Гермиона Грейнджер и теория космического равнодушия

Коридоры Каркосы больше не справлялись с задачей быть впечатляющими, и даже не пытались казаться бесконечными. Раньше театр обманывал красиво. Заставлял пространство течь, как во сне. Двери возникали там, где их не было. Лестницы уходили вверх дольше и выше, чем позволяла архитектура. Потолки дышали золотым светом. Все выглядело нереальным, но завершенным. Теперь все ломалось. Гермиона шла вперед, и видела «швы» в его мирке. Она уже поняла, что, чем меньше она верит в это все, тем более жалким себя ощущает Хастур. За одной из дверей декорация кабинета Грейсона обрывалась прямо посреди стены, дальше был только черный деревянный каркас, подпирающий фальшивые панели. Свечи горели неровно. Некоторые вообще не зажигались. Хор то усиливался, то резко замолкал, певцы постоянно забывали слова. Каркоса нервничала все сильнее. Пол под ногами дрожал мелкой судорогой, будто сам театр лихорадило. Гермиона остановилась у очередной двери. На ней не было ручки, только тонкая золотая надпись:

ACTRESS PREPARATION

— Очень тонко, — пробормотала Гермиона, не обращаясь ни к кому конкретно. Театр скрипнул. Она толкнула дверь, и Каркоса перестала казаться величественной окончательно, потому что внутри оказалось закулисье. Самое обычное. Не бесконечный золотой дворец, не мистическая сцена древнего бога, просто грязный театральный технический ад. Повсюду висели костюмы, и некоторые даже были знакомыми: черная мантия Грейсона, школьный шарф Гарри, маски авроров, длинные золотые одеяния хора, и сотни, сотни других. Словно театр примерял образы людей на себя, а потом снимал и аккуратно развешивал обратно. Гермиона прошла дальше. Наверху мерцала одинокая лампа, за стеной скрипело нечто вроде шестеренок. Точнее сказать было сложно, но точно какие-то механизмы. Ей вдруг пришло в голову, что Каркоса не была царством в прямом смысле этого слова, просто раньше никто не успевал это заметить. Весь несуществующий город был постановкой. Да, безусловно огромной, однозначно очень древней, но постановкой, бутафорией. В центре комнаты стояло трюмо с высоким зеркалом, треснувшим пополам, в антикварной золотой раме. Перед ним сидела женщина. Гермиона замерла. Черное платье. Мокрые волосы. Безупречная осанка, золотой венец в мокрых кудрях. Королева медленно подняла голову и посмотрела на нее через отражение, а затем улыбнулась. Хотя нет. Не так. Она изобразила улыбку. Выверенную, безупречно красивую, как и положено в театре. Как актриса, идеально отыгрывающая свою роль. — Как здорово, что ты решила заглянуть ко мне. — Мягко произнесла Королева. Даже голос был неестественным, не живым, словно Хастур взял интонации Гермионы и очистил их от всего человеческого, вроде усталости, раздражения, или страха. И тем более любви. Оставил только совершенство, как он его себе представлял. Гермиона почувствовала, как по венам разливается смесь ужаса с омерзением, потому что часть нее все еще действительно хотела остаться здесь. Отказаться от необходимости снова быть человеком. И вот в это он хочет ее превратить? Королева изящно поднялась со своего места. — Ты так устала. — Да. — Ты хочешь, чтобы все это что-то значило. — Да. Королева подошла ближе. Двигалась она безупречно, ни одного лишнего движения, ни одного случайного жеста. Человеческие тела так не двигаются, если это не сценический образ. — Я могу дать тебе это — вечную гармонию и совершенную красоту, недоступную жалким человеческим жизням. Гермиона долго молчала, разглядывая ее внимательнее. Смотрела на идеальные драпировки платья, на ровную симуляцию дыхания, на все это непоколебимое спокойствие, и поняла, что именно ее так пугает во всем этом спектакле. Поначалу ей показалось, что ее заперли с чем-то чудовищным, жестоким и склонным к насилию. Но Королева ничего не чувствовала, вообще. Она не была человеком, даже самым ужасным, она была идеей Гермионы. Той