Гермиона Грейнджер и теория космического равнодушия

Гермиона проснулась и увидела, что театр снова пытался стать красивым. Золотой свет бликами играл на бархатных занавесах, вода отражала потолок, полный черных звезд, хор пел высоко над сценой, тихо и торжественно, словно приветствовал рассвет в древнем храме. Все было выверено идеально. Гермиона лежала прямо на сцене, раскинув руки и глядя в потолок, и чувствовала, как ее начинает раздражать буквально все вокруг. В особенности хор. Каркоса так не любила тишину. — Ой, да хватит уже! Вы фальшивите на третьей ноте. Гермиона поняла это на третий день пребывания здесь. Или на десятый? Время не двигалось в привычном смысле, и отследить его не представлялось возможным. Оно складывалось, повторялось и зацикливалось, будто зажеванная пленка на кассете. Иногда она просыпалась в театре, иногда в длинных золотых коридорах. Один раз — за столом, посреди банкетного зала, где сотни пустых кресел были повернуты к ней, словно зрители ждали, пока она возьмет в руки столовые приборы. В тот раз она демонстративно встала и ушла. И хор обескураженно замолчал на некоторое время. С тех пор Гермиона начала экспериментировать. Она села, потирая виски. — И вы опять взяли слишком медленный темп! Это уже не зловеще, а просто утомительно. В зале что-то обиженно скрипнуло. Театр не любил, когда с ним разговаривали таким тоном. Балкон исчез прямо посреди ее фразы. Просто перестал существовать, будто театр забыл, что он там был, а через несколько секунд появился снова, но уже этажом выше. Вода у края сцены пошла рябью, а затем рядом с ней возникла фигура в желтом. Ткань его одежд двигалась так, будто под ней не было тела, только тьма и золотой свет. Хор прервал пение, сосредоточившись на их диалоге. Гермиона даже не повернула к нему головы. — Доброе утро. После долгой паузы голос Короля прозвучал отовсюду одновременно: — Ты снова сопротивляешься своей роли. — Нет, — устало сказала Гермиона. — Но мне не нравится, что ты для меня написал. Я начинаю думать, что у тебя ужасный вкус. Театр вздрогнул. Сверху посыпалась золотая пыль со штукатуркой. Хастур молчал, не найдя, что ответить, и это было почти смешно, потому что за последние дни Гермиона заметила, что Король в Желтом категорически не умел спорить. Он мог ее убеждать, направлять, переписывать, внушать то, что ему хотелось, но он никогда по-настоящему не сталкивался с кем-то, кто просто продолжал говорить ему: «нет». Перед ней немедленно развернулась новая сцена. Кабинет Визенгамота. Свечи. Люди в масках. Гарри. Он стоял среди выживших и что-то говорил аврорам. Гермиона почувствовала, как сердце болезненно екнуло, и потянулось к нему. Жив! Хастур мгновенно отреагировал. — Ты видишь, дитя? Герой собирает нам публику. — Ничего он не собирает для тебя. Вообще-то он спасает этих людей. — Это одно и то же. Гермиона раздраженно цокнула языком и закатила глаза. Театр снова дрогнул. Она начала замечать закономерность: Каркоса обожала величие, символизм, красивые эмоции, но абсолютно не понимала сарказма, раздражения и бытовую человеческую злость. Особенно бытовое недовольство. Например, сейчас Гермиону больше всего раздражало, что её платье вечно мокрое, а переодеться не во что. Она поднялась на ноги, сняла платье через голову, отжала тряпицу прямо в озеро, а затем повесила сушиться на ближайшую балку, оставшись на сцене в одном нижнем белье. Хор начал заикаться. Несколько голосов одновременно потеряли ритм. Хастур повернул к ней голову в капюшоне. — Что ты делаешь? — Пытаюсь не заработать воспаление легких. У тебя здесь есть полотенца? Каркоса не знала, как