Игра на выживание

Прошло три дня. Три дня, которые растянулись для Ируки в тягучую, тревожную бесконечность. Каждое утро он просыпался с мыслью о Какаши. Каждое утро он говорил себе: «Сегодня не пойду. Хватит. Он взрослый, сам справится». И каждое утро он находил причину, чтобы пойти. Бинты надо менять. Еда кончилась. Сакура сказала следить за температурой. А вдруг он упал? А вдруг кровотечение открылось? А вдруг… а вдруг его нет? Последняя мысль заставляла сердце сжиматься, и Ирука, чертыхаясь, натягивал кроссовки и выходил в подъезд. Он заходил к Какаши ненадолго. Проверял повязку теперь уже не дрожащими руками, а спокойно и почти профессионально менял бинты, обрабатывал рану. Видел что края раны затягиваются медленно, но верно. — Хорошо идёт, — говорил он, стараясь не смотреть Какаши в глаза. — Ещё пару дней, и можно будет не бинтовать так плотно. — Ты хорошо научился, — замечал Какаши. В его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Может, в медики пойдёшь? — Не смешно, — бурчал Ирука и отворачивался. Он приносил еду, каждый раз разную. Тётя Наруми готовила хорошо, и Ирука научился незаметно откладывать часть ужина в отдельный контейнер. Говорил, что хочет перекусить поздно вечером. Она не спрашивала, только смотрела иногда с беспокойством, но молчала. Ирука ставил контейнер на столик, говорил «поешь» и уходил. Быстро. Не оглядываясь. Потому что если он задерживался то непременно начиналось странное. Он ловил себя на том, что смотрит на Какаши. На его бледные руки с длинными тонкими пальцами. На его профиль когда тот поворачивался к окну, как шрам через левый глаз серебрился в тусклом свете. На его шею  когда он запрокидывал голову, устало откидываясь на спинку дивана. Ирука ловил себя на этом и бежал. Потому что чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, тягучее, пугающее. Он старался сторониться Какаши — держал дистанцию, не садился рядом, не задерживался дольше, чем нужно. Говорил коротко и по делу, а потом уходил, не дожидаясь ответа. Но Какаши не настаивал. Не звал остаться. Не задавал лишних вопросов. Только смотрел спокойно, чуть прищурившись, будто читал Ируку как открытую книгу. И от этого взгляда хотелось спрятаться. А по ночам, когда Ирука лежал в своей постели и слушал, как за стенкой дышит тётя Наруми, он думал о том, что это неправильно. Что он не должен так часто думать о человеке, которого знает всего несколько дней. Что он должен забыть ту ночь, забыть кровь, забыть эти серые глаза и этот голос. Но он не забывал. ****************** Было уже за полночь. Тётя Наруми давно спала, и в квартире стояла та особенная тишина, когда слышно, как тикают часы на кухне и как ветер шуршит по карнизу. Ирука лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Мысли лезли в голову одна за другой, не давая уснуть. Какаши. Его голос. Его руки. Татуировка на плече — две закручивающиеся в спираль красные линии. Она была видна, когда рукав футболки задирался вверх. «Красное на белой коже», — подумал Ирука и тут же разозлился на себя за эту мысль. Он сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Глубоко в тумбочке лежала пачка сигарет. Красные Мальборо. Те самые, которые он взял у Шикамару в тот вечер просто так, не глядя, а Шикамару не спросил. Стоял конец августа. Тёплый, бархатный, щедрый на долгие вечера и короткие ночи, спать совсем не хотелось, хотелось стоять на ветру, чувствовать, как он обдувает лицо, и смотреть на звёзды, которые в городе были видны редко, но иногда, если повезёт, проступали сквозь дымку. В такую пору на крышу тянуло. Там, наверху, было другое небо. Другая тишина. Он взял пачку, зажигалку, бесшумно вышел из комнаты. Тётя Наруми спала. Дверь в