версией, которую удобно любить зрителям Его театра — трагичной, красивой, может даже великой, но абсолютно пустой внутри. — Мерлин… Королева наклонила голову. — Ты понимаешь? — Да. Гермиона подошла ближе и прошептала ей на ухо: — Слишком пафосно для Гермионы. Не попадаешь в образ. Фальшивка. Повисла тишина. Где-то за стеной гримерной театра хор снова забыл слова литургии. Королева застыла, будто не поняла реплику. — Что это значит?! — Вот это, — Гермиона махнула рукой вокруг. — Весь этот монолог. “Я могу дать тебе вечную гармонию.” Ты вообще слышишь себя? Это же ужасно фальшиво. Ты переигрываешь. Пол под ногами дрогнул, лампа наверху мигнула. Королева сделала шаг назад. — Я — это ты. — Нет. Ты бездарная пародия на меня, написанная существом, которое думает, что люди постоянно произносят высокопарные тирады и принимают изящные позы. А мы не шекспировские призраки. Театр содрогнулся. Снова послышался шум падающих декораций. Королева нахмурилась, почти незаметно, будто само выражение лица давалось ей с трудом. — Ты сопротивляешься завершенности. — Нет, я сопротивляюсь плохому сценарию. Потому что это не трагедия, это дешёвый бездарный фарс! И вот тогда Каркоса закричала. Не хор, а сам театр. Глубокий металлический стон прокатился по стенам, зеркало треснуло сильнее. Королева воплощала собой крайнюю степень недовольства вперемешку с недоумением. — Ты принадлежишь пьесе. — Нет. — Ты Королева. — И снова нет. — Ты была написана для этого! Гермиона посмотрела ей прямо в глаза, и увидела, что за ними ничего нет. Ни души, ни личности, ни страха. Только роль. И это уничтожило весь ее ужас перед этим местом окончательно, потому что перед ней стоял не монстр, перед ней стояла пустая театральная маска, которая очень хотела стать человеком. Гермиона протянула руку, и коснулась золотой короны на голове Королевы. Та вздрогнула. — Не трогай. Первая настоящая эмоция в ее голосе. Гермиона чувствовала, как вместе с Королевой дрожит весь театр. Хастур понял, что она собирается сделать. — Ты не настоящая, — уверенно произнесла Гермиона, и сорвала корону с ее головы, а затем бросила на пол. Мир раскололся, хор окончательно захлебнулся воплем боли и ужаса, зеркало театрально взорвалось дождем осколков, а Королева вдруг начала распадаться прямо у нее на глазах, превращаясь в золотую пыль, а затем в пустоту, будто кто-то стирал рисунок ластиком. Последнее, что исчезло — ее идеально спокойная улыбка. Корона ударилась об пол с глухим стуком. Не величественным и не трагическим. Просто кусок металла упал на старые театральные доски, и Каркоса замерла. Гермиона стояла среди осколков. Там, где секунду назад была Королева, теперь не осталось ничего, даже её платья. Будто роли никогда не существовало. Гермиона снова была в той же одежде, в которой попала сюда. А потом театр начал ломаться. Стена рухнула вниз. Через секунду она поднялась обратно, потом снова упала, и снова встала на место. Все, что было вокруг нее судорожно дергалось, как глаз, который не может перестать моргать. Свет замигал нервными вспышками, похожими на неисправную проводку, а пение хора теперь звучало словно пластинка, исцарапанная и неисправная. Голоса накладывались друг на друга, пока слова не потеряли смысл окончательно. Каркоза больше не выглядела древней и величественной. Она выглядела старой и сломанной. Кабинет Визенгамота проступил прямо поверх закулисья, а затем исчез, оставив после себя половину стола, торчащую из стены. Лестница рядом внезапно вытянулась вверх, прямо в потолок, из двери в дальнем конце комнаты плеснула черная вода. Театр забывал собственную форму. И тогда Гермиона услышала шаги. Она обернулась. Хастур больше не походил на Короля. Он выглядел жалко. Желтая мантия волочилась за ним по полу грязными мокрыми тряпками. Ткань нелепо дергалась, будто под ней шевелилось неестественно много какой-то живности. Рукава были пустыми лишь первые секунды, пока