Прежде всего Поттер

Вот ещё несколько прилагательных, которые люди используют, чтобы меня описать: «НЕ-двуличная», «НЕ-злобная», «НЕ-коварная», «НЕ-мерзкая». Я никогда никаких интриг не плету. Я никогда другим людям не вру. И это точно не ложь, то, что я только что сказала, что никогда не вру, потому что я никогда не вру! И я никогда не смеюсь над плачем детей. И я никогда не травлю своих неприятелей. И я определённо не плачу одна в ночи, ведь я не грущу. Я люблю свою жизнь! А если вы мне не верите, я вовсе не заключу ваши семьи в темницу. Это было бы злом! Что совсем... не про меня! — Not evil. Гриффиндорская гостиная была почти пуста в этот ранний час. Гарри спустился раньше обычного — сон не шёл, а лежать без дела, глядя в потолок, было невыносимо. За окном только начинало светать. Он думал о Петтигрю. Вернее, он пытался не думать о Петтигрю, но это было всё равно что пытаться не думать о дементоре в комнате. Мысль возвращалась снова и снова: человек мёртв, Министерство закрыло дело, и все — все! — делают вид, что так и надо. А его выбор ни на что не повлиял. Потому что в этом вся суть Министерства. И ничего тут не изменишь. Гарри сел в кресло у окна и уставился на горный пейзаж вдалеке. Ни деревьев, ни троп — только серый камень, мох и туман. Над самой высокой вершиной висело облако, похожее на сорванный парус. — Ты рано. Гарри дёрнулся от неожиданности. Гермиона стояла у лестницы — в халате поверх пижамы и с книгой в руке. Волосы были ещё более растрёпанными, чем обычно. — Ты тоже, — сказал он. Она прошла к камину и почти упала в кресло напротив. Глаза у неё были красными, а на щеке отпечатался след от страницы — видимо, она заснула прямо на книге. — Я не ложилась. Читала про прецеденты по делам магических существ. Для Клювокрыла. Точнее, пыталась читать. — Она потёрла переносицу. — Забыла, как это — спать больше двух часов. Она замолчала. Гарри знал это молчание. Оно означало, что Гермиона подбирается к трудному разговору. — Гарри, — сказала она наконец, — можно с тобой поговорить? — Мы вроде уже разговариваем. — Я серьёзно. Он вздохнул и повернулся к ней. Гермиона смотрела на него своим обычным анализирующим взглядом. Но сейчас в нём было что-то ещё. Беспокойство. Или даже тревога. — Ты в последнее время сам не свой, — сказала она. — Я понимаю, у тебя много всего — Блэк, Петтигрю, суд, который отменили... — Суд не отменили. — Голос Гарри прозвучал резче, чем он хотел. — Петтигрю убили. Суд стал не нужен. Гермиона вздрогнула. — Ты не знаешь наверняка... может, всё же это просто совпадение. — Дамблдор знает. — Отрезал Гарри. — И я знаю. И ты знаешь. Просто никто не хочет говорить об этом вслух. Повисла тишина. Гермиона теребила край книги. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — сказала она тихо. — Я здесь. И Рон тоже. Если тебе нужно поговорить или просто... Она запнулась, подбирая слова, и Гарри вдруг понял, что она скажет дальше. Он знал эту фразу. Слишком хорошо знал. — Мне очень жаль, Гарри. Правда. Всё, что с тобой происходит, — это несправедливо. Вот оно. «Мне очень жаль». Гарри почувствовал укол тоскливого разочарования. Не этого он ждал. Не сожаления. Он и сам не знал, чего именно — может быть, праведного гнева, который бы отразил его собственный. А это... это было просто признанием их общего бессилия, облечённым в вежливую форму. Он посмотрел на Гермиону. Она сидела, подавшись вперёд, сжимая книгу так, будто та могла защитить её от плохих новостей. Она действительно волновалась. Она действительно хотела помочь. — Спасибо, — сказал он. Слово упало в тишину. Гарри слышал, насколько фальшиво оно звучит. Он сам не верил в это «спасибо». И Гермиона, судя по её лицу, тоже. Он не злился. Нет, он не злой. Просто она не понимает, как это — когда самая сильная эмоция, на которую способны твои друзья, это вежливое сожаление. — Я не это хотела сказать, — быстро добавила она. — Вернее, не только это. Я хотела сказать, что мы можем что-то сделать. Мы уже делаем — с Клювокрылом, мы можем найти ещё прецеденты, я уже нашла три дела, где гиппогрифов оправдывали... Она говорила — быстро, уверенно, перечисляя факты. Гарри смотрел, как шевелятся её губы, слышал даты, имена, статьи — и где-то на краю сознания вдруг щёлкнуло. Словно тиски, сжимавшие грудь всю ночь, чуть ослабили хватку. Она права. Он не мог изменить того, что случилось с Петтигрю. Не мог вернуть его и не мог заставить Министерство признать правду. Но Клювокрыл. Клювокрыл ещё жив. Глупый, гордый гиппогриф, которому Хагрид скормил горностая на первом уроке. Он ещё жив, и Хагрид до сих пор сидит в своей хижине, не зная, чем помочь. Но они могут. — ...и если мы сможем доказать, что Малфой был предвзят, то у нас есть шанс на пересмотр, — закончила она. — Погоди, — сказал Гарри. — Что? — Гермиона замерла. — Ты нашла три дела? — Да. Одно — тысяча семьсот семьдесят четвёртого года. Гиппогриф по кличке Коготь ударил сына охотника, но суд постановил, что охотник спровоцировал нападение, потому что полез в гнездо и дразнил его дохлым хорьком. Второе — тысяча восемьсот шестьдесят первого... — Ты можешь отдать эти дела адвокату Хагрида? — перебил Гарри. — Тому, кто будет его защищать. Гермиона уставилась на него. Её глаза расширились. — Могу. Но это не гарантирует... — Я знаю. — Гарри подался вперёд. — Но это шанс. А без этого — шанса нет вообще. Всё утро он сидел и пережёвывал собственную злость, не зная, куда её деть. А Гермиона — она просто делала своё дело. Так, как умела. Как всегда. — Гермиона, — сказал он. — Ты гений. — Э-э, спасибо? — она выглядела озадаченной, словно ожидала не этого, а продолжения спора. — Я серьёзно. — Он не отводил взгляда, и она, встретившись с ним глазами, вдруг с облегчением выдохнула. — Серьёзно. Ты всю ночь не спала. Нашла три прецедента. А я сидел и злился на стену. Гермиона расслабилась и откинулась в кресле. Уголки её губ дрогнули. — Это моя работа. Думать. Твоя — злиться на стену. — Работа у нас дурацкая, — хмыкнул Гарри. Гермиона позволила себе слабую улыбку. — Глупая, опасная и с ужасным графиком. — Она потёрла след от чернил на носу. — Но другой у нас, кажется, нет. Они сидели молча. За окном медленно светало. Озеро из серого становилось серебряным. — Ты как? — спросила Гермиона. — Лучше, — сказал Гарри и удивился, что это правда. — Теперь лучше. Он снова посмотрел в окно. Его собственное отражение в стекле стало прозрачнее, а за ним уже можно было различить не просто серую гладь, а лёгкую рябь на воде. Рядом, в стекле, появилось второе отражение — Гермиона встала рядом, проследив за его взглядом. — Так, нам нужно передать эти прецеденты адвокату, и ещё я посмотрю процедуру апелляции... — тараторила она. Гарри улыбнулся. Какие-то вещи и правда были незыблемы, и Гермиона Грейнджер, роющая землю носом в поисках справедливости, была одной из них.

