ужасны. — Эти тоже, — Сэм убрал в коробку внушительную стопку листов. — Похожа вот эта, но я сомневаюсь. Это скорее реальное нападение животного. Даже фото сделали. — Дай-ка, — Дин выхватил вырезку из рук Сэма. Всмотрелся, пробегая взглядом по мелкому шрифту и фотографии. — Да, ты прав. И все не то. Рианнон вздохнула. Похоже она действительно все это время шла не по тому следу. Потратила годы впустую. — Значит, это не Роджер? — спросила она, и голос ее сквозил отчаянием. — Нет, это не он. Ну, вернее, это точно не оборотни. Пальцы сжали край столешницы. Рианнон резко встала, отчего деревянные ножки стула заскрипели по полу. Она отошла от стола, скрестила руки на груди, будто тем самым могла сдержать все то, что клокотало у нее внутри. Годы впустую. Поиски все были зря. Она как дура расспрашивала людей на фермах, упоминала брата, каким помнила, и все это зря. Ни единой реальной зацепки. Детектив из нее никакой. Охотник из нее бездарный. Но это мелочь, легче всего Мур могла поверить в то, что она делала что-то не так. Кто-то говорил, что ей не дано, и она соглашалась. Кивала и мысленно говорила: «Да, конечно, я знаю, что руки у меня не из того места!». Но этот «загон» она оставит на потом, на когда-нибудь, когда перед сном не о чем будет подумать. Например, сегодня. Сейчас важно лишь то, что она конкретно облажалась. — И… И что делать? Мы не найдем его? — Рианнон обернулась и посмотрела на братьев. Уже без надежды, но все равно ждала утешения. «Боже, кто-нибудь. скажите уже что-нибудь хорошее, или иначе я свихнусь». — Сложно сказать. Мы ведь не знаем, что с ним стало после… — Дин хотел сказать «падения», но остановился. — Обращения. Он мог ведь и не идти на ранчо. Я уже говорил, оборотни не питаются животными, они едят человеческие сердца. Это редкость. — Но… Но вдруг он исключение? — по-детски надеялась Мур. — Я не знаю. — Дин откинулся на спинку. И почему его «Я не знаю» звучало как «нет». Рианнон снова отвернулась, сжала себя за плечи сильнее. И без того тонкая нить стала еще тоньше, превратившись в волосок. На волосок от того, чтобы окончательно потерять брата. Что если он уже и не жив? Или вообще уехал из штатов? Сколько возможных вариантов, что Рианнон могла бы перечислять их до конца дня. Она схватилась за голову, пальцами путаясь в волосах. Косичка у нее на спине стала еще больше растрепанной. — Но мы можем поискать реальные случаи нападений монстров. — раздался голос Сэма. Нон обернулась, выхватив взглядом уверенное движение крепкой руки. Сэм вновь обращался к своему ноутбуку, взяв его с дивана. Открыл его, и экран озарил его лицо холодным светом. Сесть за стол она не решилась, боялась спугнуть единственный шанс того, что действительно может получиться. Вдруг волосок порвется, если она попытается сдвинуться с места? На какое-то время воцарилась тишина, пока Сэм что-то искал в ноутбуке. Может у него там своя сеть для охотников? Вряд ли, но упростило бы задачу раз в десять. Нон так и замерла, прижав ладонь к шее. Волнение сдирало с нее кожу и заставляло гореть изнутри. А может кто-то насыпал ей в горло горячих углей и заставил проглотить, как панацею. Сгоришь, деточка, но зато перестанешь чувствовать. Вообще все. — Так, ну… Со скотом ничего примечательного нет, но зато я наткнулся на несколько статей, весьма подозрительных. Послушайте… Рианнон порвала волосок, она подошла и снова села за стол. Ее взгляд приковался к лицу Сэма. Жаль, что сейчас в его глазах отражался свет синего экрана, иначе бы она снова смогла найти в них утешение. Но опять искусственный свет, снова отсутствие жизни. Уж лучше бы она видела в его глазах пожар. Пожар всегда можно потушить. — Пайн Ридж, в Монтане. — начал Сэм, едва прищурившись. — Пропавший Том Грин, возраст пятьдесят два года. Местный рыбак, ушел