внутри не проступило движение. Слишком длинное. Слишком гибкое. Гермиона почувствовала, что инстинктивно хочет отвернуться от него, потому что человеческий мозг просто не должен видеть такую геометрию. Капюшон Короля повернулся к ней, голос Хастура звучал… неровно. — Почему… Пауза. Будто слова приходилось искать вручную. — Почему ты отказываешь нам? Хор за стенами продолжал захлебываться жалобными воплями. Гермиона долго смотрела на него. На существо, которое веками превращало людей в истории. Для него трагедия была милостью, смыслом. Способом спасти смертных от бессмысленности бытия. Он не видел ничего хорошего в том, чтобы быть человеком, зато восхищался красивыми персонажами, потому что персонажи не умирают по-настоящему. Их помнят. Гермиона медленно выдохнула. — Потому что мне недостаточно просто остаться персонажем внутри твоей пьесы. Театр оскорбленно дрогнул. Свет над ними мигнул так резко, что часть ламп лопнула. Черная вода выплеснулась из дверного проема. Хастур сделал шаг ближе. Под мантией что-то задвигалось быстрее. Словно сама эта форма переставала его удерживать. — Это неправильно. Так не должно быть. Ты цепляешься за смертность. — Да. — За хаос. — Да. — За незавершенность. Несовершенство. Гермиона почувствовала странный удушающий гнев. — Я тебе не картина в галерее, чтобы воплощать собой совершенство! Голос ударил по закулисью эхом, и Каркоза содрогнулась целиком. Хор исчез, пол под ногами перекосило. На секунду Гермионе показалось, что театр сейчас просто сложится внутрь самого себя, и поглотит ее, но она так вымоталась, что была готова закончить все и на этом. Хастур застыл, а потом произнес: — Я хотел запечатлеть тебя в вечности. Это прозвучало страшнее любого крика. Он никогда не угрожал и не бросался проклятиями, но теперь в его тоне отчетливо сквозила обида. Как у режиссера, которого не поняли критики. Гермиона могла бы ему посочувствовать, потому что в каком-то извращенном смысле он действительно считал себя добрым. Декорации вокруг начали рушиться быстрее. Половина потолка внезапно исчезла, открывая черное небо со звездами Каркосы. Потом вместо него появился коридор Хогвартса. Потом вода. Реальность задыхалась. Хастур резко поднял голову, словно услышал, как что-то приближается. И Гермиона поняла раньше него. Они возвращались. Гарри. Драко. Остальные. Пьеса снова открывала двери, только теперь она была ранена, и смертельно опасна. Хастур повернулся к ней. Под капюшоном шевельнулось что-то похожее на настоящую эмоцию — страх, но не за себя. За Каркосу. За его историю. За спектакль, который больше не слушался собственного автора. А потом театр закричал, и стены начали расползаться в стороны, словно Каркоса решила проглотить уже вообще все, до чего сможет дотянуться. Черное небо распахнулось над театром огромной зияющей раной. Звезды дрожали и плыли, словно их рисовали на мокром холсте дрожащей рукой. Некоторые гасли прямо на глазах, другие вспыхивали слишком ярко. Гермиона едва удержалась на ногах, когда пол под закулисьем резко накренился. Хастур не двигался, Гермиона видела, что он больше не контролировал происходящее. Озеро выходило из берегов, как сон, который начал сниться сам себе. Из дальнего коридора внезапно вылетело кресло, оно пролетело через комнату, медленно вращаясь, и исчезло в черной воде за сценой, а следом посыпались маски. Десятки. Сотни. Белый фарфор разбивался об пол сухим треском костей. Хор снова заговорил, но теперь голоса накладывались друг на друга хаотично. — Второй акт… — Королева должна… — Зрители ждут… — Не уходите со сцены… — Где сценарий… — Где… Фразы обрывались, терялись. Некоторые голоса вдруг начинали плакать, потому что хор тоже разваливался, люди внутри него начинали вспоминать себя. Хастур повернул голову, и закулисье содрогнулось. — Нет… Одно слово. В нем не было театральности. Вода рванула вверх из-под сцены, ударив в стены черными волнами. Лампы