***

Большой зал гудел утренним шумом — звон тарелок, смех, крики сов, доставляющих почту. Гарри сидел за столом Гриффиндора, ковыряя патоковый пирог без всякого аппетита. Рон сражался с беконом, Гермиона, как обычно, читала книгу, прислонив её к кувшину с тыквенным соком. Всё было как всегда. И именно это казалось Гарри неправильным. Совы пикировали к столам, роняя письма и свёртки. Одна из них — крупная сипуха — бросила перед Гермионой свежий номер «Ежедневного пророка» и унеслась прочь. Гермиона машинально развернула газету, пробежала глазами по первой полосе — и замерла. — О боже, — прошептала она. — Что там? — спросил Рон с набитым ртом. Гермиона не ответила. Она перевела взгляд на Гарри. — Гарри... — Она запнулась. — Ты должен это прочитать. Она развернула газету к нему. Заголовок кричал с первой полосы: «ПИТЕР ПЕТТИГРЮ МЁРТВ: ПРЕДАТЕЛЬ ПОТТЕРОВ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ В КАМЕРЕ» Под заголовком — фотография Петтигрю: испуганное лицо, бегающие глаза. Рядом — снимок Фаджа с выражением скорбной озабоченности на лице. «Министерство выражает глубокое сожаление. Следствие закрыто». Дальше — жирный шрифт подзаголовков, которые Гарри проглатывал, не в силах остановиться. «...тело было обнаружено вчера днём...» «...по предварительным данным, Петтигрю использовал неизвестное тёмное заклинание, вызвавшее остановку сердца...» К горлу подступила тошнота. «...магический след настолько слаб, что эксперты едва не пропустили его...» «...Министр Фадж выразил соболезнования семьям жертв и заявил, что правосудие восторжествовало...» Последнее слово обожгло. Край газеты в пальцах намок от пота. Гарри читал и перечитывал эту фразу. Она не становилась менее абсурдной. Всю ночь он знал, что Петтигрю убили. Знал — но не знал, как это подадут. Теперь он видел. Ложь, отлитая в газетные строки, аккуратно свёрстанная, с фотографией Фаджа и его лицемерной улыбкой. — Правосудие? — Гарри услышал свой голос со стороны. — Они называют это правосудием? Рон перегнулся через стол, пытаясь прочитать. Его лицо медленно вытягивалось. — Мерлин... Они что, серьёзно? — Гарри... — начала Гермиона. Она подалась вперёд, её рука легла на стол рядом с его рукой, но не коснулась. Газета всё ещё была перед ним, и он снова посмотрел на фотографию — Петтигрю бегал глазами, искал выход. Но выхода не было. — Его убили, — повторил он. — Потому что он мог рассказать правду. Потому что он знал, кто из Пожирателей Смерти всё ещё на свободе. Потому что он был неудобен. Он отодвинул тарелку. В Большом зале было шумно — студенты обсуждали новость, кто-то шептался, кто-то возмущался. Но Гарри ничего не слышал. Он смотрел на газету, на фотографию Петтигрю — человека, который предал его родителей, который прятался двенадцать лет в облике крысы, который должен был ответить за всё перед судом. И который теперь был мёртв. — Мы должны что-то сделать, — сказал он. — Что? — спросила Гермиона осторожно. — Не знаю. Но что-то. Мы не можем просто сидеть и читать газету, как будто это нормально. Рон молчал. Он смотрел на Гарри, и в его глазах плескался гнев. — Как они могут... — прошептал Рон. — Гарри, — произнесла Гермиона тихо, — ты ведь понимаешь, что это значит? — Я знаю, — перебил Гарри. Он поднялся. Газета осталась лежать на столе — фотография Петтигрю всё так же бегала глазами. — Мне нужно подумать, — сказал Гарри. — Увидимся на уроке. Рон вдруг рванулся, схватил и скомкал её одним резким, судорожным движением — так, словно хотел раздавить не бумагу, а само воспоминание о крысе, спавшей на его подушке. — Иди, — хрипло сказал Рон, ни на кого не глядя. — Я догоню. Он пошёл к выходу из зала, чувствуя на себе взгляды — Гермионы, Рона, а может, и ещё чьи-то. Он не оборачивался. В висках стучало. Петтигрю мёртв. Человек, который мог подтвердить невиновность Сириуса, который мог назвать имена Пожирателей, который был ключом ко всему, — мёртв. И никто, кроме него, кажется, не понимал, насколько это страшно.

***

В кабинете Истории магии было душно и тихо. Профессор Биннс монотонно бубнил о восстании гоблинов семнадцатого века, и большая часть класса пребывала в состоянии, близком к летаргическому сну. Дин Томас уронил голову на парту минут десять назад и с тех пор не шевелился. Симус Финиган безуспешно пытался поджечь уголок пергамента, просто чтобы не заснуть. Гарри сидел у окна, подперев щёку рукой, и смотрел на серое небо. Мысли его были далеко — точнее, несколькими этажами выше, в Выручай-комнате. Рон сидел рядом и рисовал на полях пергамента маленьких человечков, играющих в квиддич. По крайней мере, он делал вид, что рисует. На самом деле он поглядывал на Гарри с той самой гримасой, которая означала: «Я хочу что-то сказать, но не знаю как». Наконец он решился. — Слушай, — прошептал Рон, наклоняясь ближе, — можно вопрос? — Нет, — сказал Гарри, не поворачиваясь. — Отлично. — Рон пропустил ответ мимо ушей. — Куда ты ходишь каждый вечер? Гарри преувеличенно медленно повернул голову. Рон смотрел на него с тем же смирением, с каким смотрел на Джинни в прошлом году. — Тренируюсь. — Ага. — Рон кивнул. — А я — министр магии. — Ты будешь ужасным министром. — Он задумался. — Хотя... в любом случае не хуже, чем Фадж. — Не уходи от темы. — Рон ткнул в него пером. — Ты исчезаешь каждый вечер. Возвращаешься перед самым отбоем. И лицо у тебя при этом... странное. Как будто тебя стукнули бладжером, а тебе это даже понравилось. Гарри не нашёлся что ответить. Рон был последним человеком, от которого он ожидал подобного. Да скорее Биннс станцует чечётку на учительском столе, чем Рон проявит такую наблюдательность. Но, видимо, он зря списал его со счетов. «Если я думал плохо о Роне, это ещё не значит, что я плохой друг! Просто, он давно не давал повода думать иначе». Гарри поёжился, но ничего не ответил. Рон помолчал, покрутил перо в пальцах. И вдруг сказал тише, без обычной усмешки: — Я просто... ты в порядке? Гарри моргнул. Он ожидал допроса. Ожидал обвинений. Ожидал, что Рон скажет «ты нас бросаешь» или «Гермиона волнуется». Но Рон спросил: «Ты в порядке?» И от этого стало легче. — Вполне, — сказал Гарри. И, чуть поколебавшись, добавил: — Не жалуюсь. Рон кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. — Я так и думал. — Он помолчал. — Слушай... ну, это... если тебе понадобится, чтобы кто-то отвлёк Филча, пока ты там шляешься по своим загадочным делам... или просто... ну, ты понял. Короче, я могу. Гарри смотрел на него. Рон выглядел серьёзным — непривычно серьёзным для человека, который десять минут назад рисовал квиддичных человечков. — Спасибо, — сказал Гарри удивлённо. — Всегда пожалуйста. — Он покраснел и уткнулся в пергамент. — Мерлин, только не говори, что это Чо Чанг. Нет, она, конечно, симпатичная, но встречаться с членом вражеской команды... — Тебе близнецы эту чушь рассказали? — Гарри даже не стал дожидаться конца тирады. — Джинни. Гарри машинально оглянулся. Гермиона сидела через несколько парт, всё ещё уткнувшись в книгу по магическому праву. Даже не смотрела в их сторону. — Ты не скажешь Гермионе? — спросил он, переводя взгляд обратно на Рона. — Ага, щас! Я что, по-твоему, похож на самоубийцу? — Да! Рон фыркнул, не поднимая головы. И вернулся к своим человечкам. Больше они не разговаривали. Биннс бубнил, Симус наконец поджёг свой пергамент, Дин всхрапнул и дёрнулся, не просыпаясь. А когда урок закончился и они собирали сумки, Рон хлопнул Гарри по плечу — коротко, по-дружески — и пошёл к выходу.