подъезд он открыл тихо, как мышь. Босиком, в одних домашних штанах и футболке, так он выходил на крышу уже несколько ночей подряд. Лестница вела наверх, на шестой этаж, а там была железная дверь с выломанным замком. За ней крыша. Плоская, бетонная, с низкими бортиками и ржавыми антеннами. Ирука любил это место ведь здесь никто его не видел. Здесь можно было стоять и смотреть на огни города, на редкие машины, с высоты кажущиеся маленькими, они уходили в глубь микрорайона будто Бог играет в модельки, и на тёмное небо с бледными звёздами. И он приходил сюда почти каждую ночь, сначала чтобы просто подышать, потом чтобы курить. Сигареты не стали привычкой, скорее ритуалом. Он зажигал их, затягивался, кашлял и думал о том, что никто его здесь не видит. Ни тётя Наруми, которая решила бы, что он попал в плохую компанию. Ни Киба, который начал бы задавать вопросы. Ни Шикамару, который, наверное, и так всё знал. Здесь, на крыше, Ирука мог быть собой. Особенно когда распускал волосы. Он делал это каждый вечер перед сном — снимал резинку, и тёмные каштановые пряди падали на плечи тяжёлым, холодным шёлком. Волосы у него были прямые, густые и тяжелые, и когда он распускал их после целого дня, стянутых в тугой хвост, они ложились мягко, послушно, красиво обрамляя лицо. Тонкие пряди касались щёк, падали на лоб, закрывали уши, и в этом было что-то почти старомодное, какое-то забытое изящество, которое Ирука в себе не замечал, но которое всегда бросалось в глаза другим. Ветер играл с волосами, трепал, бросал в лицо, и это ощущение свободы, лёгкости, какой-то почти забытой беззаботности, было лучшим, что он чувствовал за день. Тяжёлый шёлк волос скользил по плечам, путался, но Ируке нравилось это чувство когда прядь падала на глаз и он сдувал её, или когда волосы закрывали щёки от холодного ночного воздуха. Сегодня он снова сидел на парапете босиком, в домашних штанах и старой футболке, с распущенными волосами, в которых гулял тёплый августовский ветер. В руке тлела сигарета. Красные Мальборо.  Он ненавидел вкус дыма. От первой же затяжки его тошнило, кружилась голова. Но он курил. Потому что когда в руках дымилась сигарета, руки переставали дрожать. Потому что горький вкус на языке перебивал тот дурацкий вкус — сладкий, тягучий, от которого хотелось думать о Какаши. Он затянулся, выпустил дым в ночное небо и подумал, что, наверное, пора возвращаться. Завтра рано вставать, а он уже засиделся. И тут дверь за его спиной скрипнула. Он обернулся. На пороге, в проёме железной двери с выломанным замком, стоял силуэт. Высокий, чуть сутулый, с пепельными непослушными волосами, которые шевелил тёплый ночной ветер . Волосы падали на лицо, и Ирука не сразу узнал его. Но когда знакомый облик сложился в голове, сердце ухнуло вниз сначала от неожиданности, потом от чего-то другого, от страха напополам с облегчением. Какаши. Он вышел на крышу без сигареты, без ничего, просто в чёрных домашних штанах и тонкой серой футболке. Он выглядел так, будто его привело сюда не желание затянуться дымом, а что-то другое, тоска, бессонница, привычка смотреть на ночной город, когда никто не видит. Ирука застыл, сжимая в пальцах сигарету. — Ты… — выдохнул он. — Ты что здесь делаешь? Какаши не ответил сразу. Сделал бесшумно несколько шагов вперёд, будто шёл по своим делам, будто это его крыша и его право быть здесь. Подошёл к низкому бетонному парапету, положил руки на холодный край. — Думаю, — ответил он. Голос звучал ровно, бархатисто, но в нём не было удивления. Словно он знал, что Ирука здесь. Или, по крайней мере, догадывался. — Смотрю на город. Он замолчал, глядя куда-то вниз, на редкие огни ночных машин, на жёлтые точки фонарей, на тёмные