Прежде всего Поттер

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нём обретши навсегда, Скажу про всё, что видел в этой чаще. Не помню сам, как я вошёл туда, Настолько сон меня опутал ложью, Когда я сбился с верного следа. — Данте Алигьери, «Божественная комедия. Ад», Песнь первая Наше время. Атриум Министерства магии. Восьмой уровень. Деметра стояла в центре зала, окружённая тремя десятками бойцов, и смотрела на ряды погасших каминов. За спиной её подрывники ставили последние печати на взрыв-камнях. — Деметра. — К ней подошёл один из командиров групп. — Зал чист. Камины заблокированы, — доложил он, но тут же осёкся под её взглядом. — Почти... Магистральные линии перекрыты, но с резервной возникла заминка. Контур пошёл вразнос, — он кивнул в сторону дальнего камина, где, ругаясь сквозь зубы, колдовал над мерцающим порталом один из её техников. Воздух там потрескивал, а каменная кладка вокруг пошла мелкими трещинами, из которых сочился болезненно-жёлтый свет. Пахло гарью. — Защита старая. Нужно время. Деметра смотрела на эту единственную нить, связывающую их захваченный зал с внешним миром. Это нервировало. Если они не успеют стабилизировать контур, сюда могут хлынуть авроры из Франции, Америки, Австралии — откуда угодно. — Доложи потери. — Трое убиты. Семеро ранены. Охрана каминов оказалась серьёзнее, чем мы ожидали, — в основном ветераны. Но мы справились. Пленных двадцать человек, из них гражданских четверо. Что с ними делать? — Гражданских — запереть в диспетчерской, выставить охрану. Служащих Министерства — туда же. Авроров и охранников — связать, разоружить, держать отдельно. Без нужды не убивать. — Деметра обвела взглядом пленных. Вид запуганных клерков, жмущихся к стенам, заставил её поморщиться. — Они ещё пригодятся. Мёртвые не могут свидетельствовать перед Визенгамотом. Командир кивнул и отошёл, отдавая распоряжения. Деметра проводила его взглядом и снова повернулась к каминам. Они были красивы. Даже сейчас, погасшие и молчаливые, они сохраняли остатки былого величия. Резные порталы, инкрустированные перламутром и серебром. Изразцы ручной работы, изображающие сцены из истории магии. Таблички с названиями городов — Дублин, Париж, Рим, Стамбул, Каир. Мир, сжатый до размеров зала. Мир, который можно было пересечь за секунду. Её взгляд упал на резную табличку «Каир». Позолота облупилась. Она вспомнила, как в одиннадцать лет стояла здесь, прижимая к груди дешёвый чемодан матери — тот самый, с оторванной ручкой, перевязанной бечёвкой, — и со смесью ужаса и восторга смотрела на этот портал в другую жизнь. Тогда она ещё думала, что магия — это что-то чистое и справедливое. Но иллюзии развеялись. Через косые взгляды чистокровных однокурсников, через бессонные ночи над учебниками, через смерти близких. Она поняла: мир устроен несправедливо, и единственный способ что-то изменить — взять власть над магией в свои руки. Поттер понял это раньше. Поттер понял это лучше всех. Ему пришлось. И когда он пришёл к ней — тогда ещё не Тёмный Лорд, а просто загнанный в угол беглец из Азкабана, — она поверила ему сразу. Потому что в его глазах горел тот же огонь, что и в её собственных. Пламя, которое не гасится ни поражениями, ни годами, ни здравым смыслом. — Деметра! — К ней подбежал один из минёров, молодой парень с испачканным сажей лицом. — Взрывчатка установлена. Двадцать четыре заряда по периметру, плюс резервный контур под полом. Если рванёт — зала не будет. Вообще. — Отлично. Активатор? Парень протянул ей небольшой артефакт — диск из тёмного металла с руной в центре, пульсирующей алым. Простое устройство: повернуть по часовой — и заряды сдетонируют. Повернуть против часовой — обезвредить. — Дистанционный или контактный? — Контактный. Никаких дистанционных чар — их могут перехватить, заглушить или перенаправить. Только прямое воздействие. Если дойдёт до штурма — просто поверните руну. Деметра осторожно убрала диск в карман мантии. Она чувствовала запертую в нём мощь двадцати четырёх взрывных рун, готовых стереть с лица земли и этот зал, и всех, кто в нём находится. В том числе — её саму. — Молодец. Продолжай наблюдение. Парень кивнул и убежал обратно к своим. Она снова оглядела зал. Её бойцы уже заканчивали зачистку: пленных уводили в диспетчерскую, убитых убирали. Кто-то из её людей — кажется, молоденькая ведьма с серьгой в носу — уже развешивала их знамёна, хотя основная битва ещё даже не началась. Чёрное с серебром. Змея, пожирающая хвост. А в центре круга — руна Перт. Или просто буква «П». Она помнила, как он рисовал этот символ на клочке пергамента в заброшенном доме, где они втроём прятались от авроров. «Перт, — сказал тогда Поттер. — Тайна. Возвращение. Перемены. И просто буква "П"». Она всегда знала, что он сентиментальнее, чем хочет казаться. Теперь этот символ висел над захваченным Атриумом. Его знамёна. Их знамёна. Знамёна Флегетона.