***

Гриффиндорская гостиная постепенно пустела. За окном сгущались сумерки. Гарри сидел в кресле у окна. До встречи с Дафной оставалось около получаса. Он поймал себя на том, что снова смотрит на часы. Стрелка ползла издевательски медленно. Он отвёл взгляд, заставив себя смотреть в окно, но через минуту снова покосился на циферблат. Двадцать семь минут. После всего произошедшего ему нужно было поговорить с ней. Не просто нужно — необходимо. Кто-кто, а она точно всё поймёт. Рон с Гермионой, конечно, поддерживают его, но это совсем не то же самое. — Держи. Гермиона протянула ему кружку с чаем. Он не слышал, как она подошла. Взял кружку, кивнул. — Спасибо. Она села в кресло напротив, глядя на него. Рон, жующий пирожное, плюхнулся в соседнее кресло. — Ты уходишь? — спросила Гермиона. Гарри кивнул, делая глоток. — Опять? — Рон проглотил пирожное и потянулся за следующим. — Слушай, я, конечно, не против, но, может, хоть сегодня посидишь с нами? У меня колода взрывающихся карт есть. Почти новая. — Почти? — переспросил Гарри. — Ну, Симус её поджёг. Но там только одна карта сгорела. И уголок. В целом — отличная колода. — Может, завтра. — Гарри улыбнулся — впервые за вечер. — Ты всегда говоришь «завтра», — заметила Гермиона. Она смотрела на него тем самым взглядом, который означал, что её мозг работает на полную мощность. — Ты уходишь каждый вечер. И я... — она запнулась. — Я просто хочу понять. — Понять что? — Почему ты не хочешь быть с нами. — Я хочу быть с вами. — Гарри фыркнул. — О чём ты вообще говоришь? Я провожу с вами большую часть времени. Мы весь день вместе. — Слушай, — сказала Гермиона тише, — я не знаю, куда ты ходишь. И, наверное, ты не хочешь мне говорить. Но это ведь не просто... тренировки? Или прогулки? «Ну вот. Опять мы сюда возвращаемся. Не прошло и нескольких недель. С чего вдруг она снова об этом вспомнила?» — Я же уже говорил. Тренировки по ЗОТИ. Люпин дал мне дополнительные уроки, и теперь я отрабатываю новые заклинания. Ты забыла? Я показывал на прошлой неделе. Отчасти это даже было правдой. Иногда он действительно тренировался. — Гринграсс? — вдруг спросила она. — Это к ней ты ходишь? Гарри застыл. Слова дошли не сразу. По спине пробежали мурашки. Он поднял глаза на Гермиону. Она смотрела на него в упор с явной тревогой. Её голос прозвучал почти небрежно, но он знал, что за этой небрежностью стоят часы размышлений. «Откуда она знает?! Нет. Она не может знать. Я отлично скрывался. Значит, просто проверяет. Нужно не выдать себя. Всего-то. Дыши. Говори спокойно. Ну, теперь хотя бы понятно, почему она вообще подняла эту тему». — С чего ты взяла? — спросил он. — Что? — переспросил Рон. — При чём здесь Гринграсс? — Просто гипотеза. Ты уходишь каждый вечер. Вы сидите вместе на Рунах. — Она пожала плечами. — Я складываю факты. Ничего не утверждаю. Но интересно, правда? Гарри выдохнул и покачал головой. — Гермиона, ты иногда такое придумываешь, — сказал он. — Гринграсс? Серьёзно? Собственный голос, сказавший это, прозвучал для Гарри на удивление ровно и почти лениво. Отвратительно ровно. — Не уходи от вопроса. — Ну да, конечно. — Гарри постарался звучать легко, даже насмешливо. — Ты права. Я хожу к Гринграсс. Она моя подружка. И вообще очень хорошая девушка. Мы вместе плетём заговор против гриффиндорцев. Пьём чай, обсуждая чистокровную политику. И целуемся в чуланах для мётел минимум трижды за день. А сегодня она обещала помирить меня с Малфоем, чтобы мы вместе могли выгнать Дамблдора из школы. Рон фыркнул. — Ну какая ещё Гринграсс? — Он покрутил пальцем у виска. — Гермиона, ты чего? Гарри и Гринграсс? Да она же... она же Гринграсс. Слизеринка. Ты серьёзно? Гермиона не засмеялась. Она смотрела на Гарри — спокойно, изучающе, и на секунду ему показалось, что она видит его насквозь. Но затем уголки её губ чуть дрогнули. — Я ничего не утверждаю, — сказала Гермиона, не глядя на Рона. — Я просто проверяю гипотезу. Учёные так делают, Рон. — Ну, тогда у тебя гипотеза дурацкая, — заявил Рон. — Гарри, скажи ей. Гарри допил чай и поставил кружку на подоконник. — Гермиона, ты иногда перегибаешь с анализом. Он пожал плечами, изобразив на лице самую невинную мину, на какую был способен. Гермиона смотрела на него — долго, очень долго. Он выдержал её взгляд. Она хмыкнула и откинулась в кресле. — Ладно, — сказала она. — Может, я и правда переутомилась. — Точно переутомилась, — подтвердил Рон. — Иди спать. — Увидимся завтра, — сказала она, поднимаясь. — Увидимся. Она ушла. Рон покачал головой, доел пирожное и поднялся. — Гринграсс, — хмыкнул он. — Ну и чушь. Ладно, возвращайся до отбоя. И если что — колода у меня. — Спасибо, Рон. Гарри кивнул. У портрета Полной Дамы он на секунду прикрыл глаза. Она не узнала. И почему Гермиона просто не может от него отстать? Сначала проблема была в самом факте его исчезновений. А теперь в Дафне. Он не был двуличным, просто у него не было другого выбора. Гермиона сама виновата, что загнала его в такую ситуацию. Гарри вышел в коридор. До встречи оставалось двадцать минут. Двадцать минут — и можно будет перестать врать. Хотя бы ненадолго.