встроить это в сценарий. Гермиона видела — это работает. Не героизм, не жертвенность, не трагедия, не борьба на пределах возможностей. В этот раз от краха ее спасала самая неожиданная вещь: людское несовершенство. Настоящая, неэстетичная, неловкая человечность. Она подошла к занавесу, дернула за него и бархат свалился ей в руки. Она удовлетворенно хмыкнула и завернулась в него. Затем подошла к краю сцены и села, свесив ноги в черную воду, и поболтала ими, стараясь не смеяться над повисшей паузой. — Знаешь, мне кажется, я знаю, в чем проблема провала твоих постановок. Рассказать? Хор настороженно затих. Король смотрел на нее молча. — Ты пытаешься превратить людей в истории. А люди вообще-то обычно очень плохо написаны. — Потому и нужна пьеса, дитя. Вы перебиваете друг друга, говорите невпопад, уходите посреди разговора, завидуете друг другу, плачете из-за ерунды. Вы портите лучшие сцены своей неидеальностью. В глубине зала раздался звук, похожий на скрежет огромных декораций. Перед Гермионой снова развернулась сцена. На этот раз с Драко. Он стоял в Визенгамоте рядом с Гарри и что-то быстро писал на пергаменте. Измотанный, бледный, растрепанный. И абсолютно настоящий. Не Принц. Не Дракон. Не трагический герой. Просто человек, который уже несколько суток не спал, потому что пытался ее вернуть. Гермиона вытерла слезу тыльной стороной ладони. Хастур приблизился. — Дракон для Королевы уже вписан в пьесу, осталось подождать совсем немного. Гермиона чувствовала страх за него, потому что Король был прав. Она видела трещину от маски, которая теперь зияла прямо у него на лице. Видела, как театр тянется к Драко. Как пытается сделать его частью нарратива. Затем Хастур произнес: — Дракон останется рядом с Королевой, защищая ее, и погибнет. Так всегда происходит в трагедиях. Гермиона посмотрела на него совершенно новым взглядом, а потом тихо сказала: — Мерлин... — Театр настороженно замер, стоило ей произнести его имя. Упоминать всуе других мифических существ здесь тоже было не принято, по всей видимости. — Ты ведь правда не понимаешь. Хор снова дрогнул. Хастур молчал, а Гермиона улыбнулась. — Он не потому не ушел, что это красиво и трагично. Она посмотрела на Драко в далекой сцене Визенгамота и чувствовала, как внутри становится одновременно страшно и тепло. — Я просто дорога ему, старый ты дурак. Театр не понимал, что делать дальше. Это было физически ощутимо. Словно весь мир вокруг нее на мгновение потерял опору. Свет начал мерцать, вода пошла рябью, декорации менялись прямо посреди сцены, будто Каркоса судорожно пыталась переписать происходящее на ходу. — Ты ведешь себя странно. Голос Короля всегда звучал спокойно. Он не пытался угрожать ей, и вел себя скорее как бесконечно терпеливый режиссер, вынужденный работать с трудным актером. Он был и заинтересован, и насторожен. Но последняя фраза прозвучала почти… неуверенно. Словно Каркоса перебирала для него варианты реплик, и не находила подходящей. Гермиона сидела на краю сцены, подтянув колени к груди. — А ты ожидал чего-то другого? — Я ожидал последовательности. — Тогда тебе точно не стоило связываться с людьми. Гермиона обернулась, вглядываясь в темноту капюшона фигуры в желтом, и спросила: — Скажи, а кто вообще меняет здесь свечи? Несколько голосов продолжили петь, остальные замолчали. Вода под сценой вздрогнула так резко, будто в нее уронили валун. — Это не имеет значения для истории. — Но мне правда интересно. Они сами загораются? У тебя есть домовики? Может, ты сам? Или это что-то вроде коллективного театрального обслуживания? Тишина стала осязаемой, а потом еще один кусок интерьера