***

Апрель 1994 года. Гриффиндорская гостиная гудела ровным, уютным гулом. Окна были распахнуты, снаружи доносились крики последних полуночников, которых Филч ещё не загнал в замок. Гарри сидел за столом у камина, подперев голову рукой, и безучастно смотрел, как Рон с Симусом режутся в плюй-камни. Фигурки с азартным треском плевались друг в друга чернилами, Симус чертыхался, Рон победно ухмылялся, а Невилл давал непрошеные советы, от которых обоим игрокам становилось только хуже. И всё же что-то было не так. Он не мог понять, что именно. Просто где-то на краю сознания скреблось смутное беспокойство. Может, дело было в шраме, который слегка покалывало с утра. А может, в том, что совы сегодня прилетели с опозданием, и «Ежедневный пророк» так и не доставили. Мелочь, но всё же. — Гарри? — Гермиона опустилась на стул рядом с ним. В руках у неё была стопка книг высотой с хорошую башню. — Ты какой-то... потерянный. Всё в порядке? — Нормально. — Он пожал плечами. — Просто устал. — Ты всегда говоришь «нормально», когда не хочешь говорить. Опять твои ночные тренировки по ЗОТИ? Знаешь, мы могли бы вместе... Вместе. Гарри представил, как они входят в Выручай-комнату. Рон шёл первым и о чём-то увлечённо болтал, за ним Гермиона со стопкой заранее подготовленных книг. Дафна, как всегда уже ждавшая его появления, оборачивается от окна с лёгкой улыбкой, которая тут же меркнет при виде тех, с кем он пришёл. Тишина. Гермиона смотрит на Дафну. Дафна смотрит на Гермиону. — Так вот куда ты ходишь по ночам, — тихо говорит Гермиона. Голос у неё странный — почти спокойный. Но Гарри слишком хорошо её знает. Чем спокойнее Гермиона, тем хуже. — Я не... — начинает он, но Дафна перебивает. — Бесполезно, Гарри. Она всё равно не поверит. — А ты вообще помолчи, Гринграсс! — роняет Гермиона. Дафна поднимает бровь в таком уже давно привычном жесте. На этот раз он не предвещает ничего хорошего. — Отличный аргумент, Грейнджер. — усмехается она. — В твоём стиле. Прямо чувствуется магловская начальная школа. Гермиона слышит это, и её лицо краснеет. Рон стоит столбом. Он явно не знает, на кого злиться. Поэтому злится на всех сразу. Это у него хорошо получается. — Гарри, можно тебя на секунду? — Гермиона берёт его за локоть и отводит в сторону. Голос у неё всё ещё спокойный, но пальцы сжимают локоть сильнее, чем следовало бы. — Что происходит? Что ОНА здесь делает?! Он виновато потирает затылок. — Мы просто... ну, учимся вместе. Ну, знаешь... иногда общаемся. — Общаемся. — Она повторяет это слово так, будто в нём был глубоко потаённый двойной смысл. — Ты с ней общаешься. — Да, общаемся. — кивает Гарри. — Дафна моя подруга, как и ты. — Ты серьёзно?! Она же... — Гермиона осекается. По лицу пробегает тень. — Ладно. Не важно. Просто... — Она замолкает. Смотрит на него, и в глазах появляется что-то новое. Будто он — самое большое разочарование в её жизни. — Ты сказал «общаемся». Как будто это что-то объясняет. Как будто это нормально! — А в чём проблема? — начинает закипать Гарри. — Почему ты считаешь, что я не могу иметь других друзей? Это моё право — выбирать, с кем общаться. — Я не против того, что у тебя есть другие друзья, Гарри. Я против неё! Я знаю, какая она на самом деле. Она манипулирует тобой. Неужели ты этого не видишь? Неужели ты мне не доверяешь?! — Да брось, Гермиона. Конечно, я тебе доверяю, — говорит он. Получается неубедительно. Гермиона отпускает его локоть. На её лице слёзы. — Нет. Я всё поняла. Мы уже говорили об этом. Но, видимо, моё мнение для тебя не так ценно, как её. Гарри хочет ещё что-то сказать, но она поворачивается и выходит. Рон плетётся за ней, бросив на Гарри взгляд, который означает «потом поговорим». И этот разговор вряд ли будет приятным. Конец. Вот так он это себе представлял. Может, всё было бы иначе. Но проверять не хотелось. Врать про тренировки оказалось меньшим из зол. — Может, потому что это правда нормально? — Он чуть улыбнулся. — Никто не пытался меня убить уже... сколько? Месяц? Два? — Три, — уточнила она. — Дементоры на квиддиче, помнишь? — А, точно. Я уже и забыл про Малфоя. Гермиона закатила глаза, но уголки губ дрогнули. Она положила книги на стол — с таким грохотом, будто уронила мешок с кирпичами. Гарри проводил взглядом очередную струйку чернил, которую Рон метко запустил в лоб Невилла. Нет, определённо, сегодня что-то не так, если даже это не могло его развеселить. Он перевёл взгляд на Гермиону и кивнул на стопку книг. — «Магические прецеденты по делам полуразумных существ». Это ты так отдыхаешь перед сном? — Это всё — по магическому праву, — пояснила она. — Я подумала... ну, раз слушание по Клювокрылу через неделю, может, найдётся какой-нибудь прецедент. Что-нибудь, что поможет Хагриду. Гарри нахмурился. Клювокрыл. О гиппогрифе он почти забыл за всеми волнениями последних месяцев. — Ты читаешь книги по праву ради гиппогрифа? — Ради справедливости, — поправила она. — И ради Хагрида. Он места себе не находит. Ты бы его видел сегодня. В груди шевельнулось уже привычное чувство вины. Хагрид места себе не находит, а он? Он торчит в Выручай-комнате с девушкой, которую его лучшие друзья на дух не переносят. И что самое паршивое — он, кажется, ни капли об этом не жалел. У Рона была семья. У Гермионы — родители. А у него — зелёная вспышка в ночи и дом, где его терпели. А теперь была Дафна. И эти ночные часы — разговоры, споры, молчание — это было его. Только его. Никто бы не понял. — Слушай, — сказал он вдруг, — а что вообще слышно из Министерства? Ну, про Петтигрю. Когда суд? — Ничего. «Пророк» сегодня не пришёл. Папа Рона, наверное, знает — он же в Министерстве работает. — Странно, что «Пророк» не пришёл. — Ты