Пепел на киноплёнке.

Дождь не прекращался уже четвёртый день. Старый «Элизиум» промок насквозь. Вода стекала по стенам тонкими дорожками, трубы глухо стонали где-то под потолком, а воздух в архиве стал холодным и тяжёлым, пахнущим сыростью и пылью. Хан ненавидел такую погоду. В дождливые дни кинотеатр будто старел быстрее. Он сидел на полу между коробками с плёнками и пытался восстановить старую запись семидесятых годов. Проектор тихо жужжал рядом, лампа над столом мигала, и от постоянного белого света начинали болеть глаза. Наверху шёл вечерний показ. До Хана долетали приглушённые звуки фильма: чужой смех, музыка, обрывки диалогов. Это успокаивало. Пока свет внезапно не погас. Архив мгновенно утонул в темноте. Где-то за стеной раздался резкий треск. А потом — запах дыма. У Хана перехватило дыхание. Не постепенно. Сразу. Будто тело узнало опасность раньше разума. Сердце дёрнулось где-то под рёбрами так резко, что стало больно. Он вскочил слишком быстро, зацепившись ногой за коробку. Темнота вокруг стала вязкой. Нереальной. Запах дыма усилился. И в следующую секунду мир внезапно перестал быть архивом. Горячий воздух. Крики. Огонь. Хан резко вдохнул — и не смог. Лёгкие будто сжались изнутри. Нет. Нетнетнет— Он попытался пойти к выходу, но ноги не слушались. Перед глазами всё расплывалось, стены качались, а запах гари становился только сильнее. Слишком жарко. Слишком громко. Кто-то кричал. Или это был он сам. Хан ударился плечом о стеллаж и медленно сполз на пол между коробками с плёнками, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Но воздуха не было. Только дым. Только огонь где-то внутри головы. Ему казалось, что ещё немного — и он снова останется там. В том вечере, который не помнил до конца. Шаги он услышал не сразу. Глухие. Быстрые. Потом рядом резко опустился кто-то тёплый. — Хан. Голос пробился сквозь шум в ушах неожиданно чётко. — Посмотри на меня. Минхо. Хан дёрнулся от звука его голоса, но не смог поднять взгляд. Его трясло слишком сильно. — Здесь дым?.. — выдохнул он хрипло. — Нет. Только проводку замкнуло. Минхо говорил спокойно. Ровно. Как будто специально замедлял каждое слово. — Слышишь меня? Дыши медленно. Хан судорожно попытался вдохнуть и снова закашлялся. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог удержаться за собственную одежду. Тогда Минхо осторожно взял его за руки. И Хан замер. Потому что руки Минхо тоже были холодными. — Смотри на меня, — тихо повторил он. В темноте его лицо казалось непривычно мягким. Без обычного холода. Без раздражения. Только усталость. И что-то ещё. Страх. — Здесь нет огня, — сказал Минхо. — Ты в архиве. Всё нормально. Но Хан всё равно не мог перестать дрожать. Грудную клетку будто сдавило железом. Он чувствовал себя жалким. Сломанным. Ему хотелось исчезнуть раньше, чем Минхо увидит его таким. — Не надо… смотреть на меня… — выдавил Хан между тяжёлыми вдохами. Минхо неожиданно нахмурился. — Замолчи. Это прозвучало не грубо. Скорее устало. Он медленно переплёл их пальцы, крепче удерживая дрожащие руки Хана. — Дыши вместе со мной. Хан сам не понял, когда начал подстраиваться под его дыхание. Медленный вдох. Выдох. Снова. Шум в ушах постепенно отдалялся. Темнота перестала казаться горящим зданием. Архив снова стал просто архивом. Старые коробки. Пыль. Тусклый аварийный свет. И Минхо рядом. Очень близко. Когда дрожь наконец начала утихать, Хан понял, насколько вымотан. Стыд накрыл почти сразу. Он резко отвёл взгляд. — Прости. Минхо молчал несколько секунд. А потом тихо спросил: — За что? Хан не нашёл ответа. Потому что сам не знал. За слабость. За страх. За то, что Минхо увидел его таким. Тишина между ними стала странной. Не тяжёлой. Не злой. Просто тихой. Наверху уже снова заработал проектор. Из зала приглушённо доносилась музыка фильма. Минхо всё ещё держал его за руки. И почему-то не спешил отпускать. — У тебя это давно? — наконец спросил он. Хан долго молчал. — Не помню. Это была правда. Он действительно не помнил, с какого момента начал бояться дыма настолько сильно. Минхо медленно опустил взгляд куда-то в пол. Будто услышал в этих словах что-то намного большее. Потом осторожно отпустил руки Хана и поднялся. — Проводку сегодня починят, — тихо сказал он. — Не оставайся здесь один. И впервые за всё время в его голосе не было холода. Только усталость человека, который слишком хорошо понимает чужие шрамы.