взорвались дождем искр. Пространство вокруг них начало складываться само в себя. Коридор впереди внезапно стал короче, потом длиннее, потом вообще ушел вбок под невозможным углом. Каркоса больше не справлялась с тем, чтобы держать форму. В этот момент она услышала знакомый звук — хлопок аппарации. Хастур услышал тоже. Желтая ткань на нем резко задергалась, словно под ней внезапно забилось что-то огромное. — Они нарушают структуру. Гермиона нервно рассмеялась. — Да. Это вообще их любимое занятие. Стена рядом с ней внезапно раскрылась. Не дверь, скорее разрез, будто сама реальность лопнула по шву. И Гермиона увидела Министерство. Авроров. Разрушенный атриум. Людей в масках. Гарри. Он стоял прямо посреди хаоса и что-то орал Малфою, пока вокруг них вспыхивали защитные чары. А Драко… Гермиона замерла. Золотая трещина теперь проходила через все его лицо. Каркоса почти поглотила его. Хастур повернул капюшон к разлому, и пространство вокруг них содрогнулось от его голоса. — Дракон уже принадлежит пьесе. Гермиону захлестнула ярость. — Нет! Он живой человек, а не твой реквизит! Я не позволю! Театр выл. Разлом расширялся. Гарри поднял голову и посмотрел прямо ей в глаза. На одно короткое мгновение они встретились взглядами сквозь расползающуюся ткань реальности. У Гарри было изможденное лицо человека, который последние дни спал по сорок минут и питался исключительно кофеином и ненавистью. Гермионе внезапно захотелось разрыдаться. Потому что это было настолько… знакомо и нормально. По-человечески. Настояще. И настолько не похоже на все, что она увидела здесь. Гарри замер на секунду. А потом заорал: — ГЕРМИОНА! Хастур дернулся. Разлом начал закрываться. Гермиона рванула вперед прежде, чем успела подумать. И в этот момент весь театр резко качнуло. Каркоса больше не могла удерживать границы между сценой и реальностью. За стенами закулисья начали проступать другие места. Коридоры Хогвартса. Азкабан. Палатка из леса. Кабинет Макгонагалл. Косой переулок. Чужие квартиры. Сцены из чужих жизней из другого времени. Пьеса расползалась наружу. Хастур это видел, и, кажется испытывал тот максимальный уровень страха, на который был способен. — Если структура рухнет… Он не закончил, потому что Каркоса закончила за него. Весь театр содрогнулся, и где-то далеко, в реальном мире, начали открываться двери, откуда начали выходить: Джинни, Пэнси, Рон… Все, кого Гермиона не видела целую вечность. Двери появлялись прямо посреди Министерства, одна за другой, словно сама пьеса в панике пыталась вывернуть себя наружу. Сначала появилась Джинни. Судя по ее виду, она вообще не уважала театральность. Она буквально вылетела из ближайшей двери с палочкой в руке и выражением лица человека, который последние несколько часов провел в состоянии чистой, концентрированной ярости. Мокрые рыжие волосы прилипли к щекам. Куртка была наброшена поверх домашней футболки, будто ее выдернули сюда прямо посреди ночи. Джинни оглядела золотой свет, воду, красные занавесы, хор за стенами и прорычала: — Клянусь Мерлином, если этот космический кальмар еще раз полезет в голову моему мужу, я его подожгу! Следом за ней из другой двери вышла Пэнси Паркинсон. Абсолютно сухая, с сигаретой в зубах. В длинном черном пальто, и с выражением смертельного раздражения на лице. Она оглядела Министерство, золотой свет Каркосы, воду под ногами, потом перевела взгляд на Драко. И замерла. Трещина на его лице светилась золотом. Пэнси затянулась в последний раз и выбросила окурок в воду. — О нет. Нет-нет-нет. Я слишком хорошо знаю это лицо. Ты опять собрался сделать какую-то самоубийственную херню? Театр дрогнул. А потом из третьей двери буквально вывалился Рон, споткнулся о порог. Выругался. Чуть не рухнул в черную воду. И сразу заорал: — КАКОГО ДЬЯВОЛА У ВАС ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?! Вода вокруг него возмущенно плеснула. Хастур замер. Гермиона почувствовала это