думаешь, Министерство что-то скрывает? — внимательно посмотрела на него Гермиона. — Может быть... — Он отвёл взгляд. — Вообще-то это... не лишено логики, — признала Гермиона. — Но у нас нет доказательств. А без доказательств любое обвинение — это клевета. — Она пролистала книгу до нужной страницы и зачитала: — Статья три-восемь-четыре уложения о магическом правосудии: «Обвинение без улик преследуется как попытка подрыва репутации должностного лица». — У нас никогда нет доказательств. — закатил глаза Гарри. — Поэтому нам вечно никто не верит, пока не становится слишком поздно. — Гарри! — Что? Это правда. В этот момент Рон издал победный вопль. Судя по тому, что Симус был перемазан чернилами с ног до головы, а фигурки на доске замерли в позах полной капитуляции, партия закончилась. — И это, дамы и господа, называется «тотальное уничтожение»! — Рон развернулся на стуле. — О, Гермиона, ты пришла. Глянь, я его всухую. — Вижу, — сухо сказала она. — Особенно впечатляет, что ты умудрился забрызгать и Невилла, который вообще не играл. Невилл и правда сидел с чернильным пятном на лбу, похожий на единорога, которому нарисовали лишнюю пару ног. — Я ничего не делал, — сообщил он. — Просто сидел. — Это мой фирменный приём, — гордо сказал Рон. — «Поразить случайную цель». Враг не ожидает. — Твой враг — это я! — возмутился Симус, пытаясь оттереть мантию. — И я тоже не ожидал, если честно! Все рассмеялись. Даже Гарри почувствовал, как беспокойство немного отступает. Может, и правда ничего не случилось. Может, просто усталость. Гермиона, видимо, решив, что лучшая помощь сейчас — это отвлечение, наклонилась и прошептала ему на ухо: — Джинни опять смотрит на тебя. По-моему, это уже третья попытка за вечер. Может, пойдёшь, поговоришь с ней? Это явно лучше, чем сидеть и гипнотизировать камин. Он перевёл взгляд в ту сторону, где сидела Джинни. Она покраснела и смущённо отвела взгляд. Гарри поспешно сделал вид, что закашлялся. Он почувствовал, как уголки губ предательски ползут вверх, и прикрыл рот ладонью. На днях Дафна передразнила этот самый взгляд Джинни. И до того у неё получилось похоже, что он чуть не удавился тогда со смеху. — Что смешного? — заметила его состояние Гермиона. — Да так... просто вспомнил одну шутку. Гермиона хотела что-то ответить, но её прервал подошедший к ним Рон. — Кстати, о новостях, — он пересел ближе и понизил голос: — Близнецы сказали, что сегодня вечером ждут какой-то важной совы из Министерства. Якобы что-то грядёт. — Близнецы всегда говорят, что что-то грядёт, — отмахнулась Гермиона. — В прошлый раз «грядущим» оказалась партия навозных бомб из Хогсмида. — Ну, навозные бомбы — это тоже важно, — заметил Рон. — В стратегическом смысле. В смысле «закидать Снейпа навозными бомбами». Они, кажется, даже карту рисовали. Гарри не слушал. Он смотрел в окно. Солнце уже село, и Чёрное озеро стало по-настоящему чёрным. Где-то там, за горами и лесами, прятался Блэк. Где-то в Лондоне сидел в камере Петтигрю. Где-то в Министерстве люди принимали решения, которые могли изменить всё. Он вдруг подумал: а что, если Петтигрю заговорит? Что, если он расскажет правду? Тогда Блэка оправдают. Тогда у него будет... семья? Крёстный — это почти семья. Он сможет жить с ним, а не с Дурслями. У него будет дом. Настоящий дом. От этой мысли в груди что-то тоскливо сжалось. Мечта была такая яркая и такая хрупкая, что он боялся даже думать о ней слишком громко. Вдруг спугнёт. — Гарри! — Голос Гермионы вырвал его из размышлений. — Ты опять завис. — Задумался, — поправил он. — О чём? — О Блэке. И о Петтигрю. Как думаете, что с ним будет? Ну, с Петтигрю. Его посадят в Азкабан? — Надеюсь, что посадят, — сказал Рон мрачно. — Надеюсь, его посадят в самую глубокую, самую тёмную камеру. Туда, куда даже дементоры боятся летать. — Дементоры ничего не боятся, — заметила Гермиона. — Значит, специально для Петтигрю научатся. — Рон, — она вздохнула, — я понимаю твои чувства, но... — Никаких «но»! Он убил двенадцать маглов, Гермиона! Он предал родителей Гарри! Он подставил Блэка! Если Петтигрю не получит по заслугам, я... я не знаю, что сделаю. — Он получит, — тихо сказал Гарри. — Дамблдор обещал, что суд будет. Что Петтигрю ответит за всё. Повисла тишина. В другом конце гостиной кто-то включил волшебное радио — зазвучала тихая, тягучая мелодия. Невилл, пытаясь оттереть чернила с лица, размазал их ещё больше и стал похож на далматинца. Джинни, сидевшая с книгой у окна, подняла голову и посмотрела на них — кажется, она слышала разговор. — Ладно, — сказала Гермиона, — давайте не будем нагнетать... Она не договорила. Полная Дама открыла проход, и внутрь шагнула профессор Макгонагалл. В гостиной мгновенно стихли все разговоры. Радио щёлкнуло и замолчало. Макгонагалл обвела помещение взглядом. Вид у неё был непривычный — не просто строгий, а какой-то... напряжённый. — Поттер, — сказала она. Её голос прозвучал глухо, без обычных стальных ноток. Без приставки «мистер». — Пройдите со мной. Директор хочет вас видеть. Немедленно. Гарри медленно поднялся. Сердце пропустило удар. — Что-то случилось, профессор? — Узнаете у директора. — Она развернулась, ожидая его. Рон и Гермиона нервно переглянулись. Даже они поняли, что что-то не так. — Я... — Гарри обернулся к друзьям. — Я скоро. — Мы будем ждать, — твёрдо сказала Гермиона. — Обязательно, — подтвердил Рон. — Никуда не уйдём. Гарри кивнул и пошёл за Макгонагалл. Дверь за ним закрылась. Коридор тонул в полумраке, и шаги Макгонагалл гулко отдавались от каменных стен. Гарри шагал следом, чувствуя, как беспокойство, скребшееся где-то на краю сознания весь день, вдруг обретает форму. Что-то явно случилось. Что-то плохое.