силуэты домов. — А ты? — спросил он, не поворачивая головы. Ирука растерялся. Хотел спрятать сигарету за спину но поздно. — Тоже думаю, — сказал он и сам не поверил своим словам. Какаши повернул голову. В темноте его глаза казались почти чёрными и только далёкие огни города отражались в них маленькими живыми точками. Ветер налетел порывом, и прядь тёмных волос упала Ируке на лицо, тяжёлая, шёлковая, она закрыла половину щеки, коснулась уголка губ. Ирука не убрал её. Пусть. Какаши смотрел на него. На сигарету в руке. На распущенные волосы, которые трепал ветер, тёмные, прямые, они красиво обрамляли лицо Ируки, делая его старше, мягче, красивее. Одна прядь упала на лоб, другая закрыла ухо, третья — длинная, до плеч — скользнула по шее и замерла у ключицы. Ирука заметил этот взгляд, долгий, внимательный, и смутился ещё больше. — Тебе это не идёт, — сказал Какаши. — Сигарета. Не волосы. Ирука моргнул. Сначала ему показалось, что Какаши говорит о причёске. Потом до него дошло. — Почему это? — спросил он. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Какаши отвернулся к городу. — Потому что ты не куришь. Ты просто делаешь вид. — Он помолчал. — Твои пальцы дрожат, когда ты держишь сигарету. Ты затягиваешься слишком глубоко как делают все новички и тем самым обжигаешь горло. А после каждой затяжки ты морщишься, как будто съел лимон. Ирука замер. Он не знал, что Какаши замечал всё это. Не знал, что тот смотрел на него так внимательно, даже когда они были в разных концах квартиры. — А ты эксперт? — огрызнулся он, чтобы скрыть замешательство. — Просто наблюдательный, — пожал плечами Какаши. И добавил тише: — И ты слишком молод для этой дряни. Ирука хотел возразить. Сказать что-то колкое, взрослое, такое, что поставит этого человека на место. Но вместо этого он вдруг почувствовал себя глупо. Стоит на крыше босиком, в домашних штанах, с распущенными волосами, тяжёлыми, тёмными, они лежали на плечах как шёлк, и ветер играл с ними, бросая то на лицо, то на шею, с сигаретой, которую курить не умеет, перед человеком, который выглядит так, будто видел в жизни чёрт знает что. Но он не мог отступить. Не сейчас. Не перед ним. — Мальборо — это стиль, — сказал Ирука, вздёрнув подбородок. Прядь волос упала на глаз, и он сдул её красиво, почти кокетливо, сам того не замечая. Он сам не знал, откуда взялась эта фраза. Где-то слышал. Может, Киба говорил. Или кто-то из старших на площадке. Сейчас это прозвучало глупо, как-то вычурно, наигранно и по-детски. Но он надеялся, что в темноте Какаши не увидит, как горят его уши, как тёмные пряди падают на раскрасневшиеся щёки. Какаши посмотрел на него долго. Очень долго. В его взгляде было что-то новое и это была не усталость, не холод, а что-то более тёплое и какое-то задумчивое. Он смотрел на распущенные волосы Ируки, на то, как они обрамляют его лицо, как прядь касается губ, когда ветер бросает её. Потом медленно произнёс: — Глупости. Но в его голосе не было насмешки. Только усталость. И что-то ещё, что-то такое, от чего у Ируки внутри сжалось. Он затушил сигарету о бетонный парапет, оставив чёрную точку на сером камне. Отодвинулся чуть в сторону, освобождая место рядом с собой. Ветер снова налетел, и тёмные пряди взметнулись, закрывая лицо. Ирука заправил их за ухо, этот жест был автоматический, привычный, но почему-то именно сейчас, под взглядом Какаши, он показался самому себе неуклюжим. — Садись, — сказал он. Какаши помедлил секунду, потом опустился на парапет не слишком близко, но и не так далеко, как мог бы. Между ними оставалось пространство примерно в полметра, не больше, наполненное тёплым августовским воздухом и запахом Мальборо. Повисла тишина. Ветер шевелил волосы