растворился в темноте, оставив после себя зияющую пустоту. Гермиона улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Теперь растерянность, опасения и неуверенность проявлялись по ту сторону сцены от нее, и это вселяло надежду. После этого Каркоса начала меняться чаще, словно нервничала. Театр пытался найти декорации, которые подойдут ей лучше. Иногда сцена превращалась в библиотеку Хогвартса, иногда в ее квартиру. Один раз Гермиона очнулась в собственной комнате в башне старост. Все выглядело идеально, даже учебники лежали там же, где ей помнилось. Кроме одной детали: за окном были черные звезды. — Это не настоящее. — А что делает место настоящим? Что нам показать тебе, чтобы ты поверила? Она резко обернулась. Король стоял у окна. Желтая ткань его одеяний не лежала на теле нормально. Она бесконечно двигалась, будто находилась под водой, или… Мерлин, возможно там щупальца. Грейсон был прав: подозреваемый действительно спрут из озера в Хогвартсе. Лица под капюшоном Гермиона так ни разу и не увидела, и была уверена: если увидит, уже не сможет забыть никогда. — Настоящее место не пыталось бы убедить меня, что оно настоящее. — Ты очень привязана к своему бунту и сопротивлению. — А ты очень привязан к своей плохой режиссуре, у всех свои недостатки. Повисла тишина. Потом в коридоре что-то громко упало, словно сам театр споткнулся. Иногда Хастур показывал ей сцены из своих прежних пьес, предлагая новые варианты для нынешней. В одной из них Драко оставался рядом с ней на сцене. Гарри погибал, пытаясь добраться до занавеса. Хор пел громче и прекраснее, чем прежде. Публика плакала навзрыд и аплодировала стоя, а затем они все тоже погибали. Это выглядело почти красиво. Почти. — Видишь, дитя? — произнес Король. — Это и есть красота. Настоящее искусство. Так история становится завершенной. Гермиона долго смотрела на сцену, на Драко. Такого решительно-спокойного. Идеально собранного. Слишком похожего на манекен. А потом сказала: — Не вижу ничего красивого. Ты давишь из зрителя слезу. Это пошло. Театр вновь оскорбленно содрогнулся. Свет мигнул. Вода вокруг сцены резко поднялась выше. Хор сорвался на визг. А Хастур впервые замолчал надолго. Гермиона почувствовала желание рассмеяться. — Ну серьезно. — Сказала она, глядя на то, как могла бы выглядеть роль Дракона. — Ты правда считаешь, что Драко Малфой добровольно стал бы говорить такими пафосными фразами? Тогда тебе стоит добавить туда другие, вроде: «мой отец узнает об этом!», или «учишься балету, Поттер?», их он хотя бы действительно говорил. Королю было сложно с ней. Он смотрел на Малфоя, и видел дракона, но не человека, который злился, давил на нее и в конце концов убедил довериться ему и вместе взглянуть в лицо страху. Видел Героя, но не Гарри, всегда готового грустно потанцевать с ней в палатке у черта на куличиках, когда жизнь особенно сильно пинала ее под дых. И именно это спасало ее. Потому что, пока она помнила каждую нелепую деталь, все случайные фразы, самые дурацкие человеческие привычки, до тех пор, пока это было в ней, она оставалась собой и пьеса была бессильна. — Ты снова думаешь о них. Голос Хастура прозвучал ближе обычного. Гермиона медленно подняла голову. Его капюшон склонился в нескольких сантиметрах от ее лица. — Конечно. — Они вернутся сюда. Это было единственное, с чем они оба были согласны. — Да. — И тогда пьеса закончится. Она некоторое время молчала, а потом очень спокойно произнесла: — Или развалится к чертовой матери. Не рассматриваешь такой вариант? В глубине театра снова дрогнул занавес. Один из невидимых хористов нервно рассмеялся, потому что забыл слова.