***

Подземный коридор Министерства Магии. Десятый уровень. На десятом уровне Министерства никогда не было по-настоящему тихо. Где-то капала вода — столетиями, по капле, вытачивая в камне углубления. Где-то гудела старая магия, от которой чешутся зубы. Здесь не было окон — только каменные стены и холод, пробирающий до костей. Камера номер семь находилась в конце коридора. Тяжёлая дубовая дверь была зачарована против трансгрессии и взлома. Двое авроров дежурили у входа. Питер Петтигрю сидел на каменной скамье, прикованный к стене тяжёлыми кандалами особого режима, блокирующими магию. После побега Сириуса Блэка Министерство не могло допустить той же ошибки. Он осунулся ещё сильнее, чем в день ареста. Глаза ввалились, редкие волосы слиплись в сальные пряди. Он дрожал — то ли от холода, то ли от страха, то ли от осознания того, что его ждало. Суд был назначен через неделю. Дело Петтигрю стало самым громким за последние двенадцать лет. Живой Пожиратель Смерти, считавшийся погибшим. Предатель, сдавший Поттеров. Убийца двенадцати маглов. Шпион, годами притворявшийся домашним питомцем. Петтигрю знал, что приговор предрешён. Пожизненное в Азкабане — если повезёт. Поцелуй дементора — если Министр решит проявить «милосердие». В любом случае пощады не будет. Внезапно в коридоре послышались тяжёлые, размеренные шаги. Петтигрю ещё сильнее вжался в угол, когда они остановились рядом. В камеру вошли двое. Первый — высокий, грузный, в дорогой мантии с министерской брошью — Корнелиус Фадж собственной персоной. Второй — худой, с бегающими глазками — неизвестный ему аврор. Фадж стоял посреди камеры, брезгливо поджав губы и всем своим видом показывая, что предпочёл бы находиться где угодно, но только не здесь. — Оставьте нас, — бросил он двум аврорам у входа. Дверь захлопнулась. В камере повисла тишина. Петтигрю смотрел на Фаджа снизу вверх. Он понимал — это был его шанс. Возможно, последний. — Министр... — прошелестел Питер. — Я... я могу быть полезен. Я знаю многое. Я знаю о Пожирателях, о тех, кто скрылся, о том, где искать... — Поздно, Петтигрю. — Фадж говорил спокойно, почти лениво. — Суд через пару дней. Приговор известен заранее. Визенгамот единогласен. — Но я могу дать показания! Я могу назвать имена! Малфой, Крэбб, Гойл, Нотт — они все были там, все! Я могу... — Малфой, — перебил Фадж, — известный благотворитель. Крэбб и Гойл — столпы общества. Нотт, насколько мне известно, недавно внёс щедрое пожертвование на ремонт Атриума. А ты, Петтигрю, — грязный предатель, который сдал лучших друзей и прятался в облике крысы двенадцать лет. Думаешь, сможешь оболгать честных людей в суде? Петтигрю задрожал сильнее. Он открыл рот, но не издал ни звука. — Впрочем, — Фадж поправил мантию, — до суда ты не доживёшь. Он уставился на Министра расширенными в ужасе глазами. — Что? — Видишь ли, Питер. Твоё появление создало... проблемы. Дамблдор уже задаёт вопросы. Требует протоколы. — Фадж поморщился. — Это вопрос стабильности, Петтигрю. Знаешь, сколько сил я потратил, чтобы убедить народ, что после смерти Поттеров можно спать спокойно? — Я не расскажу! — взвизгнул Петтигрю. — Я ничего не расскажу! Клянусь! Я исчезну, я... — Ты исчезнешь. Это точно... — Он поджал губы. — Есть одно заклинание — Cordis Paralyxis. Удобная вещь. Сердце просто останавливается. Магический след настолько слаб, что его невозможно обнаружить, если не искать специально. В магловском мире от такого умирают каждый день, и никто не ищет волшебника с палочкой. Он повернулся к помощнику. — Давай, Долиш. Долиш протяжно вздохнул и направил палочку прямиком Петтигрю в грудь. Питер слышал, как тот начинает медленно произносить заклинание. Увидел, как дрогнула рука аврора. «Бежать. Надо бежать. Обернуться крысой, просочиться в щель...» — но мысль оборвалась. Кандалы холодили запястья. Бежать было некуда. Бежать было нельзя. Вся его жизнь, всё его бесконечное бегство спрессовалось в эту секунду. Внутри что-то надломилось. И он наконец решился. Впервые и в последний раз — не бежать хотя бы от себя. Прожить этот миг честно. «Я не хочу умирать. Мерлин, как же я не хочу умирать». Мысль была простая, животная, знакомая — с этой мыслью он прожил всю жизнь. Движимый ею, он предал Джеймса. Ради неё прятался в канализации и спал в норе. Ради неё стал домашним зверьком, забыл, каково это — ходить на двух ногах. Он зажмурился — и вдруг увидел перед собой лицо Сириуса. «Пит, старина, ты опять за своё! Выше нос, никто тебя не обидит, пока мы рядом!» Ухмылка, от которой всегда становилось легче и больнее одновременно. «Легко тебе было, Бродяга. Ты никогда не знал, как это — просыпаться в холодном поту от каждого шороха...» Воздух загустел, на кончике палочки начало разгораться тусклое красное пламя. А потом образ Сириуса исчез. Перед ним возникло лицо Джеймса. Очки съехали на нос. Прядь волос упала на лоб. «Ты справишься, Пит. Я знаю». По щекам потекли слёзы. Он уже и забыл, каково это — плакать не от страха. Он зажмурился сильнее, до цветных кругов перед глазами. Но Джеймс не уходил. Стоял и смотрел. Как тогда, когда давал ему адрес в Годриковой впадине. Питер вдруг понял: он так и не выбросил эту записку. Она до сих пор лежала в его старом кошельке, который он спрятал в норе под половицей. «Ты знал, что я трус. Знал — и всё равно доверил мне свою жизнь». Лили... Он вдруг снова мысленно очутился в Годриковой впадине. Пахло