мгновенно, потому что Каркоса не понимала, что происходит с ней самой. Вообще. Пьеса пыталась собрать сцену. Найти структуру, но становилось все хуже и хуже. Герой не был героем, Королева отказалась от самой себя, Дракон… на него еще можно было надеяться. Пьеса отчаянно желала увидеть финальный акт. Но вместо этого получала Пэнси, снова закуривающую прямо под аплодисменты хора, Рона, который уже орал на какую-то дверь: — Я НЕ ПОЙДУ В ПОДВАЛ К ПАУКАМ, ДАЖЕ НЕ ПРОСИТЕ. И Джинни, которая ткнула пальцем в золотой занавес и спросила: — Это что вообще за жуткий бархатный бордель? Театр словно пропустил удар сердца. Гермиона почувствовала, как внутри впервые за долгое время рождается истерический смех. Потому что это работало. Она так и не попала к ним, но они справлялись и сами. Хастур продолжать пытаться строить трагедию, как умел, но все его попытки были тщетны. Драко поднял голову и посмотрел на Пэнси. Та смотрела прямо на трещину на его лице. И ее лицо вдруг стало очень серьезным. — Драко. Даже не думай исчезать, понял? Театр содрогнулся сильнее. Потому что это тоже ломало его нарратив. Не “Дракон должен пасть рядом с Королевой”, а человек просит другого человека остаться. Без красивых речей. Просто потому что любит его. Каркоса продолжала трещать по швам. Трещина прошла через весь театр. Гермиона услышала звук раньше, чем поняла, что именно происходит. Глубокий надломленный треск прокатился через Каркосу сверху вниз, словно кто-то гигантский медленно ломал мир пополам, как пряничный домик. Хастур резко обернулся. Гермиона видела: он не знает, что делать, потому что пьеса больше не собиралась в историю. Она расползалась. Он захватил слишком много людей, слишком много случайностей, слишком много человеческого. Рон уже спорил с кем-то из министерства о том, почему эти двери “явно нарушают технику безопасности”, Джинни подожгла занавес, Пэнси отобрала у кого-то палочку со словами: — Нет, ты сейчас точно сделаешь только хуже. А хор… Хор больше не звучал единым голосом. Теперь это были сотни отдельных людей. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то звал детей, кто-то ругался. Их личности возвращались, Каркоса теряла их. Хастур сделал шаг назад. Пространство вокруг него дернулось и свернулось в спираль. На секунду Гермиона увидела то, что скрывалось под мантией: слишком много движущихся линий, слишком много конечностей, что-то огромное, не помещающееся в человеческую форму. А потом театр предпринял последнюю попытку спасти постановку. Свет погас. Полностью. Министерство исчезло. Хор исчез. Люди закричали. Через мгновение все снова вспыхнуло золотом. Теперь они все стояли в огромном бальном зале. Черные звезды сияли за высокими окнами, золотые люстры висели под потолком, оркестр играл вальс. Все выглядело… правильно. На Гарри была парадная мантия, с лица Драко исчезла золотая трещина, Джинни оказалась в темно-зеленом платье, Пэнси — в черном шелке. Даже Рона переодели в парадное и уложили гелем для волос. — О нет, — тихо сказала Пэнси. Хастур стоял в центре зала. Снова Король. Безупречный. Величественный. Словно фиаско никогда и не было. Хор произнес: — Финальный акт начинается. Музыка стала громче, и люди вокруг начали двигаться в танце. Как актеры, забывающие, что они актеры. Люди разбивались на пары, их лица разглаживались. Кто-то начинал улыбаться. Гермиона чувствовала, как Каркоса снова раздает всем роли. Драко шагнул вперед, к ней, и движения его тела уже не принадлежали ему. Хастур тянул его обратно в нарратив. — Дракон возвращается к Королеве… И тут Пэнси с размаху ударила Драко по затылку. Звук получился настолько звонким и настолько нелепым, что музыка сбилась. Драко ошеломленно обернулся. — Ты совсем охренел?! — Прошипела Пэнси. — Я свою задницу тащила сюда не ради того, чтобы ты сейчас красиво умер под оркестр! Наверху лопнула цепь одной из люстр, и она опасно накренилась в сторону. Хастур