Боевой континент: наследие мёртвых душ

Они шли. Три дня. Три бесконечных, серых дня, в которых не было ни солнца, ни луны, ни звёзд — только дорога, уходящая вперёд, и тяжесть, которую Бран нёс на руках. Он не помнил, как они вышли из гор, как пересекли равнину, как миновали последний перевал, за которым открылась столица. Он не помнил, как его друзья менялись местами, предлагая помочь, как он отказывался, каждый раз сжимая пальцы на холодной, остывшей ткани плаща, в который была закутана Серана. Он не помнил, как они останавливались на ночлег, как разводили костры, как кто-то пытался накормить его, напоить, уложить спать. Он ничего не помнил. Только её. Только её лицо, бледное, спокойное, почти живое, если бы не синеватые тени под закрытыми глазами и неподвижная грудь, которая больше никогда не вздымалась от дыхания. Он нёс её на руках, и это было единственное, что держало его в этом мире. Пока он нёс её — он был с ней. Пока он чувствовал её тяжесть — она была здесь. Пока его руки сжимали её тело — она не уходила окончательно. Он знал, что это иллюзия. Он знал, что она мертва. Он знал, что её душа уже там, за гранью, куда он не мог дотянуться, несмотря на свои кольца, несмотря на свою силу, несмотря на то, что он был ключом. Но он держался за эту иллюзию, как утопающий держится за соломинку, потому что без неё он бы просто рухнул и уже не поднялся. Девятка шла следом, и их молчание было тяжелее любого крика. Тан Сань, который всегда знал, что сказать, сейчас молчал. Он нёс знамя — золотой дракон на синем поле — и его лозы, когда-то такие сильные, безжизненно свисали с плеч, касаясь земли. Он не оборачивался, не смотрел на Брана, не смотрел на Серану. Он просто шёл, и его лицо, обычно такое спокойное, было застывшей маской, за которой пряталась боль, которую он не мог и не хотел показывать. Сяо У не плакала. Её слёзы кончились ещё в первый день, когда они вышли из гор, и она, обессиленная, упала на колени посреди дороги, и Тан Сань поднял её, не говоря ни слова, и они пошли дальше. Теперь её глаза были сухими, но в них застыла такая пустота, что, казалось, из них исчезла сама жизнь. Она не прыгала, не смеялась, не дразнила Ма Хунцзюня. Она просто шла, держась за руку Тан Саня, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными, как у той, кого они несли. Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли рядом, и их молчание было красноречивее любых слов. Дай Мубай сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Его лицо было каменным, но в глазах, в этих глубоких, тёмных глазах, плескалась такая ярость, что казалось, он готов разорвать любого, кто посмотрит на него не так. Чжу Чжуцин, почти невидимая в тенях, не издавала ни звука. Она просто шла рядом, и иногда её рука касалась плеча Дай Мубая — легонько, едва заметно, напоминая, что он не один. Оскар и Нин Ронрон шли, прижавшись друг к другу. Оскар, чьи эликсиры были уничтожены, выглядел потерянным. Его руки, которые всегда были заняты созданием зелий, бессильно висели вдоль тела, и он то и дело касался пустой сумки, где раньше хранились флаконы. Нин Ронрон, бледная, с разбитой Пагодой, едва держалась на ногах, но не жаловалась. Она смотрела на Брана, на Серану, и в её глазах, обычно таких добрых, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Ма Хунцзюнь шёл последним, тяжело дыша, опираясь на плечо Оскара. Его рёбра всё ещё болели, но он не жаловался. Он смотрел на Брана, на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он бережно, почти нежно, прижимал к себе Серану, и в его глазах, всегда таких весёлых, застыла пустота. Они шли, и на третьи сутки, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, впереди показалась столица. Бран не поднял головы. Он не смотрел на город, который когда-то был для него символом надежды, где он встретил Серану, где они вместе сражались, где она впервые улыбнулась ему — не холодной, не отстранённой улыбкой, а той, тёплой, которая растопила его сердце. Он просто шёл, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в пустоте, которая теперь была его единственным спутником. Ворота столицы были открыты. Перед ними, выстроившись в две шеренги, стояли гвардейцы в парадных мундирах. Их золотые доспехи сверкали в лучах заходящего солнца, и они держали копья так ровно, что казались статуями. За их спинами, на стенах, развевались флаги с золотым драконом, и ветер, тёплый, летний, играл с ними, создавая ощущение праздника. А потом заиграла музыка. Сначала Бран не понял, что это. Он слышал звуки — трубы, барабаны, фанфары, — но они были далёкими, чужими, словно доносились из другого мира. Он не поднял головы. Он продолжал идти, неся на руках Серану, и его шаги были такими же ровными, такими же тяжёлыми, как и в горах, как и на равнине, как и всю дорогу. Музыка играла. Она была громкой, торжественной, и в ней звучала победа — та самая, которую они ждали, когда отправлялись в этот поход. Толпа, собравшаяся у ворот, начала аплодировать. Люди кричали, махали руками, бросали цветы. Они не видели, что происходит. Они не знали. Они просто праздновали возвращение героев. А потом кто-то закричал. Бран не знал, кто это был. Может быть, женщина из толпы. Может быть, один из гвардейцев. Голос был высоким, пронзительным, и в нём звучал ужас. — Эта девочка… она мертва! Музыка стихла. Не сразу — она затихала постепенно, словно музыканты не верили своим ушам, словно надеялись, что это ошибка. Но потом трубы замолкли, барабаны затихли, и наступила тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом. Толпа замерла. Люди, которые ещё секунду назад кричали и аплодировали, теперь стояли, раскрыв рты, и смотрели на Брана, на его ношу, на её бледное лицо, выглядывающее из-под края плаща. Цветы, которые они бросали, падали на землю, и их лепестки, такие яркие, такие живые, казались насмешкой над той, кто никогда больше не увидит солнца. Гвардейцы опустили копья. Не в атаке — в знак скорби. Их лица, ещё секунду назад такие торжественные, теперь были бледными, и они стояли, не зная, что делать, не зная, что говорить. Из ворот замка вышли люди. Первым шёл император. Он был в парадных одеждах — золотая мантия, расшитая драконами, корона на голове, скипетр в руке. Его лицо было спокойным, но в глазах, глубоких и проницательных, Бран увидел то, чего никогда не видел раньше — растерянность. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Он просто смотрел на Брана, на Серану, и молчал. За ним шёл Дугу Бо. Его жёлтые глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас были полны боли. Он видел смерть. Он знал, как она выглядит. И он видит её сейчас — на лице Сераны, в её неподвижной груди, в её руках, которые когда-то могли заморозить целое озеро. Он остановился в нескольких шагах от Брана и просто стоял, не в силах произнести ни слова. За ними вышли учителя академии. Флендер был бледен, и его руки, обычно такие уверенные, дрожали. Юй Сяоган, всегда такой спокойный и рассудительный, стоял, опираясь на посох, и его глаза были пустыми. Лю Эрлун, которая никогда не плакала, вытирала слёзы, и её плечи вздрагивали. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял, сжав кулаки, и его лицо было серым, как пепел. А потом из ворот выбежала она. Лира. Бран не знал, как она узнала. Может быть, кто-то сказал ей. Может быть, она почувствовала. Может быть, материнское сердце всегда знает, когда её ребёнку больно. Она бежала, расталкивая гвардейцев, не обращая внимания на императора, на Дугу Бо, на учителей. Она бежала к нему, и её лицо, обычно такое спокойное, было искажено ужасом. — Бран! — закричала она, и её голос сорвался. — Бран, что случилось? Где Серана? Что с ней? Она подбежала, остановилась в шаге от него, и её глаза, широко открытые, уставились на тело в его руках. — Мама… — прошептал Бран, и его голос был таким тихим, таким слабым, что она едва расслышала. — Она… она умерла. Лира не закричала. Не заплакала. Она просто опустилась на колени, и её руки, дрожащие, слабые, потянулись к Серане. Она коснулась её лица, её щеки, её волос, и в этом прикосновении было столько нежности, столько боли, столько прощания, что даже император, стоявший в стороне, отвернулся. — Боже мой… — прошептала Лира. — Боже мой, девочка… Что же ты сделала с собой? Она подняла голову и посмотрела на Брана. В её глазах были слёзы, но она не плакала. Она держалась. Ради него. — Ты нёс её всю дорогу? — спросила она. — Всю дорогу, — ответил он. — Дай мне её, — сказала Лира, вставая. — Ты не можешь нести её вечно. Бран хотел возразить. Хотел сказать, что не отдаст. Хотел крикнуть, что она его, что он сам донесёт, что никто не имеет права касаться её. Но его руки, которые держали Серану три дня, вдруг ослабли. Его колени подкосились. И он, чувствуя, как земля уходит из-под ног, опустился на колени, всё ещё прижимая к себе её тело. Лира опустилась рядом. Она обняла их обоих — Брана и Серану — и в этом объятии было всё: и боль, и скорбь, и любовь, и надежда, которую никто не мог отнять. — Я здесь, сынок, — прошептала она. — Я здесь. Ты не один. Бран закрыл глаза. И впервые за три дня, впервые с тех пор, как она умерла, он позволил себе заплакать. Когда Бран наконец поднял голову, мир вокруг него казался чужим. Краски поблёкли, звуки приглушились, даже воздух, который он вдыхал, был каким-то пустым, лишённым вкуса и запаха. Он всё ещё сжимал в руках тело Сераны, но теперь его пальцы не дрожали — они одеревенели, как у статуи, выточенной из камня, который забыли оживить. Лира стояла рядом, и её рука, лежавшая на его плече, была единственным тёплым, живым, что осталось в этом мире. Дугу Бо приблизился бесшумно, как тень, которая не хочет пугать, но должна. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, хранило ту особую, выжженную годами скорбь, которую невозможно подделать. Он не смотрел на Брана как на героя — он смотрел на него как на человека, который только что потерял половину себя. — Нам нужно уйти с площади, — произнёс он тихо, почти шепотом, но в его голосе не было просьбы — была необходимость. — Люди смотрят. Не из праздного любопытства — из страха. Они видят, что даже герои умирают. Бран не ответил. Его взгляд был прикован к лицу Серан, к её спокойным, застывшим чертам, к тонким, почти прозрачным векам, за которыми уже не было её холодных, пронзительных глаз. — Я знаю одно место, — продолжил Дугу Бо, и его голос стал ещё тише. — Комнату, где её тело останется нетронутым. Стены там из древнего льда, который не подвластен времени. Ты сможешь приходить к ней. Когда захочешь. Лира, стоявшая рядом, почувствовала, как напряжение в плечах сына немного спало. Она знала это чувство — отчаянную потребность удержать, сохранить, не дать исчезнуть окончательно. — Веди, — сказал Бран, и его голос прозвучал глухо, как у человека, который говорит во сне. Дугу Бо повернулся и направился к замку. Его шаги были быстрыми, но не суетливыми — он словно боялся, что Бран передумает, растворится в этой толпе, исчезнет вместе со своей ношей. Бран двинулся следом, и Лира пошла рядом, поддерживая его под локоть, хотя сама едва держалась на ногах. Девятка осталась на площади. Они стояли тесной группой, прижавшись друг к другу, словно пытались согреться в этом внезапно похолодевшем мире. Сяо У смотрела вслед Брану, и её губы беззвучно шевелились, повторяя что-то, похожее на молитву. Тан Сань обнимал её за плечи, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открытым, как рана. Дай Мубай сжимал кулаки так, что костяшки побелели, а Чжу Чжуцин, стоявшая в тени его широкой спины, тихо, едва слышно, всхлипывала. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, и их пальцы переплелись так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь, забыв о боли в рёбрах, просто стоял и смотрел в одну точку, и его лицо было серым, как старая зола. Учителя академии окружили их, но не мешали. Флендер, чьё лицо после болезни ещё хранило следы усталости, смотрел на ворота замка, за которыми скрылся Бран, и в его глазах, обычно таких строгих, была та самая беспомощность, которая настигает даже самых сильных, когда они понимают, что не могут защитить тех, кого любят. Юй Сяоган стоял чуть поодаль, и его пальцы, тонкие, нервные, перебирали край свитка, который он так и не развернул. Лю Эрлун не скрывала слёз — они текли по её щекам, и она не вытирала их. Чжао Уцзы, обычно такой суровый, что даже тени боялись его, сейчас стоял, опустив голову, и его мощные плечи вздрагивали. А император, который ещё минуту назад стоял на трибуне, глядя на возвращение героев, теперь исчез. Никто не заметил, когда он ушёл. Просто оглянулись — а его уже не было. Дугу Бо вёл их по коридорам, которые Бран никогда раньше не видел. Здесь не было парадной роскоши, к которой он успел привыкнуть за время пребывания во дворце. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, грубо обработанного, с неровными краями, и казалось, что они хранят тепло рук тех, кто строил этот замок много веков назад. Магические светильники горели тускло, разгоняя тьму лишь на несколько шагов вперёд, и их свет, жёлтый, дрожащий, создавал на стенах причудливые тени, которые шевелились, словно живые. В воздухе пахло сыростью и чем-то ещё — древним, забытым, тем, что не имеет названия. Бран чувствовал, как его кольца — пять теперь — пульсируют в такт его шагам, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — ощущения. Её присутствие, которое стало частью его. На стенах, там, куда падал свет, Бран разглядел фрески. Они были не похожи на те, что он видел в пещере. Здесь не было битв, не было страданий, не было криков. Здесь были портреты. Люди. Мужчины и женщины, старые и молодые, в одеждах разных эпох. Они смотрели с каменных плит спокойно, даже отстранённо, и в их глазах, высеченных рукой безвестного мастера, не было ни боли, ни радости — только память. — Кто они? — спросил Бран, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Те, кто служил империи, — ответил Дугу Бо, не оборачиваясь. — Те, кто умер, защищая её. Те, кого не похоронили с почестями, но и не забыли. Их лица здесь. Навсегда. — А где те, кого забыли? — спросила Лира, и в её голосе прозвучала горечь. Дугу Бо остановился, повернулся и посмотрел на неё. В его глазах, обычно таких пустых, сейчас было что-то живое — может быть, боль, может быть, понимание. — Их нет, — сказал он. — Потому что забытых никто не помнит. Даже камни. Они пошли дальше. Коридор сузился, потолок опустился, и Бран почувствовал, как холод, который раньше был едва ощутим, стал пронизывающим. Он проникал под одежду, впивался в кожу, заставлял зубы стучать, но Бран не обращал на него внимания. Он нёс Серану, и её тело, такое холодное, казалось теперь почти тёплым по сравнению с этим могильным, древним холодом. Наконец Дугу Бо остановился перед массивной дверью. Она была выкована из металла, которого Бран никогда раньше не видел, — тёмного, с красноватым отливом, словно её ковали в крови. На двери не было ручек, не было замков, только едва заметные линии, складывающиеся в символы, которые Бран уже научился узнавать. — Это защита, — сказал Дугу Бо, заметив его взгляд. — Не от людей — от тьмы. Кхтон не сможет войти сюда. Даже его тени не проникнут. Он коснулся двери ладонью, и она бесшумно открылась. Комната, в которую они вошли, была похожа на склеп. Но не мрачный, не пугающий — скорее торжественный, как храм, где покоятся святые. Стены были из чистого льда, который не таял, не отражал свет, а впитывал его, создавая ощущение, что находишься внутри огромного, застывшего кристалла. Лёд был не гладким — на нём проступали узоры, похожие на иней, на морозные кружева, на те самые кристаллы, которые когда-то были силой Сераны. Казалось, сама комната оплакивала её, покрываясь ледяными слезами. Пол был из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска, и в нём отражались стены, и этот бесконечный, уходящий в глубину коридор из льда и тьмы создавал ощущение, что комната не имеет конца. В центре, на небольшом возвышении, стояло ложе. Оно было выточено из цельной глыбы льда, прозрачного, как слеза, и такого же холодного. По краям ложа, в ледяных пазах, были вставлены светящиеся кристаллы, и их свет, мягкий, голубоватый, падал на ледяную поверхность, создавая причудливые блики. Бран подошёл к ложу. Его шаги были тихими, почти неслышными, и каждый из них отдавался болью в его сердце. Он остановился, посмотрел на ледяную поверхность, на её спокойное, застывшее лицо, и понял — это последнее, что он может для неё сделать. Дать ей покой. Хотя бы здесь. Он осторожно, почти нежно, положил её на лёд. Её тело, такое лёгкое, такое хрупкое, казалось, растворилось в этом ледяном сиянии, стало частью его. Он поправил её волосы, расправил складки плаща, коснулся её щеки. Она была холодной. Холоднее, чем когда-либо. Но этот холод был не живым, не пульсирующим — он был мёртвым. Пустым. — Спи, — прошептал он. — Я буду рядом! Лира стояла у входа, прислонившись к косяку. Её лицо было бледным, и она смотрела на сына, на Серану, на ледяное ложе, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Дугу Бо стоял рядом, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но в его глазах, в этих странных, жёлтых главах, которые видели слишком много смертей, сейчас было что-то, чего Бран никогда раньше не замечал — усталость. Не физическая — духовная. Та, которая приходит, когда понимаешь, что не можешь спасти всех. В дверь тихо постучали. Все обернулись. На пороге стоял император. Он был один — без свиты, без советников, без гвардейцев. На нём была простая тёмная одежда, без украшений, без знаков власти, и только корона, которую он не снял, напоминала о том, кто он. Он смотрел на Брана, на Серану, на ледяное ложе, и в его глазах, глубоких, проницательных, была та же боль, что и в сердцах всех, кто стоял в этой комнате. — Лира, могу я войти? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Лира, услышав эти слова, замерла. Она посмотрела на императора, на его корону, на его простое, тёмное одеяние, и не поверила своим ушам. Император спрашивал разрешения? У неё? У простой деревенской женщины? — Ваше величество… — начала она, но император поднял руку, останавливая её. — Сегодня я не император, — сказал он, и его голос был тёплым, почти человеческим. — Сегодня я просто человек, который пришёл проститься. Если вы не хотите, чтобы я входил, я уйду. Лира посмотрела на Брана. Он стоял у ложа, не оборачиваясь, и его плечи были напряжены. — Пусть войдёт, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. Император шагнул вперёд. Его шаги были тихими, почти неслышными, и каждый из них отдавался болью в его сердце. Он подошёл к ложу, остановился рядом с Браном и посмотрел на Серану. Её лицо было спокойным, почти живым, и в этом спокойствии, в этой тишине, в этом покое было что-то такое, от чего хотелось плакать. — Я видел её на турнире, — сказал император. — Она сражалась как львица. Не за славу — за друзей. Я тогда подумал: «Вот что значит настоящий воин». И я не ошибся. Бран молчал. Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. — Расскажи мне, — попросил император. — Расскажи, что случилось. Всё. С самого начала. Бран начал рассказывать. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая боль, что даже Дугу Бо, привыкший ко всему, отвернулся. Он рассказывал о пещере, о жрецах, о видениях, о том, как Серана уничтожила свои кольца, чтобы не отдавать их Кхтону, о том, как она умерла у него на руках, о том, как она поцеловала его в последний раз и сказала: «Это мой тебе подарок». Император слушал. Он не перебивал, не задавал вопросов, не пытался утешить. Он просто слушал, и его лицо, обычно такое спокойное, становилось всё мрачнее. Когда Бран закончил, в комнате повисла тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом. — Кхтон, — сказал император, и его голос был твёрдым, как сталь. — Он заплатит. Я обещаю тебе, Бран. Он заплатит. — Как? — спросил Бран, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Как мы можем заставить его заплатить? Он — тьма. Он — пустота. Он — то, что было до всего. Как мы можем победить то, что не имеет формы? — Не знаю, — честно ответил император. — Но мы найдём способ. Вместе. Ты, твои друзья, мои мастера, мои воины. Мы все. Потому что если мы не найдём — этот мир погибнет. И её жертва будет напрасной. Бран посмотрел на императора. В его глазах, красных, опухших, мелькнула искра — маленькая, едва заметная, но живая. — Что вы предлагаете? — спросил он. — Через несколько дней я соберу совет, — ответил император. — Здесь, в замке. Придут все: твои друзья, учителя академии, мои советники, мои генералы. Мы обсудим, что делать дальше. Мы разработаем план. И мы ударим. Не сейчас — когда будем готовы. Бран кивнул. Он повернулся к ложу, посмотрел на Серану, на её спокойное, почти живое лицо, и прошептал: — Я вернусь. Обещаю. Император положил руку ему на плечо. Они стояли так долго, глядя на ледяное ложе, на котором покоилась Серана, и в их сердцах, таких разных, но таких похожих, теплилась надежда. Слабая, хрупкая, но живая. Когда дверь ледяной комнаты закрылась за ними, Бран почувствовал, как холод, который ещё минуту назад сковывал его лёгкие, начал отступать. Не исчезать — отступать, прятаться в самые глубокие уголки его души, откуда его не могло выгнать даже самое яркое солнце. Коридор, по которому они шли, был таким же тёмным и сырым, как и прежде, но теперь его стены, грубые, неровные, казались Брану почти родными. Они видели его горе. Они хранили его тайну. Они не осуждали. Лира шла рядом, и её шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом в пустоте. Она не говорила — слова были не нужны. Её рука, лежавшая на его локте, была тёплой и живой, и это тепло, такое простое, такое человеческое, было единственным, что не давало Брану провалиться в ту самую пустоту, которую он теперь носил в себе. Они вышли на площадь, и ночь уже опустилась на столицу. Луна, огромная, круглая, заливала камни серебристым светом, и в этом свете замок, стены, башни казались призрачными, почти нереальными. Гвардейцы, которые ещё несколько часов назад стояли в парадных мундирах, теперь разошлись. Толпа исчезла. Музыка смолкла. Остались только тишина и холод. — Бран, — сказала Лира, останавливаясь. Её голос был тихим, но в нём звучала та особая, материнская твёрдость, которую невозможно игнорировать. — Ты должен встретиться со своими друзьями. Они ждут. Они волнуются. Он не ответил. Он смотрел на камни под ногами, на их неровные края, на трещины, в которых застряли лепестки цветов, брошенных толпой. Лепестки были сухими, мёртвыми, и они напоминали ему о том, что жизнь уходит быстро, а память остаётся. — Бран, — повторила Лира, и её голос стал твёрже. — Ты не можешь прятаться вечно. Они твоя семья. Они любят тебя. Они хотят помочь. — Я знаю, — ответил он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я знаю, мама. Просто… дай мне минуту. Она кивнула и отошла в сторону, оставляя его одного на площади, залитой лунным светом. Бран стоял, чувствуя, как ветер, холодный, ночной, касается его лица, и в этом прикосновении было что-то успокаивающее. Ветер не спрашивал, не требовал, не ждал. Он просто был. Как и его горе. Он нашёл их у ворот замка. Они сидели на ступенях, тесно прижавшись друг к другу, и в их молчании было больше, чем в любых словах. Тан Сань, обнимавший Сяо У за плечи, поднял голову, когда увидел Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Сяо У, чьи глаза были красными и опухшими, вскочила на ноги, но не бросилась к нему — она стояла, не зная, что делать, не зная, что сказать. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели чуть поодаль, их плечи касались, и они смотрели на Брана, и в их взглядах была та же боль, что и в его сердце. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сжимали руки, и их пальцы были сплетены так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь сидел на нижней ступени, опустив голову, и его плечи вздрагивали. Бран подошёл к ним, и его шаги были тихими, почти неслышными. Он остановился перед ними, и в этот момент никто не знал, что сказать. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. — Ты как? — спросил наконец Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Всё хорошо, — ответил Бран, и эта фраза прозвучала так пусто, так бессмысленно, что он сам не поверил в него. Ма Хунцзюнь поднял голову. Его глаза были красными, и на щеках засохли слёзы. — Теперь нас осталось восемь, — сказал он, и его голос дрожал. — Восьмёрка Шреков. Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любой боли. Бран чувствовал, как его сердце, которое он считал разбитым, сжалось ещё сильнее. Восемь. Восемь вместо девяти. Пустота, которую оставила Серана, была не просто дырой в их команде — она была дырой в их душах. — Нет, — сказал Тан Сань, и его голос был твёрдым, как сталь. — Мы останемся Девяткой. Навсегда. В память о ней. Все повернулись к нему. В его глазах горел огонь — тот самый, который появлялся, когда он принимал решение, от которого не собирался отступать. — Она была частью нас, — продолжал он. — Она будет частью нас всегда. Мы не вычеркнем её. Мы не забудем её. Мы будем носить её память в наших сердцах, в наших битвах, в наших победах. Девятка Шреков. Навсегда. Сяо У кивнула, и её губы, дрожащие, сжались в тонкую линию. — Навсегда, — повторила она. Оскар сжал руку Нин Ронрон, и они оба кивнули. Дай Мубай и Чжу Чжуцин переглянулись, и в их взглядах было согласие. Ма Хунцзюнь вытер слёзы и кивнул, и его лицо, обычно такое добродушное, стало серьёзным, почти суровым. Бран смотрел на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Надежда. — Спасибо, — прошептал он, и его голос сорвался. Сяо У подошла к нему. Она взяла его за руку, и её пальцы, такие тёплые, сжали его ладонь. — Пойдём, — сказала она. — Пойдём к озеру. Там тихо. Там можно поговорить. Бран не сопротивлялся. Он позволил ей вести себя, и его ноги, которые ещё минуту назад казались чужими, послушно двигались вперёд. Они прошли мимо ворот, мимо стражников, которые молча расступились, пропуская их, мимо фонтана, у которого когда-то впервые встретились взгляды Брана и Сераны, мимо статуй древних героев, которые смотрели на них каменными глазами, не осуждая, не сочувствуя. Озеро было небольшим, но глубоким. Оно лежало в низине, окружённое старыми, развесистыми ивами, чьи ветви, длинные, тонкие, касались воды, как пальцы, тянущиеся к ушедшему. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражалась луна, огромная, круглая, застывшая в зените. Серебристый свет разливался по поверхности, создавая причудливые узоры, и казалось, что само озеро светится изнутри — мягко, печально, как воспоминание. Бран сел на берег, на холодную, мокрую траву, и Сяо У опустилась рядом, не отпуская его руки. Они молчали, глядя на воду, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. — Я помню, как она впервые улыбнулась, — сказала наконец Сяо У, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было после боя, когда мы победили ту команду из Тяньдоу. Она стояла рядом с тобой, и я увидела её улыбку. Не холодную, не отстранённую — настоящую. Я тогда подумала: «Смотри-ка, и у этой ледяной девочки есть сердце». Бран хотел ответить, что она улыбалась и раньше, но так, чтобы никто не видел, а только он, но не ответил. Он смотрел на воду, и в её отражении, в этих серебристых бликах, он видел лицо Серан. Не мёртвое, не бледное — живое, с тем самым холодным огнём в глазах, который он так любил. — Она была сильной, — продолжала Сяо У. — Сильнее всех нас. Не потому, что у неё был Лунный Обелиск. А потому, что она умела любить. По-настоящему. Не боялась. Не пряталась. — Я знаю, — прошептал Бран. — Она любила тебя, — сказала Сяо У, и её голос дрогнул. — Больше жизни. Больше себя. Ты знал? Мы жили с ней в одной комнате, она часто говорила о тебе. — Знал, — ответил он. Они снова замолчали. Ветер, тихий, ночной, шелестел в листве ив, и этот шелест, мягкий, убаюкивающий, казался единственным звуком во всём мире. За их спинами послышались шаги. Бран не обернулся — он знал, кто это. Только двое могли подойти так тихо, так осторожно, не нарушая тишину. Юй Сяоган и Лю Эрлун остановились в нескольких шагах от них. Юй Сяоган смотрел на озеро, и его лицо, обычно такое задумчивое, сейчас было спокойным, почти безмятежным. Лю Эрлун, чьи глаза всё ещё были красными, стояла рядом, скрестив руки на груди, и в её позе не было обычной суровости — только усталость и боль. — Можно? — спросил Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом. Бран кивнул. Они сели на траву — Юй Сяоган чуть поодаль, Лю Эрлун рядом с ним. Сяо У не отпустила руку Брана, и это прикосновение, тёплое, живое, было единственным, что держало его в этом мире. — Я хотел сказать тебе, Бран, — начал Юй Сяоган, и его голос был тихим, но твёрдым. — Ты не один. Никогда. У тебя есть мы. У тебя есть академия. У тебя есть друзья. У тебя есть даже император, который, как ни странно, оказался человеком с сердцем. Он помолчал, глядя на луну, и его лицо, освещённое серебристым светом, казалось почти прозрачным. — Я знаю, что сейчас тебе кажется, что мир рухнул. Что ничего не имеет смысла. Что ты никогда не сможешь улыбнуться, не почувствовав вины. Но это пройдёт. Не сразу. Не скоро. Но пройдёт. Боль не исчезнет — она станет частью тебя. Она будет напоминать тебе о том, что ты жив. Что ты любил. Что ты был любим. Лю Эрлун, сидевшая рядом, кивнула. — Она была права, — сказала она, и её голос был хриплым, как у человека, который слишком много плакал. — Она отдала свою силу, чтобы ты мог жить. Не трать её жертву впустую. Живи. Борись. Побеждай. Ради неё. Бран смотрел на воду, и в его глазах, сухих, горячих, отражалась луна. — Я постараюсь, — прошептал он. Юй Сяоган и Лю Эрлун поднялись. Они постояли ещё немного, глядя на озеро, на луну, на Брана, который сидел, не двигаясь, и в их взглядах была та самая боль, которая не уходит, даже когда кажется, что всё уже позади. — Мы оставим вас, — сказал Юй Сяоган. — Но помни, Бран. Если тебе что-то понадобится — мы рядом. Всегда. Они ушли, и их шаги, тихие, почти неслышные, растворились в ночной тишине. Сяо У сжала руку Брана сильнее. — Они хорошие, — сказала она. — Добрые. Хотя иногда и кажутся суровыми. — Знаю, — ответил Бран. Они сидели так долго, глядя на озеро, на луну, на звёзды, которые казались такими близкими, такими яркими, что, казалось, до