Боевой континент: наследие мёртвых душ

Бран не знал, сколько времени прошло. Минуты, часы, вечность — всё смешалось в одно липкое, тягучее ощущение, в котором не было ни начала, ни конца. Он сидел на холодном каменном полу, прижимая к себе Серану, и чувствовал, как её тело, такое хрупкое, такое беззащитное, становится всё тяжелее. Она дышала. Тихо, почти неслышно, но дышала. И этого было достаточно. Воздух вокруг них был холодным, но не таким, как прежде, — не тем живым, пульсирующим холодом, который всегда исходил от неё. Теперь это был просто холод. Пустой. Мёртвый. Вокруг, в других камерах, бои стихали. Жрецы начали отступать. Они не исчезали — они таяли, растворялись в воздухе, оставляя после себя только тишину и чёрный пепел, медленно оседающий на камни. Бран слышал это краем сознания — далёкие крики, рычание, звон оружия, а потом — тишину. Такую же, как здесь. Такую же, как в его сердце. Первым пришёл Тан Сань. Он появился из прохода, заваленного обломками, и его лицо, обычно такое спокойное, было бледным, почти прозрачным. Его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч, и он, шатаясь, опирался на них, как на посох. Рядом с ним, почти невидимая в тенях, двигалась Чжу Чжуцин. Она не говорила, но Бран видел в её глазах то же, что чувствовал сам — усталость, боль, облегчение. Её тени, всегда такие послушные, сейчас клубились вокруг неё хаотично, словно тоже были ранены. За ними, через несколько минут, появились остальные. Дай Мубай и Нин Ронрон шли, поддерживая друг друга. Дай Мубай был весь в крови — не своей, чужой, но на его лице застыло выражение такой ярости, что даже тени, казалось, отступали перед ним. Его Белый Тигр, обычно такой гордый и сильный, сейчас едва теплился за его спиной, и его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вращались вокруг его тела медленно, тяжело, словно устали от битвы. Нин Ронрон, бледная, с разбитой Пагодой, едва держалась на ногах, но не жаловалась. Её Пагода Семи Сокровищ, которая когда-то сияла так ярко, сейчас тускло мерцала, и два её яруса были покрыты глубокими трещинами. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар вышли последними. Сяо У была бледна, её косички растрепались, и на щеке алела глубокая царапина. Её Белый Пушистый Кролик, обычно такой живой, сейчас казался уставшим, и его уши, всегда торчащие вверх, безвольно свисали. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, опирался на плечо Оскара, и его лицо было серым от боли — рёбра всё ещё болели, а его Огненный Феникс, который когда-то пылал так ярко, сейчас едва теплился за его спиной, и его кольца вращались медленно, с трудом. Оскар, чьи эликсиры были уничтожены, выглядел потерянным, но когда он увидел Брана и Серану, его глаза расширились. — Бран… — прошептал он, и в его голосе прозвучал страх. — Что с ней? Все замерли. Они смотрели на Серану, на её бледное, почти прозрачное лицо, на её закрытые глаза, на её слабое, прерывистое дыхание. А потом их взгляды опустились ниже — туда, где вокруг её тела должны были вращаться кольца. Их не было. Пустота. Только холодный, серый воздух, только тишина, только ощущение, что чего-то очень важного, очень родного больше нет. Бран чувствовал, как его собственные кольца — четыре, такие же, как у неё когда-то, — пульсируют в унисон, словно оплакивая потерю. Он видел, как в глазах его друзей застывает ужас. Они никогда не видели мастера духа без колец. Никогда не представляли, что это возможно. А теперь смотрели на Серану и понимали — она отдала всё. Всю свою силу. Все свои кольца. Всё, что делало её той, кем она была. — Она уничтожила свои кольца, — сказал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Взорвала их. Чтобы Жрец Боли не забрал её силу. Чтобы Врата не открылись. Тишина повисла над ними, тяжёлая, давящая. Сяо У, не выдержав, закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука. Нин Ронрон всхлипнула, прижимаясь к Дай