Ненастоящее небо

      — Ты ничего не можешь сделать сегодня. — Голос Люка раздался откуда-то сзади, вырывая Ровера из тяжёлых мыслей.       Ему не нравилось всеобщее веселье в академии. Как карнавал в Ринасите, после которого пришлось спасать мир от фракцидусов, или… как-то много эти люди празднуют, не достигнув окончательной победы.       Это раздражало. Мир на грани, надо…       — Держи. — Люк протянул ему бокал с напитком, присаживаясь рядом. Ещё одна раздражающая вещь. Ровер не помнил, что ему нравится, а что не нравится. Точнее, сейчас он нашёл много вещей, особенно из еды и напитков, которые ему не нравились. Особенно у Маргариты. Он, конечно, улыбался, говоря, что очень вкусно и он невероятно рад попробовать очередное произведение кулинарного искусства Ринаситы, но всегда стремился это запить водой или избегать, если получится. В Лахай-Рой пока тоже не нашлось ни вкусной еды, ни любимых напитков. Не то чтобы он специально искал.       Первая мысль при взгляде на протягиваемый бокал — вежливо отказаться.       — Просто попробуй. — Люк настоял, увидев его замешательство.       Почему-то ему хотелось доверять.       Один глоток.       Травяная горечь со свежими нотками растеклась по языку.       Вкусно.       Люк мягко улыбнулся. Он знал.       — Спасибо. — Ровер отсалютовал бокалом. — Что это?       — Раньше тебе это нравилось, — уклончиво ответил тот. — Я подумал, что твои вкусы даже после потери памяти вряд ли изменились.       — То, что доктор рекомендовал. — Шутка получилась грубой и плоской. Но Люк, кажется, не обиделся. — Что ещё мне нравилось?       Люк усмехнулся.       Ждать от него прямого ответа, если он не хотел отвечать, было глупо. Это Ровер понял, видимо, понял вновь, при новой первой встрече.       Люк рассказывал что-то про академию, какую-то историю, кажется, про самого Ровера в его прошлый визит. На самом деле Роверу было совершенно плевать и на академию, и на фракцидусов, и на весь этот мир. Ему просто нравилось слушать голос Люка. Как он говорит. Не важно что.       В напитке Ровера точно был алкоголь, что сейчас его расслаблял. По телу разливалось тепло, и он не понимал — от напитка в руке или от близости старого забытого знакомого. Может, тело помнит, что врач всегда был добр к нему?       Ровер не понял, как переплёл их пальцы. Всё произошло совершенно неосознанно, будто так правильно.       Чужая кожа под пальцами была неприлично мягкой.       Успокаивающий голос замолк.       Ровер взглянул на собеседника и мгновенно протрезвел. Чужие глаза в полумраке казались двумя бордовыми безднами, что поглощали в себя всё: свет, надежду, самого Ровера тоже.       — Ты всегда так делал, — тихо произнёс Люк, не отдёргивая руку. — Переплетал наши пальцы, когда уставал и хотел просто слушать меня, чтобы заземлиться. Слушал и не слышал ни слова.       Ровер почувствовал, как сжалось горло. Люк был на него обижен за это? Стоит извиниться. Но за что? Он попытался аккуратно убрать руку, Люк лишь сильнее сжал пальцы, не отпуская.       — Я понимаю, — улыбнулся он. — Тогда я пытался понять, а сейчас понимаю. Мне пришлось многое пройти, чтобы разобраться, о чём речь. Почему именно ты вёл себя так. Со временем я понял. Внутри тебя всё рушилось, но снаружи ты продолжал держать идеальный фасад, выполняя чью-то непонятную задачу. Без цели и ясного результата. Твою задачу.       — Я не помню, — выдохнул Ровер. Голос вышел хриплым. Тусклым.       — Знаю. — Люк нежно провёл большим пальцем по костяшкам пальцев Ровера. — Трудно признавать это, но мне больно, что ты смотришь на меня вот так… Как на незнакомца. Я бы тоже хотел забыть пару вещей из нашего совместного прошлого, раз уж ты позволил себе такую роскошь.       Вокруг продолжался праздник. Студенты веселились, играла музыка, раздавался звонкий смех. А между ними воздух стал тяжёлым. Ядовитым даже. Пропитанным тяжестью отравляющего их прошлого.       Всё закончилось так же быстро, как началось.       Люк улыбнулся, встал и протянул Роверу руку.       — Пойдём.       — Куда?       — Покажу ещё пару вещей, которые о тебе помню.       Ровер не сопротивлялся. Видимо, когда-то он привык и слушал Люка в таких мелочах. Ноги сами несли его следом. Пара поворотов, несколько дверей и неловких столкновений. Люк вёл его уверенно, словно они вместе проходили этот путь уже сотни раз. Возможно, так и было. Просто не сейчас.       