***

Он сидел на полу перед низким столиком, поджав одну ногу под себя, другую вытянув к камину. Света от огня было достаточно. В правой руке — перо. Первая линия. Вертикаль. Сверху вниз — без нажима в начале, с лёгким утолщением в конце. Он не задумывался. Просто знал, где должна пройти черта. Вторая. Диагональ из левой верхней точки — резко вниз, почти до самого основания. Здесь перо чуть дрогнуло, но Гарри не стал поправлять. Неправильный угол иногда правильнее правильного, если ты чувствуешь злость. А он чувствовал. Третья. Диагональ из правой верхней точки — круче, агрессивнее, почти ломаная на середине. Она пересекла вертикаль чуть выше центра и ушла вниз, обрубившись острым концом. Похоже на молнию. Похоже на шрам. Пергамент раскалился. Гарри убрал перо. Турисаз смотрел на него с листа. Неровный. Живой. Горячий. Он чувствовал, как руна резонирует с чем-то внутри. — Ещё раз, — сказал он себе под нос, доставая со стола ещё один кусок пергамента. Дафна, сидящая в кресле с книгой по основам окклюменции, раздражённо вздохнула. — Может, хватит уже? Это какой раз, десятый? — Она задумчиво покосилась на кучу исписанных листков. — Давай займёмся чем-нибудь полезным. Если хочешь, я попрошу у комнаты для тебя книгу по некромантии. Призовём на следующий Самайн дух Петтигрю, пусть даст все нужные показания. Представляешь заголовки в «Пророке»? «Гарри Поттер вызывает мёртвого предателя для дачи показаний. Министерство в шоке». Гарри чуть вздрогнул, словно только что вспомнил, что в комнате не один. Он не обернулся. Перо уже коснулось нового листа. — Некромантия запрещена. — С каких это пор тебя волнуют запреты? — Дафна перевернула страницу, даже не глядя в неё. — Ты общаешься со мной. Это уже нарушает как минимум семь школьных правил и один моральный кодекс. Гарри провёл первую линию. Вертикаль. Чётче, чем в прошлый раз. — Это другое. — Конечно. — Дафна отложила книгу и подалась вперёд, опираясь подбородком на руки. — Ты рисуешь Турисаз уже битый час, сжигаешь мой пергамент, испортил три пера, а я должна молча сидеть и смотреть? У меня кончается терпение! — Никто не заставляет тебя сидеть. — безразлично произнёс Гарри. — Ты уже показала мне Перт. Я нарисовал. Ты даже похвалила меня. Всё, можешь идти. Я разрешаю. Но Дафна даже и не думала уходить. — Ты хочешь его увидеть? Блэка, — вдруг сказала она. Вопрос повис в воздухе. Гарри наконец повернулся к ней. Дафна сидела в кресле у камина, поджав ноги и укрывшись пледом — тем самым, который комната выдала в прошлый раз, когда она пожаловалась на сквозняк. На коленях — раскрытая книга. Огонь отбрасывал тени на её лицо. Плед сполз с одного плеча, и из-под него виднелся край слегка помятой слизеринской мантии, тёмно-зелёный, почти чёрный в полумраке. Гарри поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. — Я... да. Конечно, да. Но я не знаю как. И я не знаю, безопасно ли это. Если за мной следят... — За тобой наверняка следят. — Дафна говорила спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты главный свидетель по делу Петтигрю. Если Фадж убил его, чтобы заткнуть, то ты следующий в списке людей, чьё молчание было бы очень кстати. Любая встреча с Блэком будет как приглашение для Министерства: «Дорогой Фадж, пожалуйста, упеките меня в Азкабан». — Ты утешаешь просто потрясающе. — Утешать будет Грейнджер. — Она чуть усмехнулась. — Кстати, о Грейнджер. Тебя это так разозлило? То, что она сказала с утра? — Не разозлило. Просто... — Он задумался, подбирая слова. — «Мне очень жаль, Гарри». Что это... что это за реакция вообще? — Да. Я вообще не понимаю этой фразы. «Мне очень жаль». Жаль — это когда ты наступил кому-то на ногу. Или когда пролил чай на чужой конспект. А когда речь идёт о чём-то настоящем, «мне жаль» звучит так, будто ты расписываешься в собственном бессилии и перекладываешь ответственность на того, кому и так плохо. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Подумай сам. Что значит «мне жаль»? Это значит: я признаю, что ситуация ужасна, но я ничего не буду с этим делать. Я просто постою рядом и погрущу. Это бесполезная эмоция. В отличие от злости. Злость продуктивна. Злость заставляет действовать. — Ты поэтому никогда не говоришь «мне жаль»? — Я говорю «мне жаль», когда действительно виновата. Когда наступаю на ногу. — Она чуть улыбнулась. — В остальных случаях я либо предлагаю решение, либо молчу. Гарри потёр подбородок рукой. Он вспомнил прошлую неделю, Филча, её отчаянный шёпот «бежим» — и ни слова извинений потом. Он усмехнулся и чуть склонил голову набок. — Значит, в прошлый раз ты не считала себя виноватой? Даже когда по твоей вине нас чуть не поймал Филч на прошлой неделе? — Он указал на неё палочкой. — Нет, серьёзно. После этого ты потеряла право упрекать меня в чём-либо. Она закатила глаза. — Ты теперь мне один этот случай будешь вспоминать до конца жизни? В любом правиле есть исключения, чтоб ты знал. Что-то в её словах отзывалось в нём — та самая злость, которую он чувствовал с прошлого года, со слов Дамблдора, с момента, когда узнал правду о Сириусе. Злость на Фаджа, на Министерство, на всех, кто предпочёл удобную ложь неудобной правде. — Знаешь, — сказал он медленно, — ты, наверное, права. Насчёт злости. — Я знаю, что я права. Я всегда права. Привыкай. — Ты невозможна. — Ты повторяешься. Это уже второй раз за вечер. У тебя словарный запас кончается? — Просто ты часто даёшь повод. Она хмыкнула. Где-то в замке пробили часы. Восемь вечера. До отбоя ещё два часа. — Помнишь, мы поссорились тогда с Гермионой, перед нашим с тобой знакомством? Она сдала мою новую метлу Макгонагалл. Думала, что её прислал Блэк, чтобы убить меня. — Серьёзно? — Дафна подняла бровь. — Грейнджер решила, что нищий убийца, только что сбежавший из Азкабана, пришлёт жертве самую дорогую и быструю метлу в мире? «Со стороны это звучало ещё абсурднее». — Ну... да. — И как она себе это представляла? Ты садишься на метлу, а она взрывается? Или сбрасывает тебя с высоты? — А что, думаешь, это невозможно? — В теории всё возможно. Но почему бы ему тогда не подложить тебе проклятую зубную щётку, ну или что-то вроде того? Он же спокойно дважды пробирался в замок. Мог бы и менее приметный вариант выбрать. Гарри нахмурился. Сначала Гермиона пытается убедить его в том, что Дафна злая. Теперь сама Дафна делает то же самое. — Разве ты сама не говорила про постоянную бдительность? По-моему, ты просто предвзята. Что у вас такого с Гермионой, что вы так друг друга не любите? — Ты что, ещё помнишь это? — Конечно... — Он тряхнул головой. — Не уходи от темы. Дафна вздохнула, будто прикидывая, стоит ли рассказывать. Она помолчала. А потом отложила книгу — аккуратно, слишком аккуратно. — Тогда слушай. Раз уж у нас вечер признаний. Это был второй курс. Общая Трансфигурация. Ты тогда лежал в больничном крыле, как обычно. Грейнджер отвечала что-то у доски длинно, подробно, с примерами. Макгонагалл её хвалила. А я сидела и смотрела. И в какой-то момент она запнулась. Перепутала последовательность пассов для трансфигурации — не критично, обычная оговорка, она тут же исправилась. Но я... — Дафна усмехнулась, но это была невесёлая усмешка, — я подняла руку и сказала: «Профессор, если мисс Грейнджер позволяет себе оговорки в базовых заклинаниях, может быть, нам стоит повторить материал? Мне кажется, некоторые ученики не до конца усвоили тему». — Подожди. Ты серьёзно? — Абсолютно. Я сказала это вежливо. С улыбкой. С тоном «я просто забочусь об успеваемости класса». Все засмеялись над ней. Потому что я подставила её так чисто, что даже