Мубаю, и он, обычно такой сильный и несгибаемый, просто стоял, не в силах её утешить, потому что сам нуждался в утешении. Ма Хунцзюнь, забыв о своей боли, просто стоял и смотрел, и его глаза, всегда такие весёлые, сейчас были пустыми. Оскар опустился на колени, не в силах говорить, и его руки, которые всегда были заняты созданием эликсиров, бессильно лежали на камнях. Тан Сань подошёл ближе, положил руку на плечо Брана. Его лицо было бледным, но в глазах, всегда таких спокойных, застыла такая боль, которую Бран видел всего несколько раз — когда он рассказывал о своей матери. — Она жива? — спросил он, и в его голосе не было надежды — только вопрос. — Жива, — ответил Бран. — Но я не знаю, как долго. Они стояли вокруг, молча, и смотрели на Серану. На ту, кто всегда была холодной, но согревала их всех. На ту, кто всегда была замком, но открыла себя, чтобы спасти их. На ту, кто сейчас лежала на руках Брана, такая маленькая, такая беззащитная, и дышала. — Нам нужно выбираться, — сказал Тан Сань, и его голос, наконец, обрёл твёрдость. — Здесь небезопасно. Жрецы могут вернуться. Бран кивнул и, собрав последние силы, поднял Серану на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Словно тело её уже начало отпускать душу. Он чувствовал, как его кольца пульсируют в такт её слабому сердцебиению, и знал — они тоже чувствуют её потерю. Тени внутри его колец, которые всегда шептали, плакали, молились, сейчас молчали. Они тоже понимали, что случилось что-то непоправимое. Они двинулись к выходу, оставляя за спиной пещеру, где когда-то хранились воспоминания, где когда-то умирали надежды, где когда-то закончилась сила той, кто была для них всем. Они шли долго. Каждый шаг давался с трудом, каждый метр растягивался в бесконечность. Бран нёс Серану на руках, и её тело, такое лёгкое, такое хрупкое, казалось, с каждым шагом становилось всё тяжелее. Он чувствовал, как её дыхание, слабое, прерывистое, касается его шеи, как её сердце — тихое, почти неслышное — бьётся в такт его собственному. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась долина, серая, безжизненная, усыпанная камнями, которые наводили на мысль о древних руинах. Небо над ними было чистым, без единой тучки, и звёзды, такие яркие, такие далёкие, смотрели на них с высоты. Луна, огромная, круглая, заливала всё вокруг серебристым светом, и в этом свете горы, скалы, снег казались почти нереальными, почти сказочными. Позади осталась пещера — чёрный провал в скале, из которого всё ещё тянуло холодом, тем самым, могильным, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Но сейчас этот холод был другим — не враждебным, не пугающим, а просто… пустым. Как и его сердце. Он не оглядывался. Он просто шёл, вперёд, к лагерю, к безопасности, к тем, кто ждал их. Девятка двигалась молча. Тан Сань шёл впереди, прокладывая путь, и его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч. Дай Мубай и Чжу Чжуцин прикрывали тыл, и их лица, обычно такие спокойные, были напряжены. Сяо У, забыв о своих сломанных рёбрах, шла рядом с Браном, готовая в любой момент подхватить, поддержать, помочь. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах, но не отставали. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, опирался на плечо Тан Саня, и его лицо, обычно такое добродушное, было серым от боли. — Она дышит, — раздался голос Хельга, тихий, почти шёпотом, и в нём Бран услышал тревогу. — Но силы уходят. Ты должен говорить с ней. Сейчас. Пока она ещё может слышать. — Он прав, — добавил генерал Лонг Чэнь. — Когда душа начинает отделяться от тела, последнее, что уходит — слух. Она слышит тебя, Бран. Даже если кажется, что нет. Бран посмотрел на Серану. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в свете луны казалось, что она сделана из того самого льда, который когда-то был её силой. Губы посинели, веки дрожали, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что она ещё жива. — Серана, — прошептал он, и его голос сорвался. — Серана, слышишь меня? Она не отвечала. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным, прерывистым. Он уже хотел обратиться к Элексу, спросить, что делать, как вдруг её веки дрогнули. Медленно, очень медленно, она открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, и в них не было того холодного огня, который Бран так любил. Только усталость. Только боль. Только прощание. — Бран… — прошептала она, и её голос был таким тихим, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Ты… ты здесь. — Я здесь, — ответил он, и его голос дрожал. Она чуть заметно улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую он видел всего несколько раз. — Я знаю, — прошептала она. Девятка, услышав её голос, остановилась. Тан Сань поднял руку, приказывая всем замереть, и они, не сговариваясь, отошли чуть в сторону, оставляя Брана и Серану наедине. Никто не говорил. Никто не мешал. Они просто стояли, глядя на них, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана. — Не говори, — сказал Бран, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не говори, что это конец. Мы вытащим тебя. Оскар приготовит эликсиры. Мы найдём целителей. Мы… — Бран, — перебила она, и её голос, слабый, но твёрдый, заставил его замолчать. — Не надо. Я знаю, что со мной. Мои кольца… их нет. Моя сила… её нет. Я больше не мастер духа. Я просто… девочка. — Ты не просто девочка, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая боль, что даже Сяо У, стоявшая в стороне, не выдержала и отвернулась. — Ты — Серана. Ты — моя. Ты — наша. И я не отпущу тебя. Никогда. Она смотрела на него долго, очень долго. В её глазах, мутных, угасающих, было что-то такое, от чего у Брана сжалось сердце. — Я не жалею, — прошептала она. — Ни о чём. Ни о том, что встретила тебя. Ни о том, что полюбила. Ни о том, что отдала свою силу. Я не жалею. — Я жалею, — ответил он, и его голос сорвался. — Я жалею, что не смог тебя защитить. Что не смог уберечь. Что позволил тебе… — Ты не позволил, — перебила она. — Я сама выбрала. И я не жалею. Она протянула руку, и он, не колеблясь, взял её. Её пальцы были тёплыми. Тёплыми, как никогда. И в этом тепле было всё — и любовь, и прощание, и надежда. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи. Она не ответила. Её глаза закрылись, и голова бессильно упала на его плечо. Дыхание стало ровнее, но слабее. Она не умерла — она просто уснула. И Бран, прижимая её к себе, чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один. — *Она жива, — сказал Элекс, и в его голосе прозвучало облегчение. — Но слабеет. Нам нужно в лагерь. Быстрее. Бран кивнул и, подняв голову, посмотрел на своих друзей. — Идём, — сказал он. — Нас ждут. Они двинулись дальше, оставляя за спиной пещеру, оставляя позади тьму, оставляя надежду, которая ещё теплилась в их сердцах. Они шли, и время вокруг них словно остановилось. Не было ни утра, ни вечера, ни рассвета — только бесконечная, серая лента дороги, уходящая в никуда. Бран не чувствовал ни холода, ни усталости, ни даже тяжести тела Серан, которое он нёс на руках. Он был пустым. Выжженным изнутри. И только одно оставалось в нём живым — надежда. Отчаянная, почти безумная надежда на то, что она откроет глаза. Что её дыхание станет глубже. Что она скажет его имя. Но она молчала. Её грудь едва вздымалась, а веки не дрожали — она просто была там, между жизнью и смертью, и никто не знал, куда качнутся весы. Его друзья шли следом, но он не видел их. Он чувствовал только её — её тепло, её слабый пульс, её дыхание, которое с каждым часом становилось всё тише. Он не замечал, как они переглядываются, как их лица становятся всё мрачнее, как в их глазах застывает понимание того, чего он не хотел замечать. Тан Сань, который всегда знал, что делать, сейчас молчал. Он не отдавал приказов, не строил планов. Он просто шёл, и его лозы, когда-то такие сильные, теперь безжизненно волочились