Телепорт в неизвестное место, и они оказались у небольшого здания. Не «холостяцкое убежище» Люка и не старый дом Ровера. Что-то похожее на старую заброшенную оранжерею, с одной из сторон засыпанную снегом. Стихия отвоёвывала себе пространство с завидным иступлённым упорством.       Внутри в здании заработало аварийное освещение, стоило им зайти. Было прохладно, не так холодно, как за его пределами.       Над ними возвышался огромный стеклянный купол, покрытый кривой сеткой трещин. Сквозь него виднелся снежный буран и звёздное небо где-то вдалеке. Хотя Ровер точно знал, что нет там никакого звёздного неба.       На полу под ногами — обломки горшков, сухие растения, покрывшиеся инеем, и местные ледяные цветы.       За следующей дверью было тепло. Там работало тусклое, но настоящее жёлтое освещение, пахло землёй, цветами и чем-то приятным. Ровер не смог вспомнить, что это за запах.       — Где мы? — Он огляделся, ища хоть какие-то признаки хоть чего-то знакомого. Хоть что-то, что могло бы объяснить, почему это помещение обжитое и что это за оранжерея.       — Мы здесь выращивали лекарственные растения, — улыбнулся Люк, садясь на диван. — Потом это место было уничтожено. Я сделал здесь что-то вроде небольшого убежища. Тут красивый вид и очень много воспоминаний.       Здесь стеклянная крыша не давала света, а из-за освещенности внутри и темноты снаружи, лёжа на диване Люк вряд ли мог рассматривать то, что заменяло небо. Только своё отражение в тёмном стекле.       — Сядь. — Ровер подчинился. Сердце в груди глухо билось о рёбра.       Люк же легко опрокинул его через мгновение на этот диван, с всхлипом прогнувшийся под двумя телами.       Нежные мягкие руки, что точно орудуют скальпелем, тут же оказались под школьным пиджаком. Пальцы прошлись по рёбрам, обжигая.       — Ты всегда позволял мне это, — прошептал он прямо в губы Ровера, дёргая его ремень, — всегда позволял. Даже когда не был уверен, что хочешь.       Первое желание Ровера — остановить. Сказать, что всё происходящее неправильно. Что он не может пользоваться человеком, которого не помнит. Не может использовать того, кто смотрит на него так, словно Ровер — весь его мир. Который видит в лорде-арбитре не только весь свой мир, но и причину, по которой мир этот разрушается.       Но слова застряли в горле, когда горячие пальцы кольцом сомкнулись вокруг члена.       Ровер лишь резко выдохнул, сжимая в кулаке золотые волосы.       У Люка горячие губы. То, как он прикусывает Роверу язык, кажется до боли знакомым. Боль кажется знакомой.       Может действительно знакома…       Всё происходило тихо. Без игривости, что постоянно была с Карлоттой, или зажатости, что присутствовала с Хранительницей. Люк был другой. Люк его знал и хотел. Хотел отчаянно.       Словно пытался добраться до того, прежнего Ровера. Понять, что от него осталось и осталось ли хоть что-то.       Будто боялся, что завтра и этого тоже не будет.       Ровер позволял…       Позволял любить себя.       Как, возможно, он позволял это Люку когда-то давно, когда был другим человеком.              Он смотрел на их отражение в стеклянном тёмном потолке, запрокинув голову и при этом прижимаясь к Люку.       Смотрел и чувствовал, как внутри всё ломается.       Люк. Красивый. Преданный. Разбитый. Уничтоженный.       И всё это — по его вине. А он даже не обладает смелостью, чтобы сохранить память об этом. Чтобы нести груз памяти сейчас.       — Люк…       — М-м-м? — Он лишь сильнее прижал Ровера к себе. Красные глаза тоже смотрели вверх, внимательно изучая их отражения. — Ты всегда кончал так, будто прощался.       — Прости…       — Ты ведь ничего не помнишь. За что просишь прощения?       — Я думаю, что обманул тебя. — В груди заныло знакомой пустотой. Сейчас глубже, чем раньше. — Я забыл тебя. Нельзя было этого допустить.       Люк поднялся, нависнув над Ровером. Его руки были по обе стороны от головы лорда-арбитра, а глаза смотрели так, словно хотели прожечь насквозь. Мокрые. Злые.       Любящие.       — Когда ты в следующий раз будешь стирать себе память… — Голос его был едва слышным. — Оставь себе хотя бы ненависть ко мне… Я устал любить призрака.