них можно дотронуться рукой. Ветер стих, и тишина стала абсолютной. Даже ивы, которые ещё минуту назад шелестели листвой, замерли, словно боялись нарушить этот покой. — Она смотрит на нас, — вдруг сказала Сяо У. — С неба. Я чувствую. Бран поднял голову. Луна, огромная, круглая, висела прямо над ними, и в её свете, холодном, серебристом, он видел её лицо. Не мёртвое — живое. Улыбающееся. — Да, — прошептал он. — Смотрит. Они посидели ещё немного, а потом Сяо У поднялась, потянув Брана за руку. — Нам нужно спать, — сказала она. — Завтра будет новый день. И мы будем в нём жить. Ради неё. Бран кивнул. Он поднялся, и его ноги, которые ещё минуту назад казались ватными, теперь держали его твёрдо. — Ради неё, — повторил он. Они пошли обратно, к замку, и их шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом в ночной тишине. Луна освещала им путь, и в её свете, холодном, серебристом, Бран видел её улыбку. Не прощальную — обещающую. Обещающую, что они встретятся снова. Коридоры замка были пусты, когда Бран, оставив озеро и серебристый свет луны, направился к своей комнате. Ночь уже перевалила за половину, и даже самые стойкие обитатели дворца давно разошлись по своим покоям, убаюканные тишиной и холодом, который, казалось, проникал сквозь стены, напоминая о том, что лето ещё не вступило в свои права. Свет магических светильников, встроенных в стены, был тусклым, приглушённым, и он падал на каменные плиты пола желтоватыми, дрожащими пятнами, создавая причудливые узоры из света и тени. Бран шёл медленно, не чувствуя ног. Каждый шаг давался с трудом, словно он нёс на себе не только усталость, но и тяжесть всех тех дней, что остались позади. В голове было пусто. Не та пустота, которая приходит после долгой работы, когда мозг просто отключается, давая телу отдохнуть, — та, которая остаётся после потери, когда мысли, чувства, воспоминания смешиваются в один огромный, невыносимый комок, который не получается распутать. Он не думал о Серане. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Каждая попытка вспомнить её лицо, её голос, её холодные пальцы, сжимающие его руку, обжигала его изнутри, и он отшатывался от этой боли, как от огня. Он остановился перед дверью своей комнаты. Она была такой же, как и прежде, — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Ничего не изменилось. Но для него всё изменилось. Он толкнул дверь и вошёл. В комнате было темно. Только луна, пробивавшаяся сквозь неплотно зашторенные окна, заливала пол серебристым светом, и в этом свете Бран увидел его. Ветер сидел на пороге, у самой двери, и его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, светились в темноте, как два уголька. Он ждал. И когда Бран переступил порог, волк, огромный, серебристый, с шерстью, которая в лунном свете казалась сотканной из лунного сияния, сорвался с места и бросился к нему. Он не прыгал, не лаял, не скулил. Он просто бежал, и его лапы, мягкие, бесшумные, касались каменных плит, и в этом беге, в этом движении, в этом стремлении быть рядом было столько любви, столько преданности, столько отчаянной надежды, что Бран, не выдержав, опустился на колени. Ветер ткнулся носом в его грудь, в его плечо, в его щёку. Он облизывал его руки, его лицо, его пальцы, и его язык, тёплый, шершавый, был единственным живым, что осталось в этом мире. Он бегал вокруг Брана, виляя хвостом, и его движения были такими быстрыми, такими нетерпеливыми, что казалось, он пытался сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя». Бран обнял его, прижал к себе, чувствуя, как его шерсть, мягкая, густая, пахнет лесом, снегом и чем-то ещё — тем особенным, родным запахом, который он так любил. Он не плакал. Слёз не было. Только тишина. Только волк, который лизал его руки, и только луна, которая светила им обоим. — Ты ждал меня, — прошептал Бран, и его голос был хриплым, как у человека, который давно не пил воды. Ветер, словно поняв, чуть слышно заскулил и ткнулся носом в его ладонь. Они сидели так долго, на холодном каменном полу, прижавшись друг к другу, и в этой тишине, в этом молчании, в этом безмолвном понимании было больше, чем в любых словах. Бран гладил Ветра по голове, по его длинным, чутким ушам, по его широкой, мощной спине, и в этих прикосновениях, в этом простом, животном тепле он находил утешение, которого не мог дать никто. Потом он поднялся, и Ветер, не отставая ни на шаг, пошёл следом. Бран лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая сапог, и волк, прыгнув на постель, устроился рядом, положив голову ему на грудь. Его дыхание было тёплым, ровным, и оно, как колыбельная, убаюкивало, успокаивало, обещало, что завтра будет новый день. Бран закрыл глаза. Он не хотел спать. Он боялся спать. Потому что знал — во сне она придёт. Не живая, не мёртвая — та, которую он потерял. И он не ошибся. Сон пришёл не сразу. Он крался медленно, осторожно, словно боялся спугнуть ту хрупкую тишину, что держала Брана в этом мире. А потом тьма сомкнулась над ним, и он увидел её. Она стояла на ледяном поле, окружённая кристаллами, которые светились холодным, фиолетовым светом. Её кольца — четыре, такие знакомые, такие родные — вращались вокруг её тела, и она смотрела на него, и в её глазах, холодных, пустых, была та же любовь, что и в тот момент, когда она умирала. — Серана… — прошептал он, но она не ответила. Она только улыбнулась — той самой улыбкой, которую он запомнил навсегда, — и подняла руки. Кольца вспыхнули. Они светились всё ярче, всё интенсивнее, и в этом свете, в этом сиянии, в этом ослепительном великолепии Бран увидел, как они начинают трескаться. Тонкие, едва заметные трещины побежали по поверхности колец, и из них, как кровь из ран, потекла сила — её сила, её жизнь, её душа. Она не кричала. Она стояла, и её лицо было спокойным, почти безмятежным, и только её глаза, её прекрасные, холодные глаза, смотрели на него, и в них была такая боль, такая любовь, что Бран, не выдержав, закричал. — Нет! — закричал он, но его голос потонул в этом свете, в этом треске, в этом разрушении. — Не надо! Пожалуйста! Она не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Кольца рассыпались, превращаясь в тысячи, миллионы ледяных искр, которые закружились вокруг неё, как снежинки в зимнюю вьюгу. А потом она исчезла. Растворилась. Оставив после себя только холод и тишину. Бран проснулся. Его лицо было мокрым от слёз, и он не знал, когда они появились. Ветер, лежавший рядом, поднял голову и лизнул его щёку, и его язык, тёплый, шершавый, был единственным, что напоминало ему о том, что он ещё жив. — Спасибо, — прошептал Бран, и волк, словно поняв, ткнулся носом в его ладонь. Он не пытался заснуть снова. Он просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как у человека, который понял, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она закончилась. А потом наступило утро. Солнце, ещё не успевшее подняться над крышами замка, заливало комнату мягким, золотистым светом, и в этом свете пылинки, танцующие в воздухе, казались маленькими, живыми существами, которые радовались новому дню. Бран сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами скользят следы от слёз, и встал. Ветер, не отставая ни на шаг, спрыгнул на пол и пошёл следом. Бран умылся ледяной водой из кувшина, стоявшего на столе. Вода была холодной, но не той, что напоминала о Серане, — просто холодной, как зима, как снег, как то, что не имеет души. Он вытер лицо, надел чистую рубашку, которую кто-то предусмотрительно оставил на стуле, и вышел в коридор. Замок просыпался. Слуги бесшумно скользили по коридорам, неся подносы с едой, стражники, сменяясь, передавали посты, и где-то вдалеке, в главном зале, уже слышались голоса. Бран шёл, не разбирая дороги, и Ветер бежал рядом, и его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного сияния. Они вышли во внутренний двор. Здесь было тихо. Только птицы, проснувшиеся рано, пели свои песни, и ветер, лёгкий, тёплый, шелестел в листве старых деревьев. Бран остановился у фонтана, того самого, у которого они когда-то встретились, и посмотрел на воду. Она была прозрачной, чистой, и в ней отражалось небо — такое ясное, такое бесконечное, что, казалось, не было ему ни конца, ни края. — Бран, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Дугу Бо стоял в нескольких шагах, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было спокойным, почти приветливым. На нём была простая тёмная одежда, без украшений, и только его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, напоминали о том, кто он. — Вы не спите, — сказал Бран, и его голос был ровным, без эмоций. — Я вообще мало сплю, — ответил Дугу Бо, подходя ближе. — Привычка. С годами она только укрепляется. Он остановился рядом с Браном, посмотрел на фонтан, на воду, на небо, и в его глазах, обычно таких пустых, было что-то, чего Бран никогда раньше не замечал — усталость. — Император хочет послать твоего волка с посланием в Школу Семи Сокровищ, — сказал он, и его голос стал деловым. — К Нин Фэнчжи. Чтобы он с семьёй приехал на совет. Бран посмотрел на Ветра. Волк, услышав своё имя, насторожил уши и посмотрел на Дугу Бо, словно понимал, о чём идёт речь. — Он справится, — сказал Бран. — Я знаю, — кивнул Дугу Бо. — Поэтому я и предложил его. Быстрее любого гонца. И надёжнее. Он протянул руку, и Бран увидел в ней небольшой, запечатанный свиток. Ветер, почувствовав, что речь идёт о нём, подошёл ближе и ткнулся носом в руку Брана. Бран погладил его по голове, прикрепил свиток к ошейнику, который волк никогда не снимал, и прошептал: — Лети. И возвращайся. Ветер лизнул его в щёку и, не оглядываясь, побежал к воротам. Его серебристая шерсть сверкнула на солнце, и через мгновение он исчез за поворотом. Из замка вышли они. Девятка. Все, кроме Сераны. Они подошли к Брану и Дугу Бо, и в их глазах была та же боль, что и в его сердце, но уже не острая, не режущая — притуплённая, привычная, как старая рана, которая ноет перед дождём. — Доброе утро, — сказал Тан Сань, и его голос был тихим, но твёрдым. — Доброе утро, — ответил Бран. Дугу Бо обвёл взглядом Девятку, и в его глазах, обычно таких пустых, мелькнуло