Макгонагалл не нашла, к чему придраться. Она просто сказала: «Мисс Гринграсс, ваше замечание неуместно» — и продолжила урок. Но дело было сделано. Грейнджер стояла у доски красная как рак и не могла сказать ни слова. — Так вот почему она тебя так не любит... — Да. С этого всё началось. Было ещё несколько случаев... — Она задержала дыхание. — Ну, там... я назвала её грязнокровкой... — её голос дрогнул. — Унижала при всех. Портила зелье. Пролила чернила на её домашку. Это... Это продолжается до сих пор. Последний раз был неделю назад. После нашего знакомства я начала лучше скрываться, чтобы ты не заметил. Гарри слышал каждое слово, но они доносились будто сквозь толщу воды. Сердце пропустило удар. Вот и всё. Гарри услышал это — и на секунду перед глазами встал Малфой, с той самой ухмылкой. Только теперь это говорила Дафна. Он должен был сейчас встать и уйти. Должен был. Ему вспомнились слова Гермионы. «Специальное слово для таких, как я. "Грязнокровка". Его не просто так придумали. Его придумали, чтобы можно было смотреть на меня — и не видеть человека». Неужели Гермиона говорила тогда о Дафне? Или в том числе о ней? От этой мысли стало тошно. — Зачем? — Гарри почувствовал, как внутри что-то сжимается. Почувствовал себя преданным. — Зачем ты это сделала? Ты же говорила, что не веришь в грязную кровь! — Потому что это было смешно. Знаешь, она очень раздражает меня. Ведёт себя как выскочка. Мне захотелось поставить её на место. Смешно. Ей было смешно. Гарри смотрел на неё — и не узнавал. Та же улыбка, тот же наклон головы, что минуту назад. Но сейчас в ней проступило другое лицо. Малфой. Второй курс. «Грязнокровка» — брошенное через весь зал. Гарри столько раз думал о том, что на самом деле не знает эту девушку. Но такой правды он не ожидал. Она была Малфоем. Всё это время... Гарри вскочил с кресла. — Ты! Ты обманывала меня всё это время! Я думал, ты моя подруга! Я помогал тебе! Я... Она ничего не ответила. Гарри направился к выходу. Он почти видел это: как уходит, как хлопает дверью. Как Гермиона завтра спросит: «Где ты был?» — и он не сможет ответить. Но на полпути он не смог сдержаться от того, чтобы обернуться. Он посмотрел на Дафну. И тут же замер. Она смотрела на него так, будто ждёт удара. Не защищается. Так смотрят, когда уже всё потеряно. Он остался стоять посреди комнаты и не знал, что делать. «И что теперь?»— подумал он. — «Сидеть и делать вид, что всё нормально?» Гарри молчал. В голове не укладывалось. Он представил Гермиону у доски, красную, под смех всего класса — и на секунду почувствовал укол настоящей злости. «Она называла Гермиону грязнокровкой. Ты правда останешься с ней после этого?» Он представил, как она бросает это слово — «грязнокровка». Представил, как она смеётся, унижая Гермиону. От этой картины внутри всё скрутило. «Ты просто трус! Ты боишься её потерять, и поэтому готов закрыть глаза на всё». А потом он вспомнил другое. Вчерашние слова Гермионы. «В начальной школе меня травили. За то, что я всё знала. За то, что тянула руку». Она сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу. Она говорила — и голос у неё дрожал. «Было ещё несколько случаев». — Она не стала уточнять, каких именно. Гарри представил их сам. Вереницу унижений, каждое из которых Гермиона переживала молча. И за каждым стояла Дафна. Весёлая, острая на язык, его Дафна! В груди на секунду вспыхнула чистая, обжигающая злость — та самая, продуктивная. Захотелось сказать что-то резкое, ударить в ответ. Он уже открыл рот. И закрыл. Потому что перед глазами встало другое. Чувство холодного, гадкого удовлетворения от того, что Рон не разговаривает с Гермионой. От её одиночества. От её боли. Она ведь «заслужила это». Это было его собственное «смешно». Гарри почувствовал, как пальцы сами сжались в кулак — и медленно, сознательным усилием разжались. Он посмотрел на свою ладонь, на следы от ногтей. «Я ведь ничем не лучше», — подумал он. От этой мысли легче не стало. Наоборот — к злости на Дафну прибавилась злость на себя. Она травила Гермиону. Он тоже. Она называла её грязнокровкой. А он чем лучше? Дафна травила её дольше. Но для неё Гермиона была никем. А для него она была подругой. С первого курса она всегда помогала ему. Даже в ситуации с метлой она хотела как лучше. А он предал её. И даже не извинился за это. До сих пор. Напротив, он ждал, пока она сама не извинилась перед ним. Хотя была полностью права. Гарри не мог разобрать, кто перед ним — Дафна или его собственное отражение. Он не имел права её судить. Злость всё ещё была здесь — но теперь она не знала, куда ударить. И от этого медленно, нехотя оседала, оставляя после себя горький осадок. Дафна сидела перед ним — прямо, не отводя глаз, готовая к его приговору. И он не имел права его выносить. «Она тебе не врала. Она САМА рассказала. Она МОГЛА скрыть — и не скрыла. Это чего-то стоит». «А ты сам когда в последний раз был честен?» Но сейчас это не имеет значения. Он должен был что-то сказать. Должен был встать на защиту Гермионы. — Подожди. Почему ты вообще мне это рассказываешь? Ты же не хотела, чтобы я узнал, — спросил он наконец. — Нет. Я хотела, чтобы ты узнал это от меня. Ещё тогда, в запретной секции. Но я не... Мне нужно было время. Потому что ты имеешь право знать. Я такая, какая есть. — Она выдержала его взгляд, но Гарри заметил, как она чуть дрожит, крепче прижимая к себе книгу. Она глубоко вздохнула, словно пытаясь применить какое-то упражнение, но тут же выдохнула, сдавшись. — Особенно сегодня. Особенно когда ты... когда я увидела твоё лицо за завтраком. Ты смотрел на этот мир так, будто он состоял из одного сплошного вранья. И я... я не могла быть ещё одной ложью в твоей жизни. Не сейчас. Вот, значит, как. Вот что она хотела тогда сказать. А он-то, наивный, думал... Ну, по крайней мере, Дафна не врала. Она рассказала ему это сама, зная, что он может уйти. Это было... честно. Ей было не всё равно, что он подумает, как бы она ни храбрилась. И что-то в этом виде заставило его сердце дрогнуть. Он сидел и смотрел, как за окном гаснут последние отблески заката. Ему нужно было переварить услышанное. Это меняло всё — и в то же время не меняло ничего. Потому что он знал Дафну настоящую. Смешную. Живую. Гораздо более уязвимую, чем она была готова когда-либо показать. Ту, что сидела сейчас перед ним. Ту, что отчаянно пытается спасти свою сестру. Ту, что научилась рисовать руну Гебо. Руну партнёрства, только для того, чтобы ему показать, но в итоге не решилась. И это было очень... мило? Она рассказала ему худшее о себе, давая ему шанс уйти. А он? Рассказал ли он Гермионе правду? Или просто позволил себе забыть, убедив, что время всё лечит? Он подумал о Гермионе. О том, как она выглядела утром — растерянная, непонимающая. «Почему? Почему я просто не могу уйти?» Гарри представил эту сцену. Представил лицо Дафны. Она будет злиться? Или расстроится? Или заплачет? Одна. В пустой комнате... — Ты сказала — это продолжается до сих пор. Что ты скрывала это от меня. Она напряглась. Он видел это по тому, как изменился наклон её плеч — едва заметно, но он уже научился читать эти знаки. — Да. — Почему ты не рассказала раньше? Не месяц назад. Не два. Дафна молчала. Её пальцы, сжимавшие книгу, побелели. Гарри ждал. Он не давил, не требовал — просто ждал. И это, кажется, было для неё хуже любого допроса. — Потому что... — она запнулась. — Я боялась. Я думала: а что, будет если он узнает? А что, если она ему расскажет? И я ждала. Каждую минуту ждала, что ты придёшь и скажешь: «Я знаю, что ты делаешь с моей подругой». И я... я больше так не могу. Потому что я больше не хочу, чтобы между нами это стояло. Прости за это. На тебя сейчас и так много всего навалилось. «С каких это пор Дафна извиняется?» — И что теперь? Ты собираешься продолжать? — спросил Гарри. Дафна не ответила сразу. Она смотрела на огонь, и в её молчании было больше правды, чем в любых словах. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я хотела бы сказать «нет». Хотела бы пообещать тебе, что с завтрашнего дня стану другой. — Она криво усмехнулась. — Но ты же знаешь — я не умею быть другой. Я умею быть только собой. Это было бы притворством. В конце концов правда бы вскрылась, и ты бы ушёл. Что-то в её словах задело его. Он вспомнил притчу Гермионы. «Я скорпион. Это моя природа». Тогда он не понял. Тогда он ещё верил в слова Дамблдора о выборе. Какая наивность. Где была его мудрость, когда Петтигрю убивали прямо посреди министерства? Видимо, Гермиона была права. Вот только... К сожалению, он в этой истории был кем угодно, но только не лягушкой. — Просто для справки. Это всё? Больше ты никого из моих друзей не травишь? Невилла, например. Или Джинни. Дафна нахмурилась. — С каких это пор сквиб Лонгботтом твой друг? — Она осознала, что только что сказала, и закусила губу. — Нет, только её. — Сквиб? Ты реально только что это сказала?! Понятно... — Гарри почувствовал новый прилив гнева. — А я тогда чем лучше?! Дафна ещё сильнее вжалась в кресло под его взглядом. На секунду на её лице промелькнуло что-то похожее на стыд — или на досаду от того, что она снова прокололась. — Ты не такой... — Она говорила настолько тихо, что он еле слышал. — Ты мой друг. Гарри замер. Вот такого ответа он точно не ожидал. Всю злость как рукой сняло. Эти слова ударили сильнее, чем оскорбление Невилла. Друг. Она сказала это. Пусть контекст и явно отличался от того, который он себе представлял. Выражение его лица чуть смягчилось. — Ты сказала, я другой. То, что я твой... друг, — это причина или следствие? Дафна нервно покачала головой. — Я бы никогда! Никогда не стала так с тобой поступать. В любом случае. Ты же знаешь?! — затараторила она, будто боясь, что он сейчас передумает и уйдёт. Значит, следствие. Мысли лихорадочно закружились в голове. Уходить глупо. Даже если он уйдёт, Дафна продолжит издеваться над Гермионой. Единственная разница в том, что он навсегда лишится её. Ему вспомнились слова Дамблдора. «Хороший друг. Держись за него». И: «Я знал Джеймса Поттера. Он был гордым. Иногда — слишком. Он мог наказать, мог унизить, мог выйти из себя». И что? Люпин, Хагрид, Блэк. Они всё равно дружили с ним. Для них он был «лучшим из людей». Как много Дамблдор вообще знает? Разве портреты не должны докладывать ему обо всём, что происходит в школе? Но он всё равно назвал Дафну хорошим другом. Выходит, он что... одобряет? «Ой, да кого я обманываю?! К чёрту Дамблдора. Я сам принимаю это решение! Мерлин. Какой же я эгоистичный ублюдок! Предатель. Дважды предатель. Прости! Прости, Гермиона». Он посмотрел на Дафну. Вид у неё был такой, будто она едва сдерживает слёзы. Это оказалось финальным аргументом. Это всё ещё была его Дафна, несмотря ни на что. И, как бы чудовищно это ни звучало по отношению к Гермионе, Дафна была нужна ему не меньше, чем он ей. Это было неправильно. Эгоистично. И абсолютно честно. — Знаешь, — сказал он наконец, сам удивляясь тому, что говорит, — ну и пусть так! Я не уйду. Даже если считаю, что ты поступила неправильно. Но... я не хочу больше об этом слышать. Если тебе захочется сказать Гермионе гадость — скажи лучше мне. Но не ей. Не заставляй меня сожалеть о моём выборе. Дафна замерла. Книга в её руках дрогнула. — Правда? — она произнесла это почти шёпотом, и в этом шёпоте было всё: недоверие, надежда, страх, что он сейчас передумает. А потом она шумно выдохнула и откинулась в кресле. — В смысле... я тоже. Не уйду. Никуда. — Уголки губ дрогнули, и на секунду она стала похожа не на ледяную принцессу Слизерина, а на обычную девушку, которой только что сказали что-то очень важное. Дафна смотрела на него, и в её глазах — обычно холодных, как лёд, — сейчас плескалось что-то совсем другое. Тёплое. Растерянное. Настоящее. — Знаешь... — она отвела взгляд и сглотнула, — я заготовила речь. Давно ещё. На случай, если ты уйдёшь, узнав правду. «Я так и знала», «Гриффиндорцы всегда бросают», что-то такое. — Она криво усмехнулась. — Очень язвительная была речь, Гарри. Жаль, не пригодилась. Он задумчиво повертел в пальцах перо, испачканное чернилами. Странное чувство — она только что призналась в том, от чего любой другой на её месте открещивался бы до конца. И почему-то именно это заставило его разжать зубы. — Я понял, — сказал он наконец. И, поколебавшись, добавил: — Я тоже кое-что должен тебе рассказать... Он замялся. — После нашей ссоры с Гермионой я был настолько зол и обижен, что объявил ей бойкот. На несколько недель. Ну, ты наверное видела. Так вот, в какой-то момент Рон хотел снова начать с ней общаться. Конечно, мне тогда это ужасно не понравилось. Я... я давил на него. И в какой-то момент он сдался. Гермиона осталась одна. И я почувствовал... не знаю... удовлетворение? — Удовлетворение, — повторила Дафна. — От того, что твой лучший друг перестал общаться с вашим общим лучшим другом. Из-за тебя. Гарри поморщился. — Звучит ужасно, когда ты так формулируешь. — А как это ещё формулировать? — спросила Дафна, и на её лице расцвела улыбка — глупая, почти неуместная. Такая же, как в тот момент, когда у неё впервые получился Патронус. Как будто он только что вручил ей самый ценный подарок. — Ты поссорился с Грейнджер, тебе было обидно, ты хотел, чтобы Уизли был на твоей стороне. И когда он выбрал тебя, ты почувствовал... что? Победу? Её странная реакция ещё сильнее выбила его из колеи. — Нет. — Гарри покачал головой. — Не победу. Скорее... облегчение. Что я не один. Что хоть кто-то меня понимает. — А то, что Грейнджер осталась одна, тебя не волновало? — Волновало. — Он отвёл взгляд. — Но я убедил себя, что она сама виновата. Что если бы она не сдала метлу, ничего бы не случилось. Что если бы она не вела себя так, будто всегда знает лучше... А потом, когда выяснилось, что Блэк невиновен, я понял, что всё это время злился на неё за правду. За то, что она беспокоилась обо мне. За то, что пыталась защитить. А я наказал её за это. — Ты сейчас это понял или давно знал? — Давно. Просто никогда не говорил вслух. — Почему? Почему раньше не рассказал мне? — спросила она с придыханием. Это напомнило ему момент, когда он рассказал ей, что его хотели распределить на Слизерин. «Тебе следовало сказать об этом раньше». Сказала она тогда так, будто впервые по-настоящему увидела. Что это значит? Она что, радуется сейчас? — Потому что стыдно. — Он посмотрел ей в глаза. И с удивлением для себя отметил, насколько расширились её зрачки. Сейчас она невероятно напоминала миссис Норрис. — Я получил своё удовлетворение. И мне тоже было... смешно. Какое-то время. — А потом? — А потом перестало быть смешно. Особенно сейчас. После всего, что было, она всё равно... — Всё равно что? — Всё равно пытается быть рядом. Даже когда я этого не заслуживаю. Дафна снова откинулась в кресле. Посмотрела на свои руки. Потом обратно на Гарри. — Значит, мы оба хороши. — Она выдохнула это почти с облегчением. — Выходит, так. — И что теперь? — Она посмотрела на него — и в её глазах не было ни защиты, ни сарказма. Только странное, почти детское удовлетворение. Как будто она нашла что-то, что давно искала. — Не знаю. — Гарри пожал плечами. — Наверное, надо как-то жить с этим. Он