Пепел на киноплёнке.

После того поцелуя между ними ничего не стало проще. Только тише. Будто оба слишком устали бороться с тем, что уже произошло. Они не говорили о случившемся напрямую. Не обсуждали. Не объясняли. Но теперь каждый взгляд ощущался иначе. Минхо больше не садился в последний ряд. Теперь он оставался рядом с Ханом после сеансов — помогал закрывать зал, молча собирал пустые стаканчики из-под кофе, иногда приносил еду, о которой Хан забывал весь день. Эти мелочи пугали сильнее любых признаний. Потому что в них было что-то домашнее. Что-то, к чему очень легко привязаться. А привязанность всегда заканчивалась болью. Особенно для таких людей, как они. В ту ночь дождя не было впервые за долгое время. Город за окнами выглядел непривычно тихим. Последние зрители ушли около полуночи, и «Элизиум» снова погрузился в знакомую полутьму. Хан сидел в архиве на полу среди коробок с плёнками, когда Минхо молча вошёл внутрь с двумя бумажными стаканами кофе. — Ты опять не ел, — спокойно сказал он. Хан слабо улыбнулся. — Ты начинаешь звучать как человек, который заботится обо мне. Минхо замер всего на секунду. А потом поставил кофе рядом. — Не придумывай лишнего. Но голос прозвучал слишком мягко, чтобы это сработало. Хан спрятал улыбку за стаканом. Кофе был дешёвым и слишком горьким. Но почему-то именно этот вкус теперь начал ассоциироваться у него с Минхо. Они включили старый фильм почти без звука. Чёрно-белые кадры дрожали на маленьком экране в углу архива, пока вокруг стояла привычная тишина. Иногда они разговаривали. Иногда просто молчали. И это молчание больше не было тяжёлым. Хан постепенно начал замечать вещи, которые раньше скрывались за холодностью Минхо. То, как он всегда слегка хмурится, когда устал. Как долго смотрит на экран во время грустных сцен. Как почти незаметно касается пальцами старого кольца на руке, когда нервничает. Минхо тоже начал видеть Хана настоящим. Не мальчиком из пожара. Не причиной своей боли. Просто человеком. Очень одиноким. — Ты никогда не уезжал отсюда? — неожиданно спросил Минхо. Хан покачал головой. — Некуда было. — Семья? Тишина повисла сразу. Хан долго смотрел на экран, прежде чем ответить: — Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Минхо медленно перевёл взгляд на него. — Отец ушёл ещё раньше. После этого… остался только кинотеатр. Последние слова прозвучали почти неловко. Но это была правда. «Элизиум» стал для Хана всем: домом, убежищем, единственным местом, где он не чувствовал себя лишним. — Наверное, это жалко звучит, — тихо усмехнулся он. — Нет. Минхо сказал это слишком быстро. Хан удивлённо посмотрел на него. Минхо сидел, опустив взгляд в стакан с давно остывшим кофе. — Иногда люди привязываются к местам сильнее, чем к людям, — тихо сказал он. — Потому что места хотя бы не уходят сами. Что-то болезненно дрогнуло внутри Хана. Он понял: Минхо сейчас говорит не о кинотеатре. О брате. О себе. В архиве стало совсем тихо. Фильм продолжал мерцать на экране, окрашивая лицо Минхо в мягкий серебристый свет. Хан осторожно спросил: — Ты боишься снова кого-то потерять? Минхо долго не отвечал. Очень долго. А потом тихо выдохнул: — Да. Одно короткое слово. Но в нём было столько усталости, что у Хана сжалось сердце. Минхо смотрел куда-то в темноту архива. — После того пожара мне стало казаться, что все люди уходят одинаково быстро, — хрипло сказал он. — Поэтому лучше не подпускать никого слишком близко. Хан почувствовал, как внутри становится больно. Потому что понимал это слишком хорошо. Некоторое время они снова молчали. А потом электричество в архиве тихо загудело, лампа мигнула, и старый фильм закончился белым мерцающим светом. Было уже почти четыре утра. Минхо устало откинул голову на спинку дивана. Хан смотрел на него несколько секунд, прежде чем тихо сказать: — Можешь остаться. Минхо перевёл на него взгляд. В глазах снова появилось то самое выражение — словно он одновременно хотел подойти ближе и сбежать. Но всё-таки остался. Они легли на старый диван в архиве слишком осторожно, будто боялись разрушить этот момент любым движением. Места было мало. Тёплое плечо Минхо касалось руки Хана. И от этого простого прикосновения сердце почему-то билось слишком быстро. В темноте архив звучал почти живым: тихо потрескивали старые провода, за стеной шумело море, где-то капала вода. Хан долго не мог уснуть. Он чувствовал дыхание Минхо рядом. Тяжёлое. Уставшее. — Ты не спишь? — очень тихо спросил Хан. — Нет. Несколько секунд прошло в темноте. А потом Минхо вдруг сказал: — Я всё ещё думаю, что это закончится плохо. Хан закрыл глаза. Потому что тоже думал об этом. Постоянно. Но вместо ответа он осторожно придвинулся ближе и уткнулся лбом в плечо Минхо. Тот замер. А потом очень медленно — будто преодолевая самого себя — осторожно обнял Хана одной рукой. И в этом движении было столько страха, что у Хана едва не заболело сердце.