что-то похожее на уважение. — Я хотел поговорить с вами, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — О ваших силах. О вашем будущем. О том, что будет дальше. Он посмотрел на Нин Ронрон. Её Пагода, когда-то такая сияющая, сейчас тускло мерцала, и два её яруса были покрыты глубокими трещинами. Она чувствовала его взгляд и невольно опустила голову. — Твоя Пагода, — сказал Дугу Бо, и его голос стал мягче. — Она не разрушена. Она просто… устала. Как и ты. Медитации и тренировки восстановят её. А может быть, даже сделают сильнее. Нин Ронрон подняла голову. В её глазах, обычно таких добрых, мелькнула надежда. — Правда? — спросила она, и её голос дрожал. — Я никогда не лгу, — ответил Дугу Бо, и в его голосе прозвучала усмешка. — По крайней мере, тем, кто мне дорог. Он повернулся к Оскару. Тот стоял, сжимая в руках пустую сумку, и его лицо было бледным, почти прозрачным. — У меня есть для тебя кое-что, — сказал Дугу Бо, и он протянул ему небольшой, кожаный мешочек. — Здесь ингредиенты. Самые лучшие. Из императорской сокровищницы. Ты сможешь создать эликсиры, которые помогут вам в следующих боях. Оскар взял мешочек, развязал его и заглянул внутрь. Его глаза расширились. — Это же… — начал он, но Дугу Бо поднял руку, останавливая его. — Не сейчас, — сказал он. — Потом разберёшься. Он достал из кармана небольшой, прозрачный флакон, в котором лежали цветы — чёрные, с фиолетовыми прожилками, пульсирующие, как живые. — А это, — сказал он, протягивая флакон Оскару, — ядовитые цветы. Очень редкие. Очень опасные. Из них ты сможешь сделать бомбы с парализующим туманом. Для толпы. Для теней. Для тех, кто не ожидает удара с той стороны, откуда не ждут. Оскар взял флакон, и его руки дрожали. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Дугу Бо. — Ты заслужил. Он посмотрел на Дай Мубая и Чжу Чжуцин. Они стояли, не двигаясь, и в их глазах была та же боль, что и в сердцах всех, кто был рядом. — Вы двое, — сказал Дугу Бо, и его голос стал твёрже. — Ваше слияние — это то, что спасло вас в пещере. Развивайте его. Тренируйтесь. Станьте сильнее. Вы — щит и меч этой команды. Дай Мубай кивнул, и его лицо стало серьёзным. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, чуть заметно кивнула. Он посмотрел на Сяо У. Она стояла, сжав кулаки, и её глаза, красные, опухшие, горели огнём. — Ты — скорость, — сказал Дугу Бо. — Ты — неуловимость. Ты — та, кто появляется там, где её не ждут. Не теряй это. И не теряй надежду. Сяо У ничего не ответила, просто кивнула. Он посмотрел на Ма Хунцзюня. Тот стоял, тяжело дыша, и его лицо было бледным, но в глазах горел огонь. — Ты — огонь, — сказал Дугу Бо. — Ты — разрушение. Но ты также — защита. Не забывай об этом. — Не забуду, — ответил Ма Хунцзюнь. Он посмотрел на Тан Саня. Тот стоял, спокойный, уверенный, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. — Ты — лидер, — сказал Дугу Бо. — Ты — стратег. Ты — тот, кто держит их вместе. Не подведи их. — Не подведу, — ответил Тан Сань, и в его голосе была такая уверенность, что даже Дугу Бо, привыкший к сильным словам, чуть заметно улыбнулся. И наконец он посмотрел на Брана. Тот стоял, не двигаясь, и его лицо было пустым, как у человека, который потерял всё. — Ты — ключ, — сказал Дугу Бо, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты — надежда. Ты — тот, кто откроет Врата или закроет их. Не сдавайся. Не позволяй горю сломать тебя. — Я не сломаюсь, — ответил Бран, и его голос был твёрдым, хотя в груди всё сжималось от боли. Дугу Бо кивнул и отошёл в сторону. — Для остальных сюрпризы будут во время совета, — сказал он. — А пока… идите завтракать. Вас ждут. Он помолчал и добавил: — И ещё. Абсолютно все студенты и преподаватели из академии Шрек приглашены в столицу. Мы выделим им место для тренировок. Вы будете не одни. Девятка переглянулась. В их глазах, уставших, заплаканных, мелькнула искра надежды. — Спасибо, — сказал Тан Сань за всех. — Не за что, — ответил Дугу Бо. — Вы это заслужили. Они пошли в столовую. Коридоры были пусты, и их шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом. Бран шёл последним, и его мысли были далеко — там, где ледяная комната, где покоилась Серана, где её тело, такое холодное, такое неподвижное, ждало, когда он вернётся. Столовая была почти пуста. Только несколько слуг, бесшумно скользивших между столами, и повара, которые готовили завтрак. Девятка села за свой обычный стол — тот самый, который они занимали, когда жили во дворце, и на котором когда-то сидела Серана. Никто не занял её место. Оно пустовало, как напоминание о том, кого больше нет. Оскар, несмотря на усталость, умудрился приготовить завтрак. На столе дымилась каша, лежали свежие лепёшки, стоял кувшин с молоком и чайник с травяным настоем. Но никто не ел. Все смотрели на пустое место, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана. — Она бы хотела, чтобы мы ели, — сказала наконец Сяо У, и её голос дрожал. — Она бы сказала: «Не тупи, кролик, ешь, а то сил не будет». Кто-то усмехнулся — тихо, почти неслышно. Ма Хунцзюнь, не выдержав, взял лепёшку и откусил кусочек. — Она бы сказала: «Толстый, ты всё съешь, оставь и другим», — прошептал он, и его голос сорвался. Они ели молча, и в этой тишине, в этом молчании, в этом безмолвном горе было больше, чем в любых словах. — Дугу Бо прав, — сказал Тан Сань, откладывая ложку. — Нам нужно стать сильнее. Ради неё. Ради тех, кто ещё жив. — Согласен, — кивнул Дай Мубай. — Мы не можем позволить себе расслабиться. — А что он сказал про сюрпризы? — спросил Ма Хунцзюнь, жуя лепёшку. — Интересно, что он приготовил. — Узнаем на совете, — ответил Оскар. — Наверное, что-то важное. — Надеюсь, это не очередная тренировка с ядами, — вздохнул Ма Хунцзюнь, и все, даже Бран, чуть заметно улыбнулись. Они сидели так долго, обсуждая слова Дугу Бо, строя планы, надеясь на лучшее. А за окном вставало солнце, и его лучи, золотые, тёплые, заливали столовую, и в этом свете, в этом тепле, в этой надежде было что-то такое, от чего хотелось жить. Завтрак закончился, но никто не спешил покидать стол. Лепёшки остыли, каша загустела, чай в кувшине стал тёплым, почти холодным, но Девятка сидела, не двигаясь, словно боялась, что если они разойдутся, то что-то важное, что держало их вместе, исчезнет навсегда. Бран смотрел на пустое место, где всегда сидела Серана, и в его голове, пустой, выжженной, возникали обрывки воспоминаний. Вот она сидит, скрестив руки на груди, и её глаза, холодные, отстранённые, следят за тем, как Ма Хунцзюнь уплетает третью порцию. Вот она берёт чашку с чаем, и её пальцы, длинные, тонкие, обхватывают горячий фарфор, и она не чувствует жара. Вот она поворачивается к нему, и в её взгляде, обычно таком пустом, появляется что-то тёплое, что-то, что он видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Тан Сань первым нарушил тишину. Он встал, и его стул, тяжёлый, дубовый, скрипнул по каменному полу. Этот звук, резкий, непривычный, разорвал оцепенение, заставив всех поднять головы. — Нам нужно идти, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — К учителям. Мы не можем сидеть здесь вечно. — А что мы им скажем? — спросил Ма Хунцзюнь, и в его голосе, обычно таком весёлом, прозвучала неуверенность. — Что хотим тренироваться? После всего, что случилось? — Да, — ответил Тан Сань. — Именно это. Мы не можем позволить себе отдыхать. Не сейчас. Не после того, как она… Он не договорил. Не мог. Но все поняли. Сяо У встала первой. Её лицо было бледным, на щеках засохли слёзы, но в глазах, красных, опухших, горела решимость. — Тан Сань прав, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Мы не можем сидеть сложа руки. Мы должны стать сильнее. Ради неё. Дай Мубай и Чжу Чжуцин поднялись следом, не говоря ни слова. Их молчание было красноречивее любых обещаний. Оскар и Нин Ронрон, держась за руки, встали последними. Бран остался сидеть. Он смотрел на пустое место, на котором когда-то сидела Серана, и в его голове, пустой, выжженной, пронеслась мысль: «А она бы пошла?» И он знал ответ. Она бы пошла. Не раздумывая. Не сомневаясь. Она бы встала и сказала: «Хватит ныть. Дело есть дело». Он поднялся. — Идём, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле. Учителя академии находились в малом зале совета. Флендер сидел во главе стола, его лицо, после болезни ещё не до конца восстановившееся, было бледным, а глаза, обычно такие строгие, смотрели куда-то в сторону, на стену, где висела карта континента. Юй Сяоган стоял у окна, сложив руки за спину. Лю Эрлун сидела рядом с Флендером, и её руки, сложенные на столе, были сжаты в кулаки. Чжао Уцзы стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно такое суровое, было спокойным, почти безмятежным. Когда Девятка вошла, все подняли головы. В их взглядах, усталых, измученных, была тревога — не за себя, за них. — Вы чего? — спросил Чжао Уцзы, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Думали, мы ушли? — Мы хотим тренироваться, — сказал Тан Сань, и его голос был твёрдым, как сталь. — Сегодня. Сейчас. Флендер поднял бровь. В его глазах, обычно таких строгих, мелькнуло удивление. — Вы только что вернулись, — сказал он. — Вы ранены. Вы устали. Вы потеряли… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — …вы потеряли подругу. Вам нужно время. Чтобы прийти в себя. Чтобы оплакать её. — У нас нет на это времени, — ответил Тан Сань, и в его голосе прозвучала горечь. — Кхтон не будет ждать, пока мы оправимся. Он будет давить. Снова и снова. Мы должны быть готовы. Лю Эрлун, сидевшая рядом, встала. Её лицо было бледным, но в глазах, красных, опухших, горел огонь. — Он прав, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Мы не можем позволить себе отдыхать. Не сейчас. Не после того, что случилось. Флендер посмотрел на Юй Сяогана. Тот, стоявший у окна, чуть заметно кивнул. — Хорошо, — сказал Флендер, и его голос был тяжёлым, как камень. — Но предупреждаю: мы не будем вас жалеть. Не будем давать поблажек. Вы хотите тренироваться — вы будете тренироваться. До седьмого пота. До кровавых мозолей. До полного истощения. — Мы готовы, — ответил за всех Тан