по земле, оставляя за ним тонкие, едва заметные борозды. Он чувствовал, что его силы уходят вместе с её жизнью. И это было странно — он не был связан с ней так, как Бран, но её угасание отзывалось в нём глухой, тянущей болью, словно умирала часть его самого. Чжу Чжуцин, которая всегда была тенью, сейчас стала ещё незаметнее. Она не издавала ни звука, не привлекала внимания, но её глаза, обычно пустые и равнодушные, сейчас следили за каждым движением Брана, за каждым вздохом Серан, за каждым шорохом в темноте. Она ждала. Чего — не знала сама. Может быть, чуда. Может быть, конца. Дай Мубай сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он был воином. Он привык защищать. Но сейчас он не мог защитить никого. Его сила, его когти, его рёв — всё это было бесполезно против того, что убивало Серану. И это бессилие жгло его изнутри, как огонь, который невозможно потушить. Нин Ронрон, которая всегда находила слова утешения, сейчас молчала. Она смотрела на Серану и вспоминала, как та впервые улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. Это было на тренировке, после того как Бран сказал ей, что её холод не проклятие, а сила. Нин Ронрон тогда подумала, что эта девочка, такая замкнутая и суровая, на самом деле просто боится. Боится быть собой. Боится, что её отвергнут. Боится, что её холод оттолкнёт всех, кто попытается приблизиться. А потом Серана перестала бояться. И теперь она умирала. Сяо У не могла смотреть на Брана. Каждый раз, когда её взгляд падал на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он бережно прижимал к себе Серану, ей хотелось закричать. Не от боли — от бессилия. Она хотела подбежать к нему, обнять, сказать, что он не один. Но знала — сейчас это не поможет. Сейчас никто не мог помочь. Оскар и Ма Хунцзюнь шли последними. Оскар то и дело касался своей пустой сумки, где раньше хранились эликсиры. Он чувствовал себя бесполезным — его искусство, его рецепты, его руки, которые всегда могли спасти, сейчас были бессильны. Ма Хунцзюнь, несмотря на боль в рёбрах, старался идти ровно, не показывать слабости. Он знал, что Брану сейчас тяжелее, чем всем им вместе взятым. И он хотел быть опорой. Хотя бы просто тем, кто идёт рядом. — Она слабеет, — раздался голос Элекса, и в нём Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — беспомощность. — Её жизненная сила уходит. Если мы не доберёмся до лагеря в ближайшие часы… — Доберёмся, — отрезал Бран, и его голос был хриплым, как у человека, который давно не пил воды. — Она дождётся. — Она дождётся, — эхом отозвался Хельг, но в его голосе не было уверенности — только тихая, обречённая надежда. Генерал Лонг Чэнь молчал. Он видел много смертей. Тысячи. Десятки тысяч. Он знал, как выглядит конец. И он видел его сейчас — в каждой черте лица Серан, в каждой складочке её бледной кожи, в каждом слабом, едва заметном движении груди. Но он не говорил Брану правду. Потому что правда могла убить его быстрее, чем любая рана. Они шли. Час за часом. И мир вокруг них становился всё более размытым, нереальным. Бран не замечал, как его друзья начали отставать. Не замечал, как они переглядываются, как шепчутся, как боятся сказать вслух то, что уже поняли. Он был там, в своём мире, где существовали только он и она. Сяо У остановилась первой. Она взяла Тан Саня за руку, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными. — Сань, — прошептала она, и её голос дрожал. — Она… она умирает. Тан Сань обернулся. Он смотрел на Серану, на её бледное лицо, на её закрытые глаза, на её слабое, прерывистое дыхание. И в его глазах, всегда таких спокойных, застыла такая боль, что Сяо У, не выдержав, отвернулась. — Знаю, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Но Бран… он не понимает. — Он не хочет понимать, — ответила Сяо У, и её голос сорвался. — Он думает, что она выживет. Что мы её спасём. Что всё будет как раньше. Но я вижу его глаза, Сань. Он знает. Он просто не может принять. Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла рядом. Её голос, всегда такой тихий, сейчас был почти неслышен. — Всё не будет как раньше, — сказала она. — Никогда. Её сила ушла. Её кольца уничтожены. Даже если она выживет, она больше не будет мастером духа. Она не сможет сражаться. Не сможет защищать. Не сможет даже использовать свой холод. Она говорила правду, и эта правда была тяжелее любого удара. Но она знала, что её нужно говорить. Потому что ложь, даже самая добрая, не спасёт. Не поможет. Не вернёт. Дай Мубай, шедший чуть поодаль, сжал кулаки. Его лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью. — Почему он не понимает? — прошептал он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Почему он не видит, что она… — Он видит, — перебила Нин Ронрон, и её голос был тихим, но твёрдым. — Он просто не может принять. Она смотрела на Брана, и в её глазах, обычно таких добрых, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Она знала, что такое терять близких. Она знала, что такое смотреть, как они умирают, и ничего не мочь сделать. И она видела в Бране то, что когда-то видела в себе — отрицание. Отчаянное, безнадёжное отрицание. Ма Хунцзюнь, опираясь на плечо Оскара, смотрел на Серану. Его глаза, всегда такие весёлые, сейчас были пустыми. — Она была сильной, — прошептал он. — Сильнее всех нас. — Была, — эхом отозвался Оскар, и его голос дрожал. — Но теперь… теперь она просто… Он не договорил. Не мог. Его руки, которые всегда были заняты созданием эликсиров, бессильно висели вдоль тела. Он чувствовал себя бесполезным. Он не мог вылечить её. Не мог дать ей сил. Не мог даже облегчить её боль. Он просто стоял и смотрел. Они шли дальше, и луна, огромная, круглая, заливала их путь серебристым светом. Бран чувствовал, как Серана становится всё тяжелее, как её дыхание — всё тише, всё реже. Он знал, что она умирает. Но он не мог в это поверить. Он не мог позволить себе в это поверить. Он не заметил, как его друзья начали отставать. Не заметил, как они переглядываются, как шепчутся, как боятся сказать вслух то, что уже поняли. Он был там, в своём мире, где существовали только он и она. И только когда Сяо У, не выдержав, подбежала к нему и схватила за руку, он остановился. — Бран, — сказала она, и её голос дрожал. — Бран, посмотри на меня. Он посмотрел. В её глазах, обычно таких живых, стояли слёзы. Она не плакала — она держалась. Но её губы дрожали, и голос срывался. — Она умирает, — прошептала Сяо У. — Ты должен… ты должен быть готов. Бран смотрел на неё, и в его глазах, всегда таких твёрдых, застыла такая боль, что Сяо У, не выдержав, отвернулась. Она не могла смотреть на это. Не могла видеть, как он страдает. Не могла знать, что ничем не может помочь. — Она не умрёт, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле. — Я не позволю. — Ты не можешь решать за жизнь, — раздался голос Элекса, тихий, почти шёпотом. — Никто не может. Бран не ответил. Он повернулся и пошёл дальше, неся на руках ту, кто была для него всем. Его друзья смотрели ему вслед, и в их глазах была одна и та же мысль: «Он ещё не знает. Или не хочет знать. Но скоро… скоро ему придётся». Они шли. Земля под ногами сменилась несколько раз: острые камни уступили место мелкой, колючей траве, трава — мягкому мху, мох — голой, выжженной земле. Бран не замечал этих перемен. Он не чувствовал, как подошвы его сапог истираются, как ноги немеют от усталости, как спина начинает ныть от долгой, непривычной тяжести. Всё его существо было сосредоточено на одном — на дыхании Серан. Оно было таким слабым, таким тонким, что казалось — ещё мгновение, и оно оборвётся. Но оно не обрывалось. Она держалась. Словно тоже ждала. Словно знала, что ещё не время. Ветер, который дул им навстречу, постепенно стихал, а потом и вовсе замер, словно природа затаила дыхание вместе с ними. Луна, огромная и круглая, застыла в зените, и её свет, серебристый и холодный, обтекал