замолчал. Сцена снова ломалась. Рон внезапно ткнул пальцем в роскошный банкетный стол. — Подождите… Это что, фаршированные кальмары? Гермиона повернула голову к фуршету. На серебряном блюде действительно лежали кальмары. Рон перевел взгляд на Хастура. Потом снова на кальмаров. — Это… это вообще нормально с твоей стороны, как считаешь? Джинни начала смеяться. Громче, чем позволяли любые правила этикета. К ней присоединилась Пэнси, потом кто-то из авроров. Трагедия Короля требовала серьезности, а люди… люди были слишком странными, слишком живыми, и слишком нелепыми, чтобы навсегда остаться его красивыми персонажами. Хастур сделал шаг назад. И еще один. Впервые за все существование Каркосы публика перестала ему верить. Музыка ломалась. Скрипки заикались. Вальс то ускорялся, то проваливался в тишину. Это произошло не сразу. Сначала один из авроров внезапно схватил сотрудницу министерства и поцеловал так жадно, будто только сейчас поверил, что они оба еще живы. Хастур смотрел на него молча, но ему уже и не требовалось ничего говорить. Потом кто-то в толпе начал смеяться. Истерично, громко, до слез. Рон сидел прямо на полу возле банкетного стола и ел что-то с серебряного блюда. — Если миру конец, — заявил он, указывая вилкой на потолок, — то я хотя бы не умру голодным. — Это вообще-то может быть метафорическая еда, — заметила Пэнси, открывая бутылку шампанского. Пробка выстрелила прямо под купол зала, и одна из люстр тут же погасла. Гарри смотрел на все это с явным недоумением, пока Джинни не притянула его к себе за ворот мантии и поцеловала. Без трагизма. Без красивой постановки. Просто потому что ей нужно было почувствовать, что он здесь. Живой и настоящий. Пьеса теряла контроль над эмоциями, люди переставали вести себя как персонажи трагедии. Они вели себя как люди, которые чудом выжили, и теперь отчаянно цеплялись друг за друга. Хастур замер неподвижно посреди зала. Он был здесь не нужен. Он уже не выглядел древним богом, или режиссером. Он был обижен и растерян. — Вы разрушаете структуру. Голос прогремел через весь зал, но никто уже не обращал на него внимания. Пэнси пила шампанское и флиртовала с молодым аврором. Рон спорил с хором о качестве местной кухни. Кингсли включил музыку громче. Не оркестр Каркосы, а современную. Из маггловского телефона. Это добило театр окончательно. Потому что вальс Каркосы внезапно смешался с кривым басом маггловской вечеринки. Зал содрогнулся. Часть декораций просто исчезла. За одной из стен на секунду проступила станция метро. За другой — кухня чьей-то квартиры. Потом библиотека Хогвартса. Гермиона обернулась. Драко стоял рядом с ней. Золотая трещина на его лице больше не светилась. Он был уставшим, измотанным. До невозможности настоящим. Он долго смотрел на нее, словно все не мог поверить в то, что она действительно здесь, а потом произнес: — Я сейчас скажу что-то очень неэстетичное. Гермиона рассмеялась. — После всего, что случилось, меня сложно напугать. Драко прикрыл глаза на секунду. — У меня раскалывается голова. — Угу. — Я хочу спать примерно неделю. — Очень понимаю. — И если мы выберемся отсюда… я бы предпочел больше никогда не видеть бархатные занавесы. Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно теплое начинает расправляться после бесконечного ужаса. Не великая любовь после трагедии. Не Королева и Дракон. Просто они. Обычные. Уставшие. Смешные. Она шагнула ближе и уткнулась лбом ему в плечо. Музыка смешалась в кашу: обрывки театрального вальса, смех, маггловский бит из телефона, звон бокалов. Но теперь, когда структура пьесы была полностью разрушена, наружу полезло что-то до нелепости человеческое. Желание. Грубое. Живое. Импульсивное. Оно висело в воздухе вместе с золотой пылью. Люди смеялись слишком громко, прикасались друг к другу слишком откровенно. Чужие руки задерживались на теле дольше необходимого, поцелуи вспыхивали внезапно, словно после постоянного