печеньем. Лили улыбалась. «Пит, не стесняйся, бери, они с шоколадом». Он тогда съел три штуки. И ещё три спрятал в карман. Она заметила — он точно помнил, что заметила, — но ничего не сказала. «Ну зачем ты была так добра? Зачем?» — Он громко всхлипнул. Ты стояла перед ним... этим проклятым Тёмным Лордом. Ты закрыла Гарри собой... Я слышал взрыв... Гарри... «Он вылитый Джеймс... Я смотрел, как он растёт. Каждую ночь думал... Завтра точно всё расскажу. Завтра пойду к Дамблдору». «Завтра» не наступило. «Двенадцать человек... Я даже не помню их лиц. Я не смотрел. Я никогда не умел смотреть в глаза». Он слышал их смех... они звали... Обещали, что не начнут веселье без него... «Мерлин. Конец». «Простите меня. Простите...» Петтигрю поднял голову. Посмотрел прямо в глаза Долишу — и в его собственном взгляде больше не было ни страха, ни мольбы. Он смотрел на него — и не отводил глаз. — Скорее, — бросил Фадж. — Cordis Paralyxis! Красная вспышка озарила камеру. Пламя на кончике палочки сорвалось и впиталось в грудь Петтигрю. «Гарри... У него глаза Лили. В них никогда не было страха. Он не боялся. Как и она... Он справится. Он точно справится». Тело Петтигрю выгнулось дугой, и он рухнул на пол. Его лицо застыло — мокрое от слёз, искажённое болью, но в нём, вопреки всему, читалось что-то похожее на покой. Фадж подошёл ближе. Носком ботинка перевернул тело. — Хорошо. Теперь — официальная версия. Петтигрю совершил самоубийство, чтобы избежать Поцелуя. Использовал неизвестные тёмные чары, которые остановили ему сердце. Долиш растерянно посмотрел на кандалы, блокирующие магию. — Но, Министр... он прикован. Кандалы на месте. Фадж раздражённо цокнул языком. — Произошёл спонтанный выброс тёмной магии, — небрежно бросил он, взмахом палочки оплавляя кандалы. — Скажешь, что артефакт дал сбой. В Министерстве половина артефактов даёт сбой, никто не удивится. Пройдёт как внутренний резерв, который он скрывал на чёрный день. Трагическая случайность. Найди того, кто подтвердит, что заклинание такой силы могло расплавить кандалы. Вскрытие проведёт мой человек, он подтвердит эту версию. — А те, что были у двери? — Думаешь, я бы позволил нелояльным аврорам охранять Петтигрю? Проследи, чтобы тело убрали. Без лишнего шума. И, Долиш... — Да, Министр? — Я надеюсь, мне не нужно объяснять, что любая утечка поставит крест не только на моей карьере, но и на вашей. И на пенсии вашей матери, если уж на то пошло. — Понял, Министр. — Долиш поклонился. Фадж развернулся и вышел в коридор. Шаги его затихли вдали. Долиш ещё секунду смотрел на тело Петтигрю, потом брезгливо поморщился и тоже покинул камеру. Дверь захлопнулась. Воцарилась тишина. Только факел на стене потрескивал, отбрасывая на каменный пол дрожащий свет. Мёртвый Петтигрю лежал на боку, поджав колени к груди — почти как спал когда-то, свернувшись в своей крысиной шкуре. Но теперь он казался почти спокойным. Вечером того же дня Дамблдор получил короткую записку из Министерства. «Питер Петтигрю мёртв. Суд отменён. Дело закрыто». Он перечитал записку трижды. Фоукс тихо курлыкал на жёрдочке.

***

Кабинет директора встретил Гарри знакомым запахом. Лимонные дольки, книжная пыль. Фоукс сидел на насесте у окна, полуприкрыв глаза. Дамблдор стоял спиной к двери и смотрел в окно. За стеклом сгущались сумерки. — Профессор? Вы хотели меня видеть. — Да, Гарри. Проходи. Присядь. — Дамблдор не обернулся. Гарри опустился в кресло. На столе, среди серебристых приборов, лежал сложенный лист пергамента с министерской печатью. Директор всё не оборачивался, и это молчание начинало давить. Что-то было не так. Он вдруг понял, что боится услышать то, ради чего его позвали. — Профессор? Дамблдор наконец повернулся. Лицо его было спокойно, но глаза — глаза смотрели иначе, чем обычно. Без привычного огонька. — Питер Петтигрю мёртв, Гарри. Гарри продолжал сидеть. Слова дошли до него не сразу. — В смысле? Как... мёртв? А как же суд? Вы сказали, будет суд. Что он ответит за всё. — Я надеялся на это. — Надеялись? — Гарри почувствовал, как внутри что-то обрывается. — Вы сказали — будет. Не «возможно». Не «я надеюсь». Вы обещали! Дамблдор снял очки и принялся протирать их краем мантии. — Я знаю, Гарри. Гарри на секунду растерялся. Он ждал оправданий, объяснений, очередной притчи — но не этого. «Я знаю» — и всё. — Официальная версия Министерства — спонтанный выброс тёмной магии. От отчаяния. — От отчаяния? — Гарри недоверчиво усмехнулся. — Такие, как Петтигрю, не убивают себя. Вы же знаете! — Ты прав. — Дамблдор наконец сел напротив. — Обстоятельства смерти вызывают большие сомнения. В моём возрасте начинаешь с подозрением относиться к подобным совпадениям. Гарри сжал кулаки. Он смотрел на директора. В голове стучала одна мысль: «Я же не стал убивать его. Хотел, чтобы всё было по-честному. Чтобы был суд. Чтобы Сириуса оправдали. Но этот выбор ничего не изменил». — Это из-за Сириуса, — сказал Гарри. Голос дрожал. — Не только, — тихо заметил Дамблдор. — Боюсь, Петтигрю знал множество вещей, которые некоторым людям хотелось бы сохранить в тайне. — Каким ещё людям? Тем, кто был с Волдемортом? Тем, кто сейчас в Министерстве? — Разным, Гарри. Некоторые люди предпочитают, чтобы об их прошлом не вспоминали. — Но это же ложь! — вскочил Гарри. — Есть наши показания. Мы все слышали, как Петтигрю признался! Там был этот аврор. Профессор МакГонагалл. Снейп! — Это всё наши