смотрел на Дафну и думал: «Я только что выбрал её. Не Гермиону — её». От этой мысли было тошно. Но уходить он не собирался. Дафна молчала. Долго. Так долго, что Гарри уже решил — она не ответит. Потом она взяла свою кружку, сделала глоток и сказала: — Знаешь, я иногда думаю, что мы с тобой вдвоём — худшие люди в этой школе. — Почему это? — Потому что мы знаем, что поступаем плохо. И всё равно продолжаем. Гарри вздрогнул. Слова Гермионы снова прозвучали в голове. «Я думаю, что в этой притче скорпион не врёт. Он действительно не хочет жалить. Но когда наступает момент — он жалит. Не потому что злой. А потому что это его природа. И лягушка погибает не потому, что она глупая. А потому, что поверила логике там, где логика не работает». — А я думал, ты считаешь себя идеальной. — Я? Идеальной? — Дафна подняла бровь. — То есть... конечно! Я не эгоистка, не снобка и уж точно не неприятная особа. С чего ты вообще так подумал? «Может, природа — это просто то, с чем ты учишься жить. Как со шрамом.» — И поэтому ты помогаешь мне с рунами? По эгоистичным причинам? — Нет. Я же уже сказала, ты мой друг. К тому же, знаешь, тебя очень интересно учить. Ты гораздо умнее, чем пытаешься показаться. Гарри нахмурился. «Что это с ней? Что вообще происходит?» — Значит, я просто тебе интересен? — усмехнулся он, пытаясь вернуть разговор в привычное русло. — Так бы и сказала. Дафна подавилась воздухом. — Я... — она на секунду отвела взгляд, поправила и без того идеально лежащий рукав мантии, и голос снова стал ровным: — Конечно, я развлекаюсь, глядя, как ты мучаешься с друзьями... Гарри театрально покачал головой. — Ты ужасна. — Я же говорила. Они помолчали. Гарри смотрел на пергаменты, разбросанные по столу — десятки Турисазов, кривых и ровных, злых и спокойных. Он не знал, почему улыбается. Наверное, потому что она не врала. Никогда не врала. Даже когда говорила гадости. А может, из-за того неуловимого изменения в её взгляде после его признания. Он не знал, как его интерпретировать, но почему-то от этого ему становилось лучше. По крайней мере, он был не один. Гарри вдруг понял: теперь он ей доверяет. По-настоящему. Хуже ведь уже точно не будет. — Дафна. — Что? — Если бы я решил... если бы я захотел увидеть Блэка. Ты бы помогла? Она посмотрела на него. Внимательно. Долго. — Это опасно. — Я знаю. — Если нас поймают, меня упекут в Азкабан. — Знаю. — И твоя подруга Грейнджер будет права. Я плохо на тебя влияю. — Она задумалась. — Или это ты на меня плохо влияешь? Я уже и сама не знаю. Гарри грустно усмехнулся. — Гермиона и так считает, что ты плохо на меня влияешь. Хуже уже не будет. Разве что мы оба вылетим из школы. Хуже этого ничего нет. Дафна помолчала. Её взгляд на несколько секунд задержался на кучке пергаментов, исписанных Турисазами. — Хорошо, — сказала она. — У тебя уже есть идея, как это сделать? Она протянула руку и, не глядя, взяла с его стопки один из самых кривых пергаментов с Турисаз. Тот, где линия была почти сломана. — Вот этот мне нравится больше всего, — сказала она и сунула пергамент в свою книгу как закладку. На секунду её пальцы задержались на нём, погладив острый, почти сломанный угол руны. Гарри вскинул брови, но никак это не прокомментировал. — Есть у меня одна мысль... — Одна мысль. Прекрасно. Мы идём на встречу с беглым заключённым, и у нас «одна мысль». Что может пойти не так? Он закатил глаза. — Ты помнишь тайную комнату? — Тайную комнату, полную дохлых василисков? Звучит как идеальное место для свидания. Гарри замер. Он открыл рот, чтобы возразить, но слово уже впиталось в тишину, тёплое и опасное. Он мотнул головой, отгоняя это ощущение. На мгновение он представил их двоих в этом мрачном, влажном туннеле, свет от Люмоса в её глазах... и мотнул головой, отгоняя видение. Свидание. Она сказала «свидание». Не «встречу», не «переговоры», не «тайную операцию». Свидание. Это что, шутка? Очередная колкость? Или... нет? Его ладони внезапно вспотели. Что с тобой происходит, Гринграсс? Он не знал, что ответить. Не знал, что думать. Поэтому просто улыбнулся — кривовато, растерянно — и покачал головой. Где-то на краю сознания мелькнуло лицо Гермионы — и исчезло. Гарри не стал его удерживать. «План!» — вспомнил Гарри, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Для начала мы попробуем связаться с Блэком при помощи Добби. Дафна моргнула. — Добби? Ты серьёзно доверяешь этому... фантастическому существу? — Не будь предвзятой. У него просто... своеобразные методы. Ты сама прекрасно помнишь, как он нам помог в прошлый раз с Петтигрю. — Ну конечно, такое не забудешь. Гарри вздохнул. — Слушай. Он может появляться в замке когда угодно, его никто не отслеживает — он же эльф, они везде. Он может аппарировать за пределы школы, магия эльфов отличается от человеческой — Люпин говорил, это другая ветка. И он... он мой друг. Он поможет. Дафна молчала, переваривая. Потом подалась вперёд, подперев подбородок кулаком. — Допустим. Он свяжется с Блэком. Что дальше? Блэк — самый разыскиваемый преступник магической Британии. Даже если Дамблдор настоял на том, чтобы дементоров убрали из школы, — Министерство его ищет. Дементоры ищут. Если он появится в Хогвартсе, его сдаст любой портрет. — Поэтому он и не появится в Хогвартсе. Мы сами выберемся из школы. Через Тайную комнату. Там целая сеть туннелей. Так нас никто не сможет отследить. Она подняла бровь. — И ты точно уверен, что эти туннели ведут к выходу из школы? — Э-э-э. Нет. Но это единственный план, который у меня есть. Дафна нарочито медленно покачала головой, будто только сейчас поняла, во что и с кем ввязывается. И теперь искренне сомневается в своей вменяемости.

***

Дверь за Гарри закрылась. Дафна сидела в кресле, провожая его взглядом с абсолютно ничего не выражающим лицом. Прошла секунда. Две. Она попыталась применить технику окклюменции — пустая стена, холод, порядок. Не вышло. Внутри что-то с треском надломилось. Она вскочила с кресла, не в силах усидеть на месте. Сердце колотилось. Щёки горели. Внутри всё дрожало — мелко, противно, как будто она выпила три чашки крепчайшего чая на пустой желудок и теперь не знала, куда деть энергию. Она схватилась за спинку кресла, в котором он сидел. Провела ладонью по обивке — тёплая. Ещё хранит его тепло. Она отдёрнула руку, будто обожглась. — Чёрт, чёрт, чёрт... — прошипела она. — Гринграсс, что ты творишь? Он не ушёл. Мысль ударила — и её снова захлестнуло волной. Тёплой. Оглушительной. Она зажмурилась, пытаясь удержать это чувство. Он. Не. Ушёл. Выслушал всё — про Грейнджер, про «грязнокровку», про то, что она продолжает это делать, — и не ушёл. «Какой бред!» Дафна расхохоталась. Смех получился нервным, срывающимся — совершенно не слизеринским. Ноги держали с трудом. Её колотило — то ли от пережитого страха, то ли от эйфории, то ли от всего сразу. Дафна обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Совершенно идиотский. Совершенно неуместный. Она не плакса. Она не ревёт. Гринграссы не плачут. Но глаза предательски защипало. — Нет. Нет-нет-нет, — зашептала она. — Даже не думай. Она зажмурилась изо всех сил, приказывая себе успокоиться. Но перед глазами стояло его лицо. То, как он посмотрел на неё после её признания. Как будто он понял её. Увидел в ней... себя. Вот оно! Она должна его догнать. Сейчас же. Сказать... она не знала, что, но что-то точно сказать. Лицо Дафны озарилось, словно её внезапно осенило. Недолго думая, она выскочила в коридор, напрочь забыв про конспирацию. Плевать. Если её сейчас поймает Филч — пусть. Если её увидят с Гарри Поттером — пусть.