обоих: его тёмный тяжёлый шёлк и пепельные, более светлые, почти серебрящиеся в свете далёких фонарей. Пряди касались друг друга, путались, но никто не отодвинулся. Где-то далеко внизу проехала машина, и звук мотора растаял в ночи. — Красиво, — сказал Какаши. Ирука не понял о чём он, о городе, о небе или о чём-то другом. Может, о волосах, которые ветер поднимал и ронял, поднимал и ронял, и они блестели в слабом свете, как тёмная вода. — Сколько тебе лет? — спросил Ирука вдруг. Он сам не ожидал этого вопроса. Но слова вырвались сами, прямо из того места, где копилось всё, о чём он хотел спросить с самого первого дня. Какаши не ответил сразу. Смотрел на горизонт, где огни сливались с темнотой. — Двадцать четыре, — сказал он наконец. - Скоро день рождения.  Ирука повернулся к нему. Двадцать четыре и скоро двадцать пять. Почти девять лет разницы. Это много. Но глядя на Какаши — на его бледное лицо, на тени под глазами, на эту вечную усталость, можно было подумать, что он старше. — А чем ты занимаешься? — спросил Ирука. Он старался, чтобы голос звучал небрежно, будто ему просто любопытно, будто он не вкладывает в этот вопрос ничего, кроме праздного интереса. — Работа у тебя есть? Учёба? Какаши покачал головой. Медленно, тяжело. — Не сейчас. — А что значит «не сейчас»? — не отставал Ирука. — Ты… безработный, что ли? Или… — Я не работаю в том смысле, который ты имеешь в виду, — перебил Какаши. Голос его стал суше. — И не учусь. Ирука замолчал на секунду. Потом решился. — А семья у тебя есть? — спросил он тише. — Родители? Братья, сёстры? Какаши не ответил. Только смотрел куда-то вниз, на огни города, и молчал. Ветер трепал его пепельные волосы, и в темноте он казался бледным призраком, почти прозрачным. — Ну, а девушка? — выдавил Ирука, и сам не понял, зачем спросил. Сердце колотилось где-то в горле. Прядь волос упала на лицо и он не убрал её, не было сил. Какаши повернул к нему голову. Серые глаза смотрели внимательно, изучающе, и от этого взгляда Ируке захотелось провалиться сквозь бетонный парапет. Ветер подул сильнее, и тёмные волосы Ируки взметнулись, закрывая щёки, как- случайно касаясь плеч Какаши, почти невесомо. Какаши не отодвинулся. — А тебе зачем? — спросил он. В его голосе не было иронии только простое, спокойное любопытство. Ирука почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Хорошо, что темно. Хорошо, что волосы падают на щёки, скрывая румянец. Хорошо, что Какаши, кажется, не видит, как он покраснел. — Просто интересно, — буркнул он, отворачиваясь. Пряди скользнули по лицу, закрывая профиль. — Ты странный какой-то. Один живёшь, никого нет, раны непонятные… Я имею право знать, с кем имею дело. Он соврал. И знал, что соврал. Ему было не «просто интересно». Ему нужно было знать. Всё. Каждую деталь. Потому что он не мог перестать думать об этом человеке, и в голове не укладывалось, как можно быть таким… таким красивым, таким пугающим, таким одиноким и ничего о себе не рассказывать. Какаши долго молчал. Ветер стих на секунду, и в тишине стало слышно, как где-то далеко лает собака. Потом ветер вернулся, тёплый, ласковый и снова запутался в волосах Ируки, отбросил прядь на лицо, и он снова не убрал её. — У меня нет семьи, — сказал Какаши. Голос его был спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии было что-то тяжёлое. — И девушки нет. И работы, которую можно назвать вслух. Он повернулся к Ируке, и в свете далёких фонарей его лицо выглядело бледной маской. — Этого достаточно? Ирука хотел сказать «нет». Хотел спросить ещё про рану, про Сакуру, про то, почему он живёт в этой проклятой квартире, почему не спит по ночам, почему иногда смотрит на дверь так, будто ждёт, что кто-то