люди, Гарри. — покачал головой Дамблдор. — Их свидетельства могут счесть... политически мотивированными. Для Фаджа это не вопрос правосудия. Это вопрос репутации. Я работаю над тем, чтобы правда о смерти Петтигрю и роли Сириуса в конце концов вышла на свет. — Но вы же знаете, кто это сделал! Вы же всё понимаете! Вы же Дамблдор! Почему вы просто не пойдёте в Министерство и не расскажете?! — Видишь ли, Гарри. Правда похожа на феникса. Иногда она должна сгореть дотла, чтобы возродиться из пепла. Но если ты попытаешься спасти её от огня — она так и останется грудой тлеющих перьев. Гарри слушал этот плавный, хорошо поставленный голос. И еле сдерживался от того, чтобы разнести кабинет. Опять. Опять загадки, притчи, афоризмы — вместо простого человеческого ответа. Вместо плана. Вместо: «Я пойду и снесу там всё к чёртовой матери». — Вы говорите загадками, — выдохнул Гарри. — Я хочу сказать, Гарри, что одной правды иногда недостаточно. Порой для победы нужно не сражение. А умение дождаться. Спешка может только ещё больше навредить. Гарри молчал. В груди разрасталась пустота. Он смотрел на Дамблдора и вдруг почувствовал, как внутри что-то лопается. — Вы знали... вы знали, что так будет! Вы всегда знаете! И просто смотрите! Как с Сириусом тогда, как с Петтигрю сейчас... Почему вы никогда ничего не делаете?! — Гарри... — начал он. — Нет! — Гарри отшатнулся. — Петтигрю убили. А вы просто сидите здесь и смотрите, как это происходит. Что ещё должно случиться, чтобы вы начали действовать? Дамблдор устало прикрыл глаза. Несколько секунд он молчал, и Гарри уже решил, что сейчас снова прозвучит очередная бесполезная мудрость. Дамблдор медленно положил руки на подлокотники. Гарри невольно посмотрел на них. Это были руки старика. Кожа в пигментных пятнах. Узловатые суставы. Синие жилы под тонкой, почти прозрачной кожей. А потом он переплёл пальцы. В его глазах мелькнула стальная уверенность. И Гарри вдруг осознал: Дамблдор мог бы смести пол-Министерства, если бы захотел. Но он не хотел. В этом-то и было всё дело. — Увы, Гарри, когда у человека есть репутация, способная сокрушить правительство одним неверным шагом, сами эти шаги приходится отмерять с особой тщательностью. Это вопрос стабильности. — Тогда отпустите меня в Министерство. — Гарри сам не ожидал, что скажет это. — Я Мальчик-Который-Выжил, так? Вот и пусть попробуют заткнуть меня. Пусть попробуют объяснить, почему свидетель, которого я лично сдал аврорам, вдруг «убил себя от отчаяния». Я скажу им в лицо, что Петтигрю убили. Пусть меня вышвырнут. Пусть запрут. Мне не привыкать. — И что, по-твоему, произойдёт дальше? — покачал головой Дамблдор. Гарри не ответил. Он знал ответ: ничего. Его просто вышвырнут. А «Ежедневный пророк» напишет, что Мальчик-Который-Выжил переутомился и снова всё выдумал. — А Сириус? Он что, должен сидеть в норе и ждать? Годами? Всю жизнь? — Сириус ждал двенадцать лет. Я понимаю, что каждая дополнительная неделя кажется тебе невыносимой. Но иногда поспешность приводит только к тому, что ждать приходится ещё дольше. Фоукс издал низкую, мелодичную трель. Гарри стоял посреди кабинета и чувствовал, как внутри борется желание закричать — и понимание, что кричать бессмысленно. Дамблдор не скажет больше. Никогда не скажет больше, чем считает нужным. — Я хочу увидеть Сириуса, — тихо произнёс Гарри. — Ты увидишь его. — Когда? — Как только позволят обстоятельства. Гарри горько усмехнулся: — И когда они позволят? — Вот это, мой мальчик, я и сам хотел бы знать. Гарри стоял ещё несколько секунд, глядя на старого волшебника, прежде чем развернулся и пошёл к выходу. Дверь закрылась за ним. Горгулья на входе скалилась, и впервые её оскал показался Гарри не грозным, а жалким — как и все попытки директора что-то изменить. Коридор восьмого этажа тонул в полумраке. «Питер Петтигрю мёртв». Он попробовал эти слова на вкус. Повторил про себя — медленно, по слогам, будто надеялся, что во второй раз они прозвучат иначе. Петтигрю был трусом. Даже не как Малфой — Малфой хотя бы верит во всю эту чистокровную чушь. А Петтигрю просто боялся. Всегда. Вся его жизнь была страхом, и страх в конце концов его и убил. Страх, что он заговорит. Гарри медленно пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от камня. Он не знал, куда идёт. Просто не мог стоять на месте. Перед глазами встало лицо Дамблдора — усталое, с потухшим огоньком в глазах. «Порой для победы нужно не сражение. А умение дождаться». Красивые слова. Всегда красивые слова. А потом ты сидишь и ждёшь, пока Министерство убьёт единственного свидетеля. Он вдруг поймал себя на мысли, от которой стало стыдно и горько: А что, если Дамблдор просто... устал? Что, если он больше не может? Или не хочет? И что теперь? Ждать. Опять ждать. Сначала ждать, пока Петтигрю осудят. Ждать, пока Блэка оправдают. Потом ждать, пока Дамблдор «сможет что-то сделать». А пока — сидеть в Хогвартсе, делать вид, что ничего не происходит, и надеяться, что Министерство не найдёт Сириуса раньше. Он остановился у окна, из которого открывался вид на Запретный лес. Где-то там, за горами, прятался Блэк. Спал в пещерах. Ел крыс. Ждал. Всегда ждал. Гарри думал о том, как однажды проснётся и не услышит храпа Дурслей за стеной. Как не нужно будет врать, что всё в порядке. Как у него будет дом. Настоящий дом. Теперь этого, возможно, не будет никогда. — Я не хочу ждать, — сказал он тихо. Слова упали в тишину.