проверять зимние сети и не вернулся. Пайн Ридж. Рианнон будто насыпали сугроб снега за шиворот, и теперь опустившийся снег намеревался заморозить ей почки и легкие. — Он пропал еще в декабре. Его так и не нашли, только его снегоход и ящик для снастей. — Еще одно дело в лесу, прекрасно. — Дин тяжело вздохнул и взял с подоконника стакан с кофе. Кажется, там оставалось еще пару глотков. — Мелисса Кларк, студентка, девятнадцать лет. По словам ее подруги, Мелисса готовила проект, поехала фотографировать лес, но так и не вернулась. Ее машину нашли рядом с лесом, больше ничего. Ее дергает. Студентка… Рианнон сама была студенткой еще не так давно. Всегда казалось, что смерть ходит только среди тех, кто прожил много. Но… Если это монстр, то скорее всего, ему все равно на возраст жертв. Люди — это мясо. — Уильям Харпер, работник ранчо… Тридцать восемь лет. Он ушел искать сбежавшую лошадь, но не вернулся. Его искали вначале коллеги, но так и не нашли, а потом копы. От него осталась только шапку в лесу. — Хотя бы что-то… — невесело подметил Дин. — И последний пропавший: Джош Миллер, местный охотник, двадцать восемь лет. Было… Совсем недавно. Пошел ставить фотоловушки и пропал. Сэм откинулся на спинку стула. Наконец-то его взгляд оторвался от экрана, и живые лица перед ним выглядели чужими. Дин крутил в руках пустой стакан, а Рианнон… Рианнон? — Эй, ты чего? — Сэм подался чуть вперед. — Пайн Ридж… Это в сорока минутах от нашего ранчо. Блэк-Крик практически между двумя городами. Мы… Ездили в детстве с Роджером в Пайн Ридж к знакомому отца на лесопилку. У Дина где-то в солнечном сплетении зудело. Волнение желчью разъедало его изнутри. Рядом с домом Рианнон… Может это вовсе не оборотни, хотя они вполне могли обосноваться где-то рядом, раз уж тогда на Блэк-Крик занесло одного под маской ковбоя. Что-то подсказывало, что вряд ли это нужная ниточка, но люди пропали, и, вероятно, продолжат пропадать, если они не проверят. Чем черт не шутит, вдруг они убьют двух зайцев разом? — Собираемся. — Дин с глухим стуком поставил стаканчик на стол и поспешно встал. Он все решил, и не давал никому шанса подумать хотя бы с минуту о возможных вариантах. И кто назначил его главнокомандующим? Сам ли он себя провозгласил таковым? Сэма, кажется, это устраивало, но Рианнон понятия не имела, как у них принято. Она думала лишь о том, что все случившееся — рядом с ее домом. Снова беда ходила где-то рядом. Пальцы покалывало, а на затылке волосы шевелились. Тараканы покидали голову, не в силах терпеть такую тревогу? Сомнительно, эти гады ведь самые живучие. Может Сэм и Дин заодно еще и тараканов могут убивать? Те еще монстры. Рианнон с удовольствием бы отпилила верхушку черепа, если бы братья избавили ее от них. Но увы, поэтому она бережно собрала оставшиеся вырезки на столе и убрала их в коробку. Выкинуть ли их? Зачем они теперь, когда Дин и Сэм сказали, что ничего в них полезного нет. Бездарно сделанная работа никому не поможет. А как бы хотелось, чтобы это хоть капельку облегчило поиски брата. «Если есть кого искать.» — усмешка едким голосом. Да, точно, снова эти тревожные тараканы с «возможно» и «если». Тревога вечно сомневается. Но… Не сомневаются только дураки, так? Значит, она не дура. Отчасти. Дин сосредоточенно собирал свои вещи. Это не заняло у него много времени. Все скинул в сумку, оделся, подняв воротник куртки. Снова холод, снова снег. Нет, Дину нравился снег, особенно на Рождество. Но не сейчас, когда они успели побродить по лесу и в темной шахте. А теперь им новое дело обещало снова что-то дикое. Мог бы быть это снова вендиго? Учитывая, что здесь цепь гор и густых лесов, люди в походы очень часто отправлялись и не возвращались. А каннибалом стать легко, если условия создаются подходящие. В дикой природе сознание не