фигуры идущих, не касаясь их, не согревая, не давая ответов. В этой тишине, в этом безветрии, в этом застывшем времени шаги Девятки звучали особенно громко — тяжёлые, усталые, обречённые. Бран чувствовал, как её голова, лежащая на его плече, становится всё тяжелее. Он чувствовал, как её пальцы, которые когда-то сжимали его руку с ледяной силой, теперь безжизненно свисают, касаясь его груди. Он чувствовал, как её тело, всегда такое холодное, теперь отдаёт тепло — не то, которым согревают, а то, которым прощаются. И это тепло было страшнее любого холода. — Бран, — раздался голос Элекса, тихий, почти неслышный, словно он боялся потревожить ту хрупкую тишину, что держала Серану в этом мире. — Она открывает глаза. Бран замер. Он боялся поверить. Боялся посмотреть вниз и увидеть, что это была ложь, обман, иллюзия. Но он посмотрел. Её веки дрогнули. Медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ей с нечеловеческим трудом, они приподнялись. И он увидел её глаза. Они были мутными, почти прозрачными, и в них не было того холодного, льдистого блеска, который он так любил. В них была только усталость. Только боль. Только прощание, которое она откладывала до последнего. — Бран… — прошептала она, и её голос был таким тихим, что ему пришлось наклониться, почти касаясь губами её лба, чтобы расслышать. — Остановись. — Нет, — ответил он, и его голос дрожал. — Мы почти пришли. Ещё немного. Ты должна держаться. — Остановись, — повторила она, и в этом тихом, слабом голосе прозвучала такая твёрдость, что Бран, не успев понять, что делает, замер на месте. Девятка остановилась следом. Тан Сань поднял руку, приказывая всем замереть, и они, не сговариваясь, отошли чуть назад, оставляя Брана и Серану наедине. Никто не говорил. Никто не мешал. Они просто стояли, глядя на них, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана. Сяо У, не выдержав, отвернулась, прижавшись к плечу Тан Саня. Нин Ронрон закрыла лицо руками. Даже Дай Мубай, всегда такой сильный, опустил голову, не в силах смотреть. Серана смотрела на Брана. Её глаза, мутные и угасающие, постепенно фокусировались, и в них, словно из глубокого, тёмного колодца, начало пробиваться что-то знакомое, родное. Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую чёрточку его лица, каждую морщинку, каждую тень, каждую родинку. Словно готовилась к долгой разлуке. — Смотри на меня, — прошептала она, и её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что Бран не мог ослушаться. — Только на меня. Он смотрел. В её глаза. В её лицо. В её губы, которые шевелились, произнося слова, которые он боялся услышать. — Я знаю, что умираю, — сказала она, и её голос был спокойным, почти будничным, словно она говорила о погоде или о тренировке. — Не перебивай. Не говори, что это не так. Я знаю. Я чувствую. Он хотел ей ответить, но она покачала головой, и он замолчал. — Смотри на меня, — повторила она, и в её голосе прозвучала мольба. — Не отводи взгляд. Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой. Не слабой. Не умирающей. А той, кто смотрел на тебя в первый раз. У фонтана. В Тяньдоу. Он помнил. Он помнил тот день, когда они впервые встретились — холодная девочка с пустыми, холодными глазами, стоящая у фонтана. Он тогда подумал, что она — воплощение одиночества. Что она — зеркало его собственной пустоты. И теперь, глядя на неё, он понимал — она всегда была его отражением. Его вторым «я». Его замком. — Я люблю тебя, — сказала она, и эти слова, которые она никогда не произносила раньше, прозвучали так просто, так естественно, словно они всегда были у неё на губах, но она боялась их выпустить. — Я люблю тебя, Бран. И я не жалею. Ни о чём. Ни о том, что пошла за тобой в академию. Ни о том, что сражалась рядом. Ни о том, что полюбила. Я не жалею. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он только смотрел на неё, чувствуя, как слёзы текут по его щекам, и не мог их остановить. Не хотел. — Ты — моё тепло, — прошептала она, и её рука, такая слабая, поднялась, чтобы коснуться его лица. Её пальцы, всегда такие холодные, сейчас были тёплыми. Такими тёплыми, какими он никогда их не чувствовал. — Ты согрел меня. Ты научил меня, что холод — это не проклятие. Что я могу любить. Что я могу быть любимой. Она улыбнулась. Её последняя улыбка была такой светлой, такой тёплой, такой живой, что Бран, не выдержав, прижал её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся рядом с его сердцем — слабо, но всё ещё в унисон. — Не уходи, — прошептал он в её волосы. — Пожалуйста. Не уходи. Она не ответила. Её рука, касавшаяся его лица, медленно опустилась. Её дыхание стало тише. Её тело — тяжелее. А потом холод вернулся. Не тот, живой, пульсирующий холод, который был её силой, а другой — пустой, могильный, беспощадный. Холод смерти, который не спрашивает разрешения. Бран поднял голову. Он смотрел на её лицо, на её закрытые глаза, на её губы, которые больше не шевелились. И он знал — она ещё здесь. Но она уходит. — Смотри на меня, — прошептал он, повторяя её слова. — Смотри на меня, Серана. Не закрывай глаза. Пожалуйста. Смотри на меня. Её веки дрогнули. Медленно, очень медленно, она открыла глаза. Они смотрели друг на друга. Он — сквозь слёзы. Она — сквозь боль. И в этом взгляде было всё: их первая встреча, их первый бой, их первая ночь под звёздами. Всё, что было, и всё, что могло бы быть. — Я смотрю, — прошептала она. — Я всегда буду смотреть. Даже оттуда. Они смотрели друг на друга. Время вокруг них остановилось. Не замерло, не замедлилось — именно остановилось, повинуясь той последней, нечеловеческой воле, которая всегда жила в Серане, даже когда её кольца рассыпались ледяной пылью. Ветер не дул. Луна не двигалась. Даже звёзды, казалось, замерли на своих местах, не смея нарушить этот миг, который был дороже всех миров. Бран чувствовал, как её пальцы, всё ещё касающиеся его щеки, становятся холоднее. Не тем холодом, который был её силой, — тем, который приходит перед самым концом, когда тело начинает отпускать душу. Он хотел закричать, позвать на помощь, сделать хоть что-то, но знал — бесполезно. Её решение уже принято. Её путь уже выбран. Её судьба уже написана. — Серана… — прошептал он, и его голос был полон такой боли, что даже камни вокруг, казалось, содрогнулись. — Не надо. Пожалуйста. Не надо. Она улыбнулась. Её последняя улыбка была такой светлой, такой тёплой, такой нежной, что Бран на мгновение забыл, где они находятся, забыл о пещере, о жрецах, о тьме, которая окружала их. Он видел только её. Только её глаза, в которых не было ни страха, ни сожаления — только любовь. Такая огромная, такая чистая, такая бесконечная, что, казалось, она могла бы заполнить всю пустоту мира. — Бран, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что он замер, не в силах пошевелиться. — Ты помнишь, что я сказала тебе в первый раз? Когда мы встретились у фонтана? Он помнил. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на него холодными, пустыми глазами, и в этом взгляде было столько одиночества, столько тоски, столько желания быть понятой, что он не смог отвернуться. — Ты сказала мне взглядом, — прошептал он. — Ты сказала: «Ты тоже чужой?» Она кивнула, и в её глазах, угасающих, мелькнула искра — маленькая, едва заметная, но живая. — А теперь я скажу тебе словами, — прошептала она. — Ты — не чужой. Ты — мой. Ты всегда был моим. С того самого дня, когда наши взгляды встретились. Она медленно, очень медленно, подняла руку. Её пальцы, дрожащие, слабые, коснулись его губ. Он почувствовал их тепло — последнее тепло, которое она могла ему дать. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказала она. — Я не боюсь. Я никогда не боялась. Не тебя. Не тьмы. Не смерти. Я боялась только одного — что ты останешься один. Что ты будешь страдать. Что ты будешь винить себя. Но я не хочу, чтобы ты винил себя. Я сделала этот выбор сама. И я не жалею. Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. Он только смотрел на неё, чувствуя, как внутри него, в духовном море, что-то начинает меняться. Его четыре кольца, которые всегда пульсировали ровно и спокойно, вдруг забились быстрее, словно почувствовали приближение чего-то нового, чего-то неведомого, чего-то неизбежного. — Серана, что ты… — начал он, но она приложила палец к его губам, заставляя замолчать. — Это мой тебе подарок, — прошептала она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что у Брана перехватило дыхание. — За то, что ты согрел меня. За то, что ты научил меня любить. За то, что ты был рядом. Всегда. Она наклонилась вперёд. Её губы коснулись его губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как падающий снег, как первый луч солнца после долгой ночи, как шёпот ветра в листве. В нём не было страсти, не было отчаяния, не было прощания — только любовь. Чистая, тихая, вечная. А потом её голова бессильно упала на его плечо. Её руки, которые ещё мгновение назад обнимали его, безжизненно повисли. Её дыхание, такое слабое, такое тонкое, оборвалось. Не с криком, не со стоном — просто оборвалось, как струна, которая не выдержала натяжения. Она умерла. Тихо. Спокойно. Без боли. Без страха. Без сожалений. Бран не закричал. Не заплакал. Он просто сидел, прижимая её к себе, и чувствовал, как её тело, такое тёплое ещё минуту назад, начинает остывать. Он чувствовал, как её сердце, которое билось в унисон с его, замолкает. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится, но не мог издать ни звука. А потом пришло кольцо. Оно не появилось из ниоткуда — оно выросло из самой глубины его существа, из того места, где жили его духи, его сила, его память. Пятое кольцо. Чёрное с багровыми прожилками. Кольцо Жертвы. Оно пульсировало в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — чувства. Её любовь, её боль, её надежду. Она была здесь. Внутри него. Навсегда. — Она сделала это, — раздался голос Элекса, тихий, почти неслышный, и в нём Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — слёзы. — Она отдала тебе свою душу. Свою силу. Всё, что у неё было. Бран не ответил. Он сидел на холодной земле, прижимая к себе тело Серан, и чувствовал, как её волосы, всегда такие серебристые, касаются его щеки. Он чувствовал её запах — такой знакомый, такой родной, такой уходящий. — Она любила тебя, — сказал Хельг, и в его голосе звучала такая боль, что казалось, он сам переживает эту потерю. — Она любила тебя больше жизни. И она отдала эту жизнь, чтобы ты жил. — Я не хочу жить без неё, — прошептал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Ты должен, — ответил генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ради неё. Ради её жертвы. Ради её любви. Бран поднял голову. Вокруг него стояли его друзья. Они смотрели на него, и в их глазах была та же боль, что и в его сердце. Сяо У плакала, уткнувшись в плечо Тан Саня. Нин Ронрон закрыла лицо руками. Дай Мубай стоял, сжав кулаки, и его лицо было белым, как мел. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, тихо всхлипывала. Оскар и Ма Хунцзюнь стояли рядом, и их глаза были красными от слёз. Они не говорили. Они просто стояли, глядя на Брана, и ждали. Чего — не знали сами. Бран медленно поднялся. Он взял Серану на руки — так же, как нёс её всю дорогу, — и повернулся к своим друзьям. Его лицо было сухим. Он не плакал. Не мог. — Идём, — сказал он, и его голос был твёрдым, но в нём звучала такая боль, что даже Тан Сань, всегда такой спокойный, отвернулся. Они пошли. В тишине. В темноте. В скорби, которая не находила выхода. А Бран нёс её на руках, и его пятое кольцо — чёрное с багровыми прожилками — пульсировало в такт его сердцу, напоминая о том, что она всё ещё с ним. Что она всегда будет с ним. Что даже смерть не сможет их разлучить. — Это мой тебе подарок, — прошептал он, повторяя её слова. — Я сохраню его. Навсегда.