***

— Мёртв? — переспросил Рон. — То есть... совсем мёртв? Его что, дементоры?.. — Нет. — Гарри покачал головой. — Дамблдор сказал — спонтанный выброс тёмной магии. От отчаяния. — От отчаяния? — Рон нахмурился. — Петтигрю? Да он же всю жизнь только и делал, что спасал свою шкуру. С чего бы ему вдруг... — Он замялся. — Ну... может, совесть замучила? Всё-таки двенадцать маглов... и родители твои... Гарри не ответил. Он смотрел в пол. Гермиона уже листала учебник по магическому праву. — Но Дамблдор может настоять на проведении расследования! — произнесла она. — Должны же быть какие-то протоколы... — Гермиона, — сухо перебил её Гарри. — Дело уже закрыли. — Как... закрыли? — Она замерла. — Они не могут просто закрыть дело об убийстве двенадцати маглов и... и... есть же улики, есть же ключевой свидетель! Это... это незаконно! Дамблдор наверняка что-то предпримет. Он всегда... — Он сказал — ждать. Что сейчас ничего нельзя сделать. Что Министерство не хочет признавать ошибку. Что нужно набраться терпения. — Ну вот! — Рон заметно оживился. — Это же отличные новости! В смысле... не то чтобы отличные, но... Если Дамблдор сказал ждать, значит, у него есть план! Он же всегда... — Нет у него плана, Рон. — отрезал Гарри. — В смысле — нет? — В прямом. — Гарри чувствовал, как внутри снова закипает то самое чувство, что кипело в кабинете директора. — Я спросил его: «Когда?» Знаете, что он ответил? «Я и сам хотел бы это знать». Повисла тишина. Рон переглянулся с Гермионой. — Но... он же Дамблдор, — сказал Рон неуверенно. — Он... — Я знаю, кто он. — Гарри потёр шрам. — Я только что просидел в его кабинете полчаса, глядя, как он подбирает слова. Он не знает, что делать. А мне говорит «жди». Как Сириусу. Двенадцать лет в Азкабане. Теперь мне — ждать, пока Фадж оступится или пока дементоры найдут Сириуса раньше. — Гарри, он не это имел в виду... — начала Гермиона. — Я знаю, что он имел в виду. — Гарри посмотрел ей прямо в глаза. — Я не тупой, Гермиона. Я понимаю, что он говорил образно. Просто... — Он выдохнул. — Не хочу. Хватит. Рон открыл рот, чтобы возразить, но Гермиона тронула его за рукав. Она смотрела на Гарри внимательно, изучающе — как всегда, когда пыталась понять что-то, что не укладывалось в её картину мира. — Ты ему не веришь, — сказала она тихо. «Я хочу верить. Мерлин, как я хочу верить. Верить, что есть кто-то взрослый, кто разберётся. Кто скажет: "Гарри, всё будет хорошо, иди спать"». Но перед глазами стоял Дамблдор, снимающий очки и протирающий их краем мантии. Этот жест — такой знакомый, такой успокаивающий раньше — теперь почему-то раздражал. «Ты всегда говоришь, что мне нужно выбирать. А сам? Ты сам когда выбирал в последний раз — не словами, а действием?» Гарри промолчал. — Мы не могли не отдать им Петтигрю, — сказала Гермиона. — Это был единственный законный способ. Ты сам это знаешь. — Знаю, — согласился Гарри. — Значит, законный способ не работает. — Слушай, приятель, — нахмурился Рон, — может, Дамблдор и не говорит всего. Но помнишь в прошлом году, когда его самого вышвырнули из школы, он всё равно нашёл способ прислать Фоукса и спасти Джинни. Я лучше подожду и поверю ему, чем наделаю глупостей. — Дамблдор спас? Да? — хмыкнул Гарри. — Ну... не то чтобы именно спас. Но ты понял. Гарри встал. Рон и Гермиона растерянно смотрели на него снизу вверх. Он вдруг почувствовал, как сильно от них отдалился за этот вечер. — Я пойду спать, — сказал он. Повисла тишина. Рон смотрел в пол. Гермиона — в сжатые на коленях кулаки. — Знаешь... — вдруг сказал Рон хрипло. Гарри остановился. — Мой двоюродный дед по маминой линии, он был маглом. Ну, не то чтобы маглом... сквибом. Его выгнали из семьи, когда поняли. Мама не любит об этом говорить, в семье Пруэттов это считалось позором, но иногда... когда выпьет сливочного пива... В общем, он работал почтальоном. В магловской Англии. И когда началась Первая война, он каждый день выходил на работу. Говорил: «Если я перестану разносить письма, значит, они победили». Гермиона подняла голову. Гарри молчал. — Его убил Пожиратель, — продолжал Рон. — Не на задании. Просто шёл по улице, увидел магловского старика с сумкой — и убил. Ради смеха. — Он сглотнул. — Папа говорит, что мы победили тогда именно благодаря таким, как он. Тем, кто не сдавался. Тем, кто верил, что однажды всё станет правильно. — Рон... — тихо начала Гермиона. — Я не договорил. — Он поднял взгляд на Гарри. — Когда ты говоришь, что система не работает... может, ты и прав. Не знаю. Но мой дед не для того погиб, чтобы я сейчас сказал... ну, ты понял... Гарри понимал. И от этого было только хуже. «Твой дед погиб, потому что не сдавался. А ты сейчас говоришь мне — "подождём и поверим"». Он хотел сказать это вслух, но не сказал. Гермиона вдруг встала и подошла к окну. — В начальной школе, — сказала она