работает, там простые правила. Как закрытые крысы или свиньи в тесном пространстве без еды. Постепенно и те и другие начинают друг друга жрать. Сильные слабых, пока не останется самый сильный. А люди склонны быть и свиньями, и крысами. В тяге жить и не такое могли совершить. — Я готова. — Рианнон натянула на голову шапку, посмотрев на братьев. — Отлично, тогда выметаемся. Небо над мотелем оставалось чистым в начале дня. Рианнон закинула на плечо рюкзак, в котором так и не удосужилась навести порядок. Засунула туда коробку и закрыла, напоследок проверив, не оставила ли она чего-то на горизонтальных поверхностях в номере. Она оставляла здесь разорванную на клочки надежду. То, что было нельзя потрогать. Хотя вырезанные из газет статьи вполне себе осязаемые. Их можно сжать в руке и даже понюхать, они все еще пахли спустя столько времени печатной краской. На них смотреть не хотелось, и при первой же возможности Рианнон собиралась перебрать весь рюкзак и положить коробку на самое дно. Воздух морозный, он очищал легкие. Туда, куда они ехали, температура опускалась куда ниже. Монтана севернее, ближе к Канаде, и ехать им далеко. Дорога займет дня три, если ехать с остановками. Но, глядя на Дина, Рианнон почему-то думала, что Винчестер не привык отдыхать. Чем-то он напоминал ей папу, тот тоже привык всегда делать дело до конца, а уже потом брать перерыв на перекур. Что ж, их ждала веселая поездка. Сумки закинули в багажник. Сама импала напоминала морг: здесь застыл холод. Кожа на сиденьях натянулась ледяной коркой, но Дин быстро завел машину. Она загудела, затряслась, будто готовилась к важному марафону в своей жизни. Он обернулся и протянул раскрытую ладонь к Рианнон. — Давай ключ, сдам номера, пока машина прогревается. — голос его прерывал тихо играющую на фоне «Stand by me». Нон поспешно достала из кармана куртки брелок-номерок, забыв совсем о нем. Внутри машины властвовал холод, и сиденье под Мур едва едва успело нагреться, оттого и двигаться не хотелось и спорить «я сама». Так что, раз уж Дин предлагал помощь, она соглашалась. Дверца со скрипом закрылась. Мороз щипал уши. Жаль, что в куртку не вжаться, как черепаха в панцирь. Дин ускорил шаг, идя на неоновую вывеску, как мотылек на свет фонаря. Быстрее забежал внутрь, и его передернуло. — Бр-р, — тихо тряхнул он головой и положил на стойку три связки ключей. — Два номера. Мужчина с заспанным лицом посмотрел на Дина. По-хорошему, надо бы пойти вместе с ним и проверить номера. Вдруг что-то сломали? Но судя по этому «бр-р» и красным ушам, там, за дверью, стоял мороз. — Ничего не сломали? — медленно произнес он, сгребая ключи, как мелочь со сдачи. — Все целое, босс. — улыбнулся натянуто Винчестер. Мужчина с несколько секунд покрутил в руках троицу ключей и вздохнул. Идти на мороз сегодня не входило в его планы. К тому же, маленький телевизор перед ним вещал новости. — Ладно, всего доброго. Колокольчик над головой звякнул, и Дин распрощался с душным запахом помещения. Но в ту же секунду он пожалел об этом, вжав голову в плечи. Чертов январь и чертов Вайоминг. Летом в прериях жарко, а зимой холодно, никакой золотой середины. Интересно, где-нибудь в Греции сейчас как? Также холодно? Или в Испании? Дин никогда не был в других странах. Тем более в отпуске. Это слово ему вообще незнакомо. Но свой последний день рождения Дин с удовольствием провел бы как-то по-особенному. Все же последний, как ни крути. Что его там ждало впереди? Ад, безусловно. А в аду вряд ли меняется погода. Он будет скучать по снегу. — Ну, поехали. — вздохнул Винчестер, сев за руль импалы. В салоне заметно стало теплее. Рианнон на заднем сидении устроилась поудобнее и прижалась головой к стеклу. Через шапку холодное стекло не кусалось, только слегка холодило мозги. К тому же печка