***

Дафна стояла у подножия лестницы и смотрела, как Гарри поднимается всё выше. Только чудом, она не наткнулась на патрулирующих старост по пути. Его фигура уже почти скрылась в полумраке верхнего пролёта. Сердце гулко ударило в рёбра — не размеренно, как обычно, а резко, болезненно, словно пытаясь пробить путь наружу. Она опоздала. Ноги сами понесли её вперёд. Она бежала, не думая о том, как выглядит, не думая о мантии, которая сбилась на плечо. Всё это сейчас не имело значения. — Гарри, подожди! Он остановился. Развернулся. Прислонился плечом к стене — совершенно по-гриффиндорски, небрежно, будто весь мир может подождать, пока он соизволит выслушать. — Дафна? Ты что, с ума сошла? Тебя же могут увидеть! Она замерла на нижней ступени. Воздух в лёгких кончился от бега. В глазах горел огонь. — Я поняла, — вырвалось прежде, чем она успела придумать формулировку получше. Голос прозвучал тихо. Слишком тихо. Но слова упали в пустой коридор, как камни в воду, и она увидела, как он замер — по-настоящему замер, не позой, а всем существом. Она заставила себя подняться на две ступени. Ближе. Достаточно близко, чтобы видеть его глаза за очками. «Не смей отступать. Не сейчас. Ты уже начала». — Я знаю, почему меня так напугала мысль, что ты узнаешь. — Голос всё ещё слушался, и она цеплялась за это, как за единственный якорь. — Не просто узнаешь про Грейнджер. А узнаешь... всё. Увидишь меня такой, какая я есть на самом деле. Третья ступень. Теперь его лицо было прямо перед ней. Ближе, чем обычно. Ближе, чем позволяли все её внутренние правила. — Потому что ты — единственный человек, с которым я могу быть собой. Полностью. Просто собой. Злой, язвительной, иногда смешной. Слова выходили быстрее, чем она успевала их обдумывать. Всё то, что копилось внутри неделями. Месяцами. То, что она никогда не сказала бы ни одной живой душе. Гарри явно был сбит с толку её поведением, но она продолжила. — С тобой я могу бояться за сестру и не бояться в этом признаться. С тобой я могу радоваться глупому Патронусу, как ребёнок. Это... не то же самое, что с Трейси. Понимаешь? Он молчал, и в этом молчании было всё. Он слушал её так, как никто никогда не слушал. Как будто каждое её слово имело вес. «Пожалуйста, — мысленно взмолилась она. — Пожалуйста, пусть этого будет достаточно». Гарри смотрел на неё долго. Слишком долго. Дафна уже приготовилась к тому, что сейчас он кивнёт, развернётся и уйдёт — и это будет правильно, она сказала что хотела, она сделала всё что могла... — Я тоже, — произнёс он тихо. Мир на секунду остановился. — Что? — выдохнула она. Глупо. Она всё расслышала. Но ей нужно было подтверждение, доказательство, что ей не показалось. — Я тоже. С тобой я могу быть собой. Не как с Роном и Гермионой. Они... не понимают меня так, как ты. Она смотрела на него во все глаза. Её пальцы сами собой вцепились в край рукава. Спрятать эмоции. Взять себя в руки. Сейчас это было невозможно, потому что он говорил — он говорил ей — именно те слова, которые она так отчаянно хотела услышать. — Я знаю, — прошептала она. — Я это знаю. Ты не представляешь, как я это знаю! В груди что-то сжималось и разжималось, и это было невыносимо, и прекрасно, и совершенно неправильно для слизеринки, которая привыкла контролировать всё. Она отвела взгляд к факелу на стене. Глаза защипало — не от слёз, нет, она не собиралась плакать. Но что-то очень близкое к этому предательски жгло веки. «Хватит. Возьми себя в руки. Ты ещё не закончила». Она глубоко вздохнула и заставила голос звучать ровно: — В общем, не важно, что я почувствовала. Важно другое. Она поднялась ещё на ступень. Теперь между ними было меньше фута. Она чувствовала тепло, исходящее от него — или ей это только казалось. — Я хочу, чтобы и ты знал: что бы ты ни сделал, что бы ты ни сказал мне о себе, я тоже не уйду. Голос дрогнул на последнем слове. Она не отступила. — Это моё ответное обещание. Мы оба эгоистичные, злые и иногда поступаем ужасно. Но мы не одни. Мы вместе. Договорились? Гарри выглядел полностью ошарашенным, от её слов. Она ждала ответа, и каждая секунда этого ожидания длилась целую вечность. Потом уголки его губ дрогнули — кривоватая улыбка, та самая, которую она видела десятки раз в Выручай-комнате. — Звучит как заклинание. Дафна почувствовала, как напряжение в плечах начинает таять. Медленно. Почти незаметно. Но она почувствовала. — Это и есть заклинание, — кивнула она. — Древняя магия. Самая древняя. Договорились? — Договорились. Он сказал это просто. Без пафоса. Без колебаний. И улыбнулся — по-настоящему. Дафна выдохнула. Длинно, прерывисто, сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, которую несла последние полчаса. Последние недели. Возможно, дольше. «Он остаётся. Он не уйдёт. Мы...» Она тряхнула головой, возвращая привычную маску на место. Почти. — Ну вот и славно, — произнесла она с усмешкой. — Теперь, когда с ритуалом покончено, у меня есть вопрос. Всего один. — Ну? — Ты собираешься рассказать Грейнджер? Улыбка исчезла с его лица. Дафна отметила это почти профессионально — как симптом, как реакцию на раздражитель. Но ей не было всё равно. Совсем. — Правду, — уточнила она, не давая ему уйти в общие фразы. — Обо всём. О том, что ты чувствовал во время того бойкота. О том, что мы... — язык запнулся, — что мы встречаемся в Выручай-комнате. Гарри отвёл взгляд к факелу. Искры падали на каменный пол и гасли. Дафна ждала. Она видела, как тяжело ему отвечать. — Я не знаю, — сказал он наконец. Дафна кивнула. Именно этого она и ожидала. Гриффиндорец до мозга костей — готов идти на василиска с голыми руками, но боится ранить чувства друзей. Это было... предсказуемо. В хорошем смысле. Больше не раздражало. — Тогда у меня есть условие. — Условие? — Когда ты будешь готов рассказать ей — любую часть правды, — я пойду с тобой. Она произнесла это раньше, чем успела испугаться. Раньше, чем инстинкт самосохранения завопил: «Ты в своём уме? Перед Грейнджер? Перед Уизли? Перед всей школой?» Но слова уже прозвучали, и она не собиралась забирать их обратно. Гарри нахмурился. Не понял. — В смысле? Пришлось объяснять: — В прямом. Я не буду прятаться за твоей спиной. Это наша общая тайна. И если наступит момент, когда придётся за неё отвечать, я встану рядом с тобой. — Она помолчала, чувствуя, как внутри просыпается холодная стальная решимость. — Если нас будут ненавидеть, то вместе. Она увидела, как изменилось его лицо. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Удивление. Неверие. Что-то ещё — тёплое, неожиданное, от чего её собственное сердце снова сбилось с ритма. — Ты серьёзно? — Я всегда серьезна, когда говорю о таких вещах. Она встретила его взгляд и не отвела глаз. Ни за что. Он должен был видеть — она не шутит. Она не играет. Она ставит на кон всё, что у неё есть: свою репутацию, своё положение, свой тщательно выстроенный образ. Ради него. — Ты обещал не уходить. Я обещаю не прятаться. Всё по-честному. — Она набрала воздуха в грудь. — Ты сказал, что тебе нужен мой непредвзятый анализ. Помнишь? Ты всё ещё действуешь как неотёсанный гриффиндорец. Тебе нужно быть тоньше. И я... Я могу помочь! Хорошо? Мы же команда. Да? И тогда он улыбнулся. Не кривовато, не насмешливо — удивлённо, тепло и как-то... растерянно. Так как она ещё никогда не видела. — Знаешь, Дафна, иногда ты меня просто пугаешь. — Я в курсе. Это часть моего обаяния. Она позволила себе ухмыльнуться — легко, почти невесомо. Внутри всё пело. Тишина в коридоре стала другой. Не напряжённой — уютной. Такой, какая бывает только в Выручай-комнате, когда они молчат, каждый занят своим, но знают, что другой рядом. — Договорились, — сказал Гарри. — Когда я буду готов — ты пойдёшь со мной. Мы команда. — Договорились. Она поправила мантию, одёрнула рукав, расправила плечи. Контроль возвращался — медленно, по капле. И вместе с ним возвращалось что-то ещё. То, чего она не ожидала. Уверенность. — Ладно. Уже поздно. Ты же не хочешь, чтобы мы снова убегали от Филча. — Ты же только что обещала не прятаться. — Перед Грейнджер — да. Перед Филчем — извини, у меня инстинкт самосохранения ещё работает. Не хочу оттирать потом кубки без магии до конца года. Он фыркнул. Развернулся. И снова начал подниматься. Дафна смотрела ему вслед, всё ещё не веря, что всё закончилось именно так. Что она сказала — всё. Что он услышал. Что он остался. — Дафна, — донеслось из темноты. Она вздрогнула. — Что? — Спасибо. За правду. Это очень важно для меня. Она усмехнулась — криво, но искренне. — Это было ужасно. — Знаю. Поэтому и спасибо. Он исчез в темноте. Шаги стихли. Дафна осталась одна на лестнице, прижимая ладонь к горящей щеке. Сердце колотилось. — Ну и вечер, — прошептала она в пустоту. А потом развернулась на носках и пошла в подземелья. С новым обещанием, которое грело изнутри лучше любого согревающего заклинания. Ей срочно нужно было кое-что сделать.