негромко, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — меня травили. За то, что я всё знала. За то, что тянула руку. За то, что у меня не было друзей. — Она криво усмехнулась. — Я думала: ничего. Я им ещё покажу. Вырасту, стану кем-то важным, и тогда... — И что? — спросил Гарри. — А потом я попала сюда. И оказалось, что есть слово. Специальное слово для таких, как я. «Грязнокровка». Его не просто так придумали. Его придумали, чтобы можно было смотреть на меня — и не видеть человека. — Она посмотрела Гарри прямо в глаза. — Но я всё равно верю, что если знать достаточно, если следовать правилам, если быть безупречной — то однажды это сработает. Потому что если не сработает... — Голос дрогнул. — То зачем я вообще всё это делаю? Гарри почувствовал, как что-то внутри него тяжело оседает. Они не поймут. Ни Рон, ни Гермиона. Не сейчас. — Я не говорю, что надо всё сломать, — сказал он тихо. — Я говорю, что не хочу больше ждать, пока всё исправится само. Потому что само — не исправится. — А что ты хочешь делать? — спросил Рон. Гарри промолчал. Потому что ответа у него пока не было. Но он знал: когда ответ появится, он не будет таким, как им хотелось бы. — Я пойду спать, — повторил он. На этот раз его не остановили. Он развернулся и ушёл. Уже на лестнице он услышал, как Рон тихо спросил: «Он будет в порядке, да?» Гермиона не ответила. Гарри поднимался по лестнице в башню, и каждый шаг отдавался в висках. Он не стал зажигать свет в спальне — просто рухнул на кровать, не раздеваясь. Спать не хотелось. Хотелось закричать. Или заплакать. Или вскочить на метлу и улететь куда-нибудь далеко-далеко, где нет ни Министерства, ни лжи. Ни Дамблдора с его пафосными нравоучениями. «Иногда для победы нужно не сражение. А умение дождаться». Он закрыл глаза. Где-то на краю сознания ворочалась тяжёлая, тёмная мысль: «А что, если я больше не хочу?» Гарри лежал, глядя в потолок, несколько минут и вдруг вспомнил. Дафна обещала завтра показать ему новую руну — Перт. Кажется, она была похожа на букву «П». Прямо как Поттер. Она ведь, наверняка, именно поэтому её и выбрала. С этой мыслью — тёплой, как огонёк свечи, — он перевернулся на бок и закрыл глаза. Он не знал, когда уснул. Но во сне всё было иначе. Во сне был страх. Камни Азкабана поглощали свет, оставляя лишь бесконечную, голодную тьму. Тишина звенела. Густая, как вода на глубине, она глушила всё, кроме одного: шёпота. Слов было не разобрать, но смысл всегда оставался одним: «Оставь надежду». Число. Проклятое число двадцать четыре было выжжено в его сознании, так же как и на его тюремном номере в Азкабане. Футарк замкнулся на себя. Страх овладел всей его сущностью. Казалось, он преследовал его уже много-много лет. Даже дементоры, кружащие в промозглой мгле за решёткой, отказывались приближаться. Он будто снова оказался в чулане под лестницей. Но на этот раз выхода не было. Никто не придёт ему на помощь. Гарри вспомнил, как перед вторым курсом Дурсли заперли его в комнате. Хотели запретить ему ехать в Хогвартс. Просто потому что могли. Потому что считали это правильным. Тогда его спасли Уизли. Теперь это тоже вызывало страх. Страх, подобный тому, что он испытывал раз за разом, наблюдая за смертью матери. Её криком и последующей зелёной вспышкой. Это было невыносимо. Казалось, земля ушла из-под ног. В ушах звенело. На краю сознания возник смутный образ, будто кто-то падал с большой высоты. Гарри не знал почему, но ему казалось, что если он досмотрит его до конца, то и сам умрёт. Он хотел закричать, но голос был давно сорван. Гарри упал на пол и зарыдал. Он не знал, сколько времени прошло — может быть, минуты, может, часы. А потом сквозь рыдания, сквозь сорванный голос, губы сами произнесли два слова. Два заветных слова. И вспыхнуло пламя. Страх отступил. Сначала была просто синева. Он стоял посреди неё. Вокруг клубился мягкий синий свет. Огонь струился отовсюду. Он тёк по невидимым стенам, переливался под ногами, взлетал вверх прозрачными языками, которые не жгли, а гладили. Как тёплая вода. Синее пламя образовало кольцо вокруг него. Гарри заворожённо смотрел, как оно обтекает его пальцы. Он выдохнул, и с этим выдохом из лёгких вышло что-то сжатое, острое, что сидело там последние годы. Запах ударил в нос. Мокрая трава после дождя. Дерево, нагретое солнцем. Чернила, старые книги. И тонкий, горьковатый аромат. Так пах... дом. Раньше. До того, как его убили. Ему было спокойно. Впервые за очень, очень долгое время — спокойно. На этот раз он мог защитить их. Синий свет обнимал его. Он был со всех сторон — как кокон, как защита, через которую ничто злое не могло пробиться. Гарри чувствовал это абсолютно ясно, хотя и не мог бы объяснить словами. Даже смерть здесь не имела власти. «Значит, я могу всё исправить...» Он улыбнулся этой мысли. Во сне Гарри не помнил, что такое вообще возможно — просто улыбаться и ничего не бояться.