быстро нагрелась и сушила воздух исправно. Где-то в ногах еще стоял холод, но дышалось гораздо комфортнее. Мур прикрыла глаза, пока Дин выруливал с парковки. На секунду бы обмануться и представить, что она дома у камина. В папином кресле, пока тот работал. Под рукой мягкий подлокотник, а на коленях плед. Вот только вместо треска поленьев из радио слышалась затухающая постепенно «Stand by me». Импала с урчанием выехала на дорогу, и Дин прибавил скорости. Примерно он прикинул, сколько ехать до Монтаны, но по-хорошему стоило попросить Сэма достать карту. В тех краях он не был давно. — Сделайте погромче, пожалуйста. — А? — Дин с прищуром глянул в стекло заднего вида. — Погромче. Песня. Сбавил децибелы в голове, и наконец-то вслушался в радио. Goo Goo Dolls. — Люблю эту песню. Он выхватил в зеркале усталый взгляд. Дин всегда убеждал себя, что жалость это худшее чувство. К себе этой жалости он не ждал никогда. Но глядя на Рианнон он испытывал это запретное чувство. За эти несколько дней ей пришлось пережить многое, разбередив старые раны. А за это утро пришлось выслушать от них критику и узнать, что рядом с домом опять происходит что-то плохое. Пожалуй, с девчонки хватит. Меньшее, что мог сделать сейчас для нее Дин — исполнить ее просьбу. Он плавно дотянулся до магнитолы и увеличил громкость. Колонки импалы разрезали полусырой воздух, разбивая последние частички мороза. Песня «Iris» плавно лилась, создавая в салоне автомобиля на мгновение другой мир. Рианнон благодарно улыбнулась, скрестила руки на груди и сползла по спинке сиденья. За замерзшим окном импалы проносились породнившиеся пейзажи Буффало, и впервые она прощалась с местом с какой-то тоской. Тоской по прежней жизни, потому что жизнь ее теперь обещала стать куда насыщеннее. — «…И все, чем я могу дышать, — это твоя жизнь. Все равно, рано или поздно, это закончится. Я просто не хочу потерять тебя этим вечером…» — тихонько подпевала Рианнон. Эту песню она любила всем сердцем. Она не принадлежала Роджеру, его у сестры забрали гораздо раньше выхода «Города ангелов» и релиза песни. Открыла ее она для себя сама, и каждое слово врезалось в душу, как осколки стекла. И этим осколкам Рианнон была рада, от них приятно щемило сердце. Объяснить себе до конца, почему песня так запала ей в душе, она не могла. Это что-то, что неподвластно объяснению. Точно не разумному. Это нужно чувствовать сердцем. Порезанным, израненным и истостковавшимся по теплому, мягкому и безопасному. Такому далекому для Рианнон Мур. — «И я не хочу, чтобы мир видел меня. Потому что я не думаю, что они смогут понять…». — шевелил Сэм одними губами. Голос его сел от холода и молчания, горло першило, но само шевеление губами делало его ближе к тексту. Но, если так подумать, строчки уже были в нем, он их знал. И они, сидевшие в молчании где-то глубоко, рвались наружу. Он отвернулся от брата, смотрел на снежный пейзаж, разрешая себе минутную слабость. Уголок рта дрогнул в улыбке, необъяснимой улыбке, которую он отчего-то не смог сдержать. Чему он улыбался? Люди в той шахте погибли. На заднем сиденье сидела израненная и исколотая лезвием судьбы Рианнон. Но в эту минуту, в прогретом салоне импалы, все было хорошо. Спокойно. Указатель гласил, что они двигались по девяностому шоссе прочь из Буффало. Точно, маршрут. Согревшимися пальцами Сэм достал из бардачка карту. Он раскрыл ее, нашел Вайоминг и маленькую точку с названием «Буффало». Девяностое шоссе стремилось в сторону Шеридана, а от него взглядом Сэм прочертил путь до развилки с девяносто четвертым. — По девяностому шоссе до Локвуда, а там нужно будет выехать на девяносто четвертое. — голос все же прорезался, нарушив гитарную игру. Кашлянул пару раз, прочищая связки. — Принято. — отозвался Дин, постукивая в ритм песни по рулю.