страха тело наконец вспомнило, что вообще-то создано не только для выживания. В углу зала двое авроров неистово целовались. Кто-то танцевал прямо босиком на мокром мраморе. Кто-то сидел на полу между упавшими декорациями, устроившись у чужих коленей. Пэнси лениво развалилась на банкетном столе, наблюдая за происходящим с видом человека, который наконец нашел вечеринку себе по вкусу. Симпатичный молодой аврор сидел у ее ног и целовал ее ступню. — Ну вот, — протянула она, отпивая шампанское прямо из бутылки,— а я говорила, что конец света всегда заканчивается банальной груповушкой. Рон подавился вином. Джинни расхохоталась. Даже Гарри прикрыл лицо рукой, пытаясь не смеяться. Каркоса не понимала, как можно переживать апокалипсис, и одновременно флиртовать у разрушенной колонны. А люди понимали. Очень хорошо понимали. После близости смерти жизнь ощущалась болезненно острой. Каждое прикосновение. Каждый смех. Каждое чужое дыхание. Гермиона чувствовала это даже сквозь собственную усталость, а Драко смотрел на нее так, будто весь этот хаос исчезал, когда она оказывалась рядом с ним. Он притянул ее к себе ближе. Гермиона ощутила знакомый холод его пальцев на своей шее, и от этого по телу прошла дрожь, совсем не связанная со страхом. — Это место сводит всех с ума, — тихо сказала она. — Возможно, — так же тихо ответил Драко. – Но я хотел тебя поцеловать еще задолго до того, как нас начал преследовать космический театр. Она нервно рассмеялась, и поцеловала его первой. И в мире остались только они. Только жар чужого тела, дыхание, руки, которые наконец нашли друг друга. Рядом кто-то опрокинул стол. Хор сорвался на совершенно неприличную ноту. А Хастур, стоя посреди рушащейся Каркосы, понял, что эти люди не просто сопротивляются его пьесе. Они превращают ее в самую хаотичную вечеринку конца света, которую только можно было бы себе вообразить. Вода под его ногами поднялась вверх, черное озеро тянулось к своему Королю. — Пьеса окончена, — тихо сказал он. И в этих словах не было ни угрозы, ни гнева, ни величия. Только бесконечная усталость существа, которое слишком долго пыталось заставить вселенную иметь смысл. Вода поднялась выше. Тени под мантией начали растворяться. Гермиона смотрела, как Хастур уходит обратно в темноту между мирами.

***

Люди постепенно приходили в себя. Кто-то сидел прямо на полу среди золотых осколков, кто-то помогал друг другу одеваться, кто-то все еще смеялся нервным смехом человека, пережившего невозможное. Рон спал за банкетным столом, положив голову прямо рядом с серебряным блюдом. У него на животе спала Мадлен, секретарша Грейсона. Пэнси и симпатичный аврор курили у разбитого окна, глядя на черные звезды, которые медленно исчезали одна за другой, сменяясь обычными звездами, передавая друг другу одну сигарету на двоих. А Гермиона стояла у края разрушенной сцены рядом с Драко. Тишина между ними больше не была неловкой. После всего, что произошло, между ними исчезла последняя возможность прятаться за привычными образами. Драко долго смотрел на нее, а потом тихо сказал: — Я думал, ты уже не вернешься. Гермиона почувствовала, как внутри снова болезненно сжимается сердце. Потому что она тоже думала, что не вернется. Что останется там навсегда, в золотом свете, между занавесами Каркосы, пока не превратится во что-то чужое. Она коснулась пальцами места на его щеке, где еще недавно зиял золотой след. — А я думала, что ты полезешь за мной за занавес и угробишь нас обоих. — Я и собирался это сделать. Гермиона рассмеялась. — Конечно собирался. Он тоже усмехнулся. — Хастур был прав в одном — я бы правда остался рядом с тобой, даже если бы это убило меня. Гермиона устало закатила глаза, поглаживая его щеки пальцами. — Да, я уже поняла, что у тебя полностью отсутствует инстинкт самосохранения. Мир вокруг них возвращался на круги своя. А значит, дальше будет самое странное. Определиться, как жить после этого.