Сань. — Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы, и в его усмешке не было насмешки — только вызов. Тренировочный полигон, который им выделили во дворце, находился в западном крыле, за массивными, коваными воротами, которые открывались только по специальному разрешению. Это было огромное, открытое пространство, вымощенное каменными плитами, с высокими стенами, покрытыми рунами, которые светились тусклым, голубоватым светом. В центре полигона, на небольшом возвышении, стояли манекены — не деревянные, а металлические, покрытые царапинами и вмятинами, оставленными поколениями мастеров. Вокруг, на стенах, висело оружие — мечи, копья, луки, топоры, — и от него исходил запах металла и крови. Солнце уже поднялось высоко, заливая полигон золотистым светом. Но Девятка не замечала этого. Они стояли в центре, тесно прижавшись друг к другу, и в их глазах была та же решимость, что и в сердцах. — Начнём с разминки, — сказал Чжао Уцзы, выходя вперёд. — Десять кругов вокруг полигона. Бегом. Без остановок. Они побежали. Сначала быстро, но к пятому кругу дыхание сбилось, ноги стали ватными, в глазах потемнело. Сяо У, которая всегда была быстрее всех, бежала впереди, и её косички, растрепавшиеся, хлестали по спине. Тан Сань бежал рядом с ней. Дай Мубай и Чжу Чжуцин бежали вместе, и их шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались эхом. Оскар и Нин Ронрон бежали, держась за руки. Ма Хунцзюнь бежал последним, тяжело дыша. Бран бежал, и его ноги, которые ещё минуту назад казались чужими, теперь двигались сами собой, повинуясь инстинкту. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал только пустоту. Ту самую, которая поселилась в его груди после того, как Серана умерла, и которая теперь, казалось, росла с каждым шагом. — Быстрее! — крикнул Чжао Уцзы, и его голос, усиленный духовной силой, разнёсся над полигоном. — Вы можете быстрее! Они побежали быстрее. Круги слились в один бесконечный, серый поток, в котором не было ни начала, ни конца. Бран не заметил, как закончилась разминка. Не заметил, как учителя построили их в шеренгу. Не заметил, как Чжао Уцзы начал говорить. — Сегодня вы будете сражаться друг с другом, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Не бойтесь, мы рядом, подстрахуем. Вы должны забыть о том, что вы друзья. Вы должны видеть только врага. — Мы не можем, — прошептал Оскар, и его голос дрожал. — Мы не можем сражаться друг с другом. Не сейчас. — Можете, — ответил Чжао Уцзы, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Потому что если вы не научитесь сражаться друг с другом, вы не сможете сражаться с Кхтоном. Он будет использовать вашу слабость. Вашу любовь. Вашу дружбу. Он будет давить на неё, пока вы не сломаетесь. Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любой боли. Бран смотрел на своих друзей, на их бледные лица, на их дрожащие руки, и знал — они не хотят этого. Но они должны. — Начинаем, — сказал Чжао Уцзы, и его голос был как удар хлыста. Бой был жестоким. Не потому, что они хотели причинить друг другу боль — потому что они не могли сдержаться. Слишком много эмоций накопилось в них за эти дни, слишком много боли, слишком много гнева, слишком много отчаяния. Они выплёскивали это друг на друга, и в этом хаосе, в этом безумии, в этой ярости было что-то очищающее. Сяо У атаковала первой. Её скорость, всегда бывшая её главным оружием, сейчас была такой, что глаз не успевал следить. Она металась между ними, как тень, и её удары, быстрые, точные, сыпались на Дай Мубая, который, активировав Тигриную Шкуру, пытался защититься. — Слишком медленно! — крикнул Чжао Уцзы. — Ты думаешь, Кхтон будет ждать, пока ты соберёшься? Дай Мубай зарычал и, собрав всю свою силу, ударил. Сяо У едва успела уклониться, и его кулак, тяжёлый, как камень, прошёл в сантиметре от её лица. — Хорошо! — крикнул Чжао Уцзы. — Так держать! Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной Тан Саня. Её когти, острые, как лезвия, вонзились в его лозы, и он, зашипев, отшатнулся. — Не отвлекайся! — крикнул Чжао Уцзы. — Она везде! Ты должен чувствовать её! Тан Сань закрыл глаза и сосредоточился. Его лозы, почувствовав его волю, начали расти, опутывая всё вокруг, и Чжу Чжуцин, не ожидавшая такого, попала в ловушку. — Молодец! — крикнул Чжао Уцзы. — Так держать! Оскар и Нин Ронрон сражались вместе, как всегда. Оскар, используя новые ингредиенты, которые дал ему Дугу Бо, создавал эликсиры, которые взрывались, ослепляя, оглушая, отвлекая. Нин Ронрон, чья Пагода всё ещё была разбита, не могла усилить его, но она стояла рядом, готовая в любой момент прикрыть его спину. — Слишком слабо! — крикнул Чжао Уцзы. — Вы должны быть сильнее! Быстрее! Жестче! Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, выпустил огненный шар, который ударил в землю рядом с Дай Мубаем, заставляя его отступить. — Неплохо, толстый! — крикнул Чжао Уцзы. — Но ты слишком медленный! Кхтон будет быстрее! Бран сражался молча. Он не использовал свои кольца — не хотел. Он просто бил. Руками, ногами, головой. Он бил, и в каждом ударе, в каждом движении, в каждом крике была его боль, его отчаяние, его горе. — Что с тобой? — крикнул Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучало раздражение. — Ты можешь сильнее! Где твоя сила? Где твои кольца? — Я не хочу, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Ты должен, — сказал Чжао Уцзы, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Если ты не используешь свою силу, ты потеряешь её. А без неё ты ничто. Твои друзья умрут. И её жертва будет напрасной. Бран замер. Слова Чжао Уцзы ударили его, как пощёчина. Он смотрел на свои руки, на свои кольца, которые медленно вращались вокруг его тела, и чувствовал, как внутри, в духовном море, что-то начинает меняться. Он поднял голову и посмотрел на своих друзей. Они сражались. Уставшие, раненые, но не сдающиеся. Они не сдавались. И он не должен. Он активировал свои кольца. Они вспыхнули, и из них вырвалась сила. Не та, что раньше, — новая, тёмная, пульсирующая. Сила, которая родилась из его боли, из его потери, из его любви. Тени вырвались из второго кольца, обрушившись на воображаемого врага. Воины Легиона, призванные четвёртым кольцом, выстроились в шеренгу, готовые к атаке. Пятое кольцо, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — чувства. Её любовь, её боль, её надежду. — Хорошо! — крикнул Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучало одобрение. — Так держать! Тренировка продолжалась. Час за часом, минута за минутой. Они падали, вставали, снова падали, но не сдавались. Они бились, как звери, как воины, как те, кто потерял всё, но готов бороться за то, что осталось. Когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Чжао Уцзы поднял руку. — Хватит, — сказал он, и его голос был усталым, но довольным. — На сегодня достаточно. Девятка, измотанная, но живая, опустилась на землю. Сяо У, тяжело дыша, лежала на спине, глядя в небо. Дай Мубай, опираясь на руки, сидел, пытаясь отдышаться. Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла, опираясь на стену. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах. Ма Хунцзюнь, распластавшись на земле, тяжело дышал, но на его лице была улыбка. Бран стоял в центре, и его кольца медленно вращались вокруг его тела. Он смотрел на своих друзей, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Учителя подошли к ним. — Неплохо, — сказал Чжао Уцзы. — Для первого раза. — Неплохо? — переспросил Ма Хунцзюнь, и в его голосе прозвучало возмущение. — Мы же едва не умерли! — Значит, будете жить, — ответил Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучала усмешка. Флендер подошёл к Брану. Он посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Ты хорошо держался, — сказал он. — Но ты сдерживал себя. Почему? — Я боялся, что не смогу контролировать, — честно ответил Бран. — Боялся, — повторил Флендер. — Это нормально. Но помни: страх — это не враг. Это сигнал. Он говорит тебе, что ты жив. Главное — не дать ему управлять тобой. Бран кивнул. — Завтра продолжим, — сказал Чжао Уцзы. — А теперь отдыхайте. Девятка, пошатываясь, двинулась к выходу. Но Юй Сяоган, стоявший чуть поодаль, поднял руку. — Нин Ронрон, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Останься. Она остановилась. Её лицо было бледным, в глазах застыл вопрос. — Я знаю одну технику, — сказал Юй Сяоган, подходя к ней. — Старую, забытую. Она поможет восстановить твою Пагоду быстрее, чем любые тренировки. — Какую технику? — спросила Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала надежда. — Медитация на семи ветрах, — ответил Юй Сяоган. — Её использовали жрицы храма Семи Сокровищ много веков назад. Я нашёл упоминания о ней в старых свитках. Если ты готова, я научу тебя. Нин Ронрон посмотрела на Оскара. Тот сжал её руку, и в его глазах, усталых, но тёплых, была поддержка. — Иди, — сказал он. — Я подожду. Она кивнула и пошла за Юй Сяоганом. Их шаги, тихие, почти неслышные, растворились в вечерней тишине. Девятка разошлась. Сяо У и Тан Сань ушли к озеру, Дай Мубай и Чжу Чжуцин — в свою комнату, Оскар и Ма Хунцзюнь — в столовую, где их уже ждал ужин. Бран остался один. Он стоял на полигоне, глядя на закат, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют в такт его сердцу. И в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — обещание. Обещание, что она вернётся. Что она всегда будет с ним. Что даже смерть не сможет их разлучить. Вечер опустился на столицу мягко, почти незаметно, как крадущийся зверь, который не хочет спугнуть добычу. Солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые и золотые тона, и только последние его лучи, пробиваясь сквозь плотные, тяжёлые тучи, золотили шпили замка, превращая их в гигантские, горящие свечи. Луна ещё не взошла, но звёзды, первые, самые яркие, уже зажглись на небе, и их свет, холодный, далёкий, падал на камни, на стены, на деревья, создавая причудливые, почти сказочные узоры. Бран шёл по коридорам замка, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в пустоте. День был долгим, слишком долгим, и каждая минута его была наполнена болью, потом, кровью и отчаянной попыткой забыться. Тренировка, которая должна была отвлечь, только усилила пустоту внутри. Он сражался, он бил, он кричал, но в конце, когда всё стихло, когда учителя ушли, а друзья разбрелись, он остался один — с собой, с своей болью, с своей памятью. И он понял, что не может больше оставаться один. Не сейчас. Не после того, что случилось. Он остановился перед дверью покоев Лиры. Она была такой же, как и прежде, — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой в виде цветка, который его мать выбрала, когда они только поселились в замке. Он помнил этот день. Помнил, как она радовалась, как улыбалась, как говорила, что никогда не думала, что будет жить в таком месте. А теперь её улыбка погасла, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла такая боль, что он, глядя на неё, чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Он постучал. Тишина. Потом шаги, лёгкие, почти неслышные, и дверь открылась. Лира стояла на пороге. На ней было простое, тёмное платье, которое она привезла из деревни, и её волосы, с лёгкой проседью, были собраны в пучок. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и только её глаза, тёмные, глубокие, ещё хранили тот огонь, который всегда помогал ей выживать. — Бран, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не спишь? — Не могу, — ответил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Можно войти? Она кивнула и отступила в сторону, пропуская его. Комната была небольшой, но уютной. В углу горел камин, и его свет, тёплый, золотистый, падал на стены, на пол, на мебель, создавая причудливые, пляшущие тени. На столе, покрытом вышитой скатертью, стоял чайник и две чашки. Пахло травами — мятой, ромашкой, чем-то ещё, сладким, почти неуловимым. Бран сел на стул, и Лира, налив чай, села напротив. — Как прошла тренировка? — спросила она, и её голос был спокойным, но в нём чувствовалась тревога. — Тяжело, — честно ответил Бран. — Чжао Уцзы гонял нас до изнеможения. Мы сражались друг с другом. Без правил. Без пощады. Лира помолчала, глядя на него, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла боль. — Ты не должен был, — сказала она. — Не после того, что случилось. Вам нужно время. Чтобы прийти в себя. — У нас нет времени, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала горечь. — Кхтон не будет ждать. Он будет давить. Снова и снова. Мы должны быть готовы. — Ты прав, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но ты не должен забывать о себе. О своём горе. О своей боли. Если ты будешь прятать её внутри, она сожрёт тебя. Бран молчал. Он знал, что она права. Но он не знал, как быть. Как жить с этой болью. Как дышать. Как двигаться дальше. — Мама, — сказал он, и его голос дрогнул. — Прогуляйся со мной. Пожалуйста. Я не хочу быть один. Лира посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать. — Хорошо, — сказала она, вставая. — Пойдём. Они вышли из замка через боковой выход, который вёл в сад. Этот сад был небольшим, но ухоженным, с аккуратными дорожками, посыпанными белым песком, с фонтанами, которые тихо журчали в вечерней тишине, со статуями древних героев, которые смотрели на них каменными глазами, не осуждая, не сочувствуя. Воздух здесь был прохладным, но не холодным, и пахло цветами — розами, лилиями, жасмином, — и этот запах, сладкий, почти приторный, напоминал о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она закончилась. Дорожки вились между кустами, и в свете магических светильников, встроенных в каменные столбы, они казались серебристыми, почти нереальными. Луна уже взошла, и её свет, холодный, серебристый, заливал сад, превращая его в сказочное, застывшее царство. Ветер, тихий, почти неслышный, шелестел в листве, и в этом шелесте, в этом шорохе, в этом дыхании ночи было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. Бран шёл рядом с Лирой, и её рука, лежавшая на его локте, была тёплой, живой, и это тепло, такое простое, такое человеческое, было единственным, что держало его в этом мире. Они вышли на центральную аллею, где статуи древних героев стояли в два ряда, и в их каменных глазах, высеченных рукой безвестного мастера, было что-то такое, от чего хотелось плакать. Они видели смерть. Они знали, как она выглядит. И они смотрели на Брана, и в их взглядах, холодных, каменных, было сочувствие. Впереди показалась фигура. Мужчина, средних лет, в тёмном, строгом костюме, с тростью в руке, шёл медленно, словно наслаждаясь вечерней прохладой. Его лицо было вытянутым, с острыми чертами, глубоко посаженными глазами и тонкими, сжатыми губами. Он был невысоким, но его осанка, прямая, почти надменная, говорила о том, что он привык к власти, к уважению, к тому, что его слушают. Его волосы, тёмные, с проседью, были зачёсаны назад, и в свете луны они казались серебристыми, почти белыми. Он был одет в длинный, тёмный сюртук, расшитый серебряными нитями, и на его груди, на тонкой, золотой цепочке, висела печать — символ его должности. Ван Линь. Первый советник императора. Тот самый, который когда-то подозревал Брана в опасности для империи, который требовал его изгнания, который считал, что мальчик с мёртвыми душами — угроза для всех. Он остановился, увидев их, и его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло. В его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на любопытство. — Добрый вечер, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась сила, привыкшая повелевать. — Вы гуляете? — Добрый вечер, советник, — ответил Бран, и его голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Моя мать и я… мы решили прогуляться перед сном. Ван Линь посмотрел на Лиру, и в его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло уважение. — Вы мать Брана? — спросил он, и его голос стал мягче, почти человеческим. — Да, — ответила Лира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я Лира. — Приятно познакомиться, — сказал Ван Линь, и он чуть заметно поклонился. — Я слышал о вас. Ваш сын — настоящий герой. — Он не герой, — ответила Лира, и в её голосе прозвучала горечь. — Он просто… мой сын. Ван Линь помолчал, глядя на неё, и в его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло понимание. — Вы правы, — сказал он. — Он просто ваш сын. Но для империи он — надежда. Он повернулся к Брану, и его взгляд, острый, изучающий, скользнул по его лицу, по его рукам, по его кольцам, которые медленно вращались вокруг его тела. — Можно присоединиться? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я тоже люблю гулять по вечерам. Это помогает думать. Бран посмотрел на Лиру. Та чуть заметно кивнула. — Конечно, — сказал Бран. — Мы будем рады. Они пошли втроём, и Ван Линь, оказавшись рядом, не пытался заговорить первым. Он просто шёл, и его шаги, размеренные, спокойные, отдавались эхом в тишине. Бран чувствовал на себе его взгляд — не враждебный, не подозрительный, а изучающий, словно советник пытался понять, кто он такой, что движет им, чего он хочет. — Вы знаете, — сказал наконец Ван Линь. — Я думал о вас. О том, что вы сделали. О том, чем пожертвовали. И я понял, что ошибался. — О чём? — спросил Бран, и его голос был ровным, хотя внутри всё сжалось. — О вас, — ответил Ван Линь, и в его голосе прозвучала горечь. — Я думал, что вы опасны. Что ваша сила — угроза. Что вы используете её, чтобы подчинить себе всех. Но я видел, как вы сражались. Как вы защищали своих друзей. Как вы несли её на руках… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — …и я понял, что ошибался. Вы не угроза. Вы — защита. Бран молчал. Он не знал, что сказать. Слишком много боли, слишком много горечи, слишком много потерь накопилось в его сердце, чтобы он мог радоваться этим словам. — Я не герой, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я просто… я просто не мог иначе. — Это и делает вас героем, — ответил Ван Линь. — Не те, кто ищет славы. А те, кто не может поступить иначе. Они шли дальше, и луна, огромная, круглая, заливала их путь серебристым светом. Ветер, тихий, почти неслышный, шелестел в листве, и в этом шелесте, в этом шорохе, в этом дыхании ночи было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. — Мне жаль, — сказал вдруг Ван Линь, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне жаль, что случилось с Сераной. Я видел её на турнире. Она была… необычной. Сильной. Храброй. Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сжал кулаки, но не ответил. Слова застряли в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. — Спасибо, — сказала Лира за него, и её голос был тихим, но твёрдым. — Спасибо за ваши слова. Ван Линь кивнул и остановился. — Мне пора, — сказал он. — Император ждёт. Но я рад, что мы поговорили. Рад, что понял, что ошибался. Он повернулся и пошёл обратно, и его шаги, размеренные, спокойные, растворились в вечерней тишине. Бран и Лира остались одни. — Он хороший человек, — сказала Лира. — Просто… он боялся. Как и все. — Знаю, — ответил Бран. Они постояли ещё немного, глядя на луну, на звёзды, на сад, который в её свете казался призрачным, почти нереальным. А потом Бран взял мать за руку. — Пойдём, — сказал он. — Я хочу познакомить тебя с моими друзьями. По-настоящему. Не как с героями. Как с семьёй. Лира улыбнулась, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать. — Пойдём, — сказала она. Они нашли их в общей гостиной. Тан Сань сидел в кресле, читая книгу, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. Сяо У сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её глаза, красные, опухшие, были закрыты. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели на диване, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сидели у камина, и их руки были сплетены. Ма Хунцзюнь сидел в углу, жуя лепёшку, и его лицо, обычно такое добродушное, было серьёзным. Когда Бран и Лира вошли, все подняли головы. В их глазах, усталых, измученных, мелькнуло удивление. — Это моя мама, — сказал Бран, и его голос был тихим, но твёрдым. — Лира. Они встали. Сяо У, забыв о своей боли, подбежала первой. — Здравствуйте! — сказала она, и её голос был хриплым, но тёплым. — Я Сяо У. Я подруга вашего сына. Мы так много о вас слышали! Лира улыбнулась, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать. — Я тоже много слышала о вас, — сказала она. — Бран рассказывал. Он говорит, что вы — его семья. — Мы и есть его семья, — сказал Тан Сань, подходя. — Как и вы. Они обступили её, и Лира, которая никогда не была в таком окружении, не знала, что делать. Но Сяо У взяла её за руку и повела к камину, усадила в кресло, и они начали говорить. О деревне, о жизни, о том, как Бран рос, о том, как он изменился, когда попал в академию. Бран стоял в стороне, глядя на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Надежда. Они говорили долго, до самой ночи, и в этой беседе, в этих вопросах, в этих ответах, в этих улыбках было что-то такое, от чего хотелось жить. Гостиная, в которой они сидели, постепенно погружалась в тишину. Камин, ещё недавно пылавший ярко, теперь догорал, и его огонь, красный, тлеющий, отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени. За окнами луна, огромная, круглая, уже поднялась высоко, и её свет, холодный, серебристый, заливал комнату, смешиваясь с теплом камина, создавая странное, почти мистическое ощущение. Лира сидела в кресле, и её лицо, освещённое огнём, было спокойным, почти безмятежным. Сяо У, устроившаяся на полу у её ног, положила голову ей на колени, и её глаза, красные, опухшие, были закрыты. Тан Сань сидел рядом, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук, словно охраняя покой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сидели у окна. Ма Хунцзюнь сидел вдали от всех, доедая последнюю лепёшку. Бран смотрел на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Он не знал, как назвать это чувство. Может быть, благодарностью. Может быть, надеждой. Может быть, просто пониманием того, что он не один. Что эти люди, его друзья, его семья, всегда будут рядом. Что они не оставят его. Никогда. — Я хочу пойти к ней, — сказал он, и его голос, тихий, почти шёпотом, прозвучал в тишине, как удар колокола. — Перед сном. К Серане. Кто хочет пойти со мной? Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжёлой, давящей, как каменная плита, которую опустили на грудь. Но потом Сяо У открыла глаза, и в них, красных, опухших, зажёгся огонь. — Я пойду, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — И я, — сказал Тан Сань, и его лозы, почувствовав его волю, зашевелились. — Мы все пойдём, — сказал Дай Мубай, и Чжу Чжуцин, стоявшая рядом, чуть заметно кивнула. — Мы не оставим тебя, — сказал Оскар, и Нин Ронрон, сжав его руку, кивнула. — Я с вами, — сказал Ма Хунцзюнь, поднимаясь. Лира встала. Её лицо было бледным, но в глазах, тёмных, глубоких, горел тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать. — Извините, я не смогу пойти с вами, я очень устала, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я пойду к себе. Но ты обещай мне, что завтра мы увидимся. — Обещаю, — ответил Бран. Она обняла его, и в этом объятии, тёплом, родном, было всё: и боль, и любовь, и надежда, и вера в то, что всё будет хорошо. Потом она повернулась и ушла, и её шаги, тихие, почти неслышные, растворились в вечерней тишине. Девятка вышла из гостиной. Коридоры были пусты, и их шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом. Свет магических светильников, встроенных в стены, был тусклым, приглушённым, и он падал на каменные плиты пола желтоватыми, дрожащими пятнами, создавая причудливые узоры из света и тени. Бран шёл первым, и его мысли были далеко — там, где ледяная комната, где покоилась Серана, где её тело, такое холодное, такое неподвижное, ждало, когда он вернётся. Они спустились в подвал. Здесь было холодно, и этот холод, могильный, пустой, проникал под одежду, впивался в кожу, заставлял зубы стучать. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, грубо обработанного, с неровными краями, и казалось, что они хранят тепло рук тех, кто строил этот замок много веков назад. В воздухе пахло сыростью и чем-то ещё — древним, забытым, тем, что не имеет названия. Когда они подошли к двери, Бран остановился. Дверь была приоткрыта, и из неё, сквозь щель, пробивался свет — мягкий, голубоватый, холодный. Он толкнул её, и она бесшумно открылась. В комнате, кроме них, уже были люди. Когда Девятка вошла, учителя подняли головы. В их взглядах, усталых, измученных, была тревога — не за себя, за них. — Вы тоже пришли, — сказал Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы не могли не прийти, — ответил Флендер, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Она была нашей ученицей. Нашей боевой подругой. Нашей… можно так сказать, дочерью. Он замолчал, и в его глазах, всегда таких спокойных, блеснули слёзы. — Она была храброй, — сказала Лю Эрлун, и её голос дрожал. — Она не боялась. Никогда. Даже в конце. — Она была сильной, — добавил Юй Сяоган, и его голос был тихим, но твёрдым. — Сильнее, чем мы все. — Она была… она была нашей, — сказал Чжао Уцзы, и в его голосе, всегда таком суровом, прозвучала боль. Они постояли ещё немного, глядя на Серану, на её спокойное, почти живое лицо, на её руки, сложенные на груди, на её волосы, серебристые, разметавшиеся по ледяному ложу. А потом учителя повернулись и ушли, и их шаги, тяжёлые, усталые, растворились в вечерней тишине. Девятка осталась одна. Сяо У подошла первой. Она опустилась на колени перед ложем, и её руки, дрожащие, слабые, коснулись ледяной поверхности. Она не говорила — слова были не нужны. Она просто сидела, глядя на Серану, и в её глазах, красных, опухших, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. — Ты была холодной, — прошептала она наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но ты согревала нас. Всех. Ты была… ты была нашей сестрой. Тан Сань подошёл ближе. Он не спешил. Не потому что не мог — потому что знал: этот шаг нельзя торопить. — Ты всегда выбирала самый тяжёлый путь, — сказал он наконец. Голос ровный. Почти безэмоциональный. Но именно поэтому — тяжелее. — И ни разу не отступила. Его пальцы чуть сжались на плече Сяо У. — Я не знаю, смог бы я так. — Спасибо… что была рядом, когда мы были слабы. Он чуть склонил голову. Не как воин. Как человек. Чжу Чжуцин подошла тихо. Настолько тихо, что никто не заметил, когда она оказалась рядом. Она не опустилась на колени. Не протянула руку. Просто стояла. Смотрела. Долго. Очень долго. Потом чуть склонила голову. И ушла. Оскар подошёл, нервно усмехнувшись. — Знаешь… — он почесал затылок, явно не находя слов. — я всё думал… что скажу, если вдруг… —Он замолчал. Улыбка исчезла. — А сейчас… вообще ничего не выходит. Он опустился на корточки, глядя на неё. — Ты всегда ела мои самые странные блюда, — тихо сказал он. — Даже не морщилась. Это было подозрительно. Он хмыкнул. Слабо. — Спасибо… что притворялась. —Голос дрогнул. — Или не притворялась… Нин Ронрон села рядом с ним. Она не держала осанку. Не была «наследницей клана». Просто девушка. Сломанная. — Я всегда боялась, — сказала она тихо. — Боялась боли. Боялась проиграть. Боялась быть слабой. — Она посмотрела на Серану. — А ты… ты не боялась ничего. — И я злилась на тебя за это. —скачала она честно, прямо. — Потому что хотела быть такой же. — Её пальцы сжались.— Я всё ещё боюсь, но теперь… я хотя бы понимаю, к чему идти. Ма Хунцзюнь подошёл последним. Он не опускался сразу. Потоптался на месте, будто не знал, куда деть руки. Потом резко сел на колени. — Слушай… — начал он грубо. — Я не умею вот это всё, говорить красиво. — Он посмотрел на неё, нахмурившись. — Ты меня бесила, постоянно, но когда ты была рядом… было спокойнее. А потом ты мне начала нравиться. Но я знал, что у нас ничего не выйдет. И я был рад, искренне рад, когда ты призналась Брану в своих чувствах. — Он сглотнул. И больше ничего не сказал. Они начали уходить. По одному. Без слов. Без оглядки. Потому что если обернуться — можно не уйти. Бран остался один. Тишина, которая осталась после них, была другой. Не той, что давит. А той, в которой больше некому говорить. Он стоял у ледяного ложа, не двигаясь. Смотрел на Серану — долго, не отрываясь, словно пытался запомнить каждую черту, каждую линию её лица, как будто боялся… что забудет. И от этой мысли внутри стало пусто. Не больно. Хуже. Пусто. Он сделал шаг вперёд. Медленно, осторожно, как будто мог разбудить её. Его пальцы коснулись льда. Холод ударил сразу — острый, чистый. Он должен был отдёрнуть руку. Но не отдёрнул. — Ты же говорила… — тихо сказал он. Голос прозвучал странно. Сухо. Чужим. — …что не уйдёшь. Он замолчал. Слова закончились. Слишком рано. Он пытался сказать что-то ещё. Хотел. Искал — внутри, в памяти, в боли. Ничего. Только тишина. Он медленно опустился на колени. Не потому что не мог стоять. Потому что иначе — было невозможно. Лоб коснулся края ледяного ложа. Глаза закрылись сами. — Я… — выдохнул он. И остановился. Он не мог сказать «прости». Не мог сказать «спасибо». Не мог сказать «прощай». Слова казались… неправильными. Слишком маленькими. Слишком чужими. Его пальцы сжались на холодной поверхности. — Я не успел, — сказал он почти беззвучно. Это было единственное, что осталось. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Но слёз не было. Ничего не было. Даже боли. Только усталость. Глубокая, тяжёлая. Как будто он прожил не один день, а целую жизнь — и она закончилась. Он не заметил, как время пошло дальше. Минуты тянулись, расплывались, исчезали. Мысли гасли. Тело становилось тяжелее. Он просто сидел рядом с ней, держась за лёд, как за последнее, что ещё связывает его с чем-то настоящим. Когда он закрыл глаза — он не понял. Просто в какой-то момент стало темнее, тише, проще. Во сне не было ничего. Ни образов. Ни голосов. Ни боли. Даже её , Сераны, — не было. И это… было самым страшным. Потому что там, где раньше была она — теперь была пустота. Но где-то глубоко, почти на грани, оставалось ощущение. Слабое, почти неуловимое. Что он всё ещё не один. Утро пришло тихо. Дверь открылась без звука. Они вошли осторожно. Остановились у порога. Никто не сказал ни слова. Бран спал, уткнувшись в край ледяного ложа. Его рука всё ещё лежала на холодной поверхности. Как будто он боялся отпустить. Они переглянулись и остались. Просто сели рядом. Дожидаться, когда Бран проснётся