войдёт. Хотел залезть к нему в голову и разобраться в этом хаосе. Но он посмотрел в серые глаза, уставшие, закрытые, холодные, и понял, что сейчас не время. Что Какаши не скажет больше ни слова. Что если надавить, он просто уйдёт. В прямом смысле. Неважно с этой крыши или из его жизни. — Нормально, — сказал Ирука. Он замолчал, глядя на огни города. Ветер снова налетел такой тёплый и ласковый, и всколыхнул его распущенные волосы. Тяжёлый тёмный шёлк скользнул по плечам и обняв шею коснулся щёк. Ирука не убирал их. Пусть так и будет. — А ты часто здесь бываешь? — спросил он. — Недавно начал, — ответил Какаши. — Не спится. — Мне тоже иногда не спится, — признался Ирука. И удивился собственной честности. — Знаю, — тихо сказал Какаши. — Вижу. Ирука не спросил что именно он видит. Темноту под глазами? Дрожащие пальцы? Тяжёлые шёлковые волосы, которые ветер поднимает и роняет, поднимает и роняет, и они блестят в слабом свете, как тёмная вода? Или то, что он не решался назвать вслух ни себе ни кому-либо? Они сидели на парапете, свесив ноги в черноту. Два силуэта на фоне ночного города. Один бледный, высокий, чуть сутулый, измотанный ранениями, с пепельными волосами и вечной усталостью. Второй смуглый, с тёмными распущенными волосами, которые трепал ветер, с подростковой угловатостью и сбитым дыханием. Волосы Ируки, прямые и тяжёлые, как шёлк, красиво обрамляли его лицо, делая его очень красивым в этом тусклом, призрачном свете. И в этой тишине, между ними, протянулась тонкая нить почти невидимая, почти нематериальная. Нить, которую Ирука чувствовал кожей, но боялся назвать вслух. Августовская ночь обволакивала их тёплым, мягким воздухом. Где-то далеко, на другой крыше, запела птица, наверное, спутала день с ночью. Звёзды, редкие, бледные, мерцали над головой. — Красиво, — сказал Какаши снова. И на этот раз Ирука понял, о чём он. Он посмотрел на небо, на россыпь далёких огней, на тёмные силуэты домов, на бледный профиль рядом с собой и тихо ответил: — Да. Красиво. И подумал про себя: «Я бы остался здесь навсегда. С тобой. В эту ночь». Но не сказал. Вместо этого он просто сидел, слушал ветер, чувствовал, как тяжёлые шёлковые пряди касаются щёк, и знал, что запомнит этот момент на всю жизнь. — Ирука, — позвал Какаши. — М? Какаши не смотрел на него. Смотрел куда-то вдаль, на огни, на горизонт. — Ты не должен здесь курить, — сказал он. — Ты хороший парень. Не порти себя. Ирука хотел съязвить. Сказать что-то вроде «ты мне не отец». Но слова застряли в горле, потому что голос Какаши звучал странно, не бархатисто, не лениво, а серьёзно. Почти тяжело. — А ты? — спросил Ирука тихо. — Ты себя уже испортил? Какаши не ответил. Только смотрел вдаль, и в его глазах отражались холодные огни города, далёкие и чужие. — Я не про себя, — сказал он наконец. Ирука посмотрел на свою потушенную сигарету, на чёрную точку на бетоне. Подумал о том, что, наверное, Какаши прав. Что ему не идёт. Что он не хочет становиться тем, кто травит себя дымом по ночам, потому что не может уснуть. Но он также знал, что завтра снова возьмёт пачку. Не потому, что хотел курить. А потому, что это был повод. Повод выйти на крышу. Повод сесть рядом с Какаши. Повод чувствовать себя взрослым в его глазах хотя бы чуть-чуть. Повод, чтобы ветер снова играл с его волосами, а Какаши смотрел на него этим долгим, тёплым, непонятным взглядом. Он встал, отряхнул штаны. Волосы упали на лицо, закрывая глаза. Он откинул их привычным красивым движением головы.  — Мне пора, — сказал он. — Тётя Наруми проснётся — начнёт искать. Какаши кивнул. Не поворачиваясь. Ирука сделал шаг к двери, потом остановился. Обернулся. Ветер снова налетел, тёплый, ласковый и снова бросил ему в лицо прядь волос. Тяжёлых, шёлковых, пахнущих ветром и августовской ночью. Он не убрал её. — Какаши, — позвал он. Тот поднял голову. — Ты… завтра будешь здесь? Вопрос прозвучал глупо. Дёшево. Как в плохих фильмах. Ирука сам услышал это и пожалел, что спросил. Но Какаши смотрел на него долго. Смотрел на его распущенные волосы, на то, как они обрамляют лицо, как прядь касается губ, когда ветер бросает её. И уголок его губ чуть приподнялся, но не в усмешке, это было что-то более мягкое, почти тёплое. — Буду, — сказал он. И Ирука пошёл вниз по лестнице, чувствуя, как внутри всё дрожит но не от холода, а от чего-то другого, от этого простого «буду», обещающего ему завтрашнюю ночь. Он не знал, зачем ему это. Не знал, что он делает. Не знал, что ответит тёте Наруми, если она узнает, что он шатается по крышам с незнакомым мужчиной по ночам. Но когда он лёг в постель, закрыл глаза и представил что услышал, как где-то сверху, через бетонные перекрытия, над ним тихо и почти бесшумно ходит Какаши, он улыбнулся в темноте. И заснул. Впервые за несколько дней без тяжёлых мыслей, с ощущением тёплого ветра в тяжёлых шёлковых волосах. *************** На следующую ночь Ирука снова поднялся на крышу. Он думал, что будет волноваться. Думал, что будет стоять перед дверью и перебирать в голове, что сказать, как сесть, куда смотреть. Но когда ноги вынесли его на бетонный парапет, а тёплый ночной августовский ветер ударил в лицо, все мысли куда-то улетучились. Осталось только чувство. Предвкушение. Почти сладкое. Какаши уже был там. Сидел на парапете в том же месте, что и вчера и смотрел на город. Его пепельные волосы шевелил ветер, и в свете далёких фонарей они казались почти прозрачными, серебряными. Он был в тонкой серой футболке и чёрных домашних штанах, точно таких же, как вчера, и Ирука подумал, что у него, наверное, мало одежды. Или он просто не думал о таких вещах. Ирука подошёл ближе. Остановился в шаге от парапета. Волосы у него сегодня были снова распущены, тяжёлый тёмный шёлк падал на плечи, касался щёк, и он чувствовал, как ветер играет с прядями, бросает их то на лицо, то на шею. — Не спится? — спросил он, хотя ответ знал. Какаши повернул голову. Серые глаза, в темноте почти чёрные, скользнули по его лицу, задержались на волосах, потом вернулись к городу. — Уже привык не спать по ночам, — ответил он. Голос звучал ровно, бархатисто. — Днём как-то спокойнее. Меньше мыслей. — А ночью мыслей больше? — Ирука осторожно сел рядом на парапет, но оставляя между ними то же пространство, что и вчера. Полметра. Достаточно, чтобы чувствовать тепло чужого тела, но не касаться. — Ночью мысли громче, — сказал Какаши. — Днём их заглушают звуки. Машины, голоса, шаги. А ночью… остаёшься только ты и они. Ирука кивнул. Он понимал. Но не был уверен, что понимает то же самое. Он достал из кармана пачку Мальборо. Подержал в руках, повертел. Потом сунул обратно. Какаши заметил это движение. Уголок его губ чуть приподнялся, одобрительно, кажется. — Не будешь? — спросил он. — Не сегодня, — ответил Ирука. И добавил, глядя в сторону: — Ты сказал, не идёт. Без этого как-то странно… но, наверное, можно попробовать. Какаши ничего не сказал. Но его молчание было тёплым. Одобряющим. Они сидели, глядя на город. Ночь дышала теплом и лёгкой свежестью. Где-то внизу, в чьей-то квартире, играла музыка, далёкая и почти неразличимая. Звёзды над головой были бледными, но Ирука всё равно смотрел на них, чувствуя, как ветер путается в его волосах, поднимает пряди и роняет обратно на плечи. — Можно я спрошу? — сказал он. — Ты уже спросил, — ответил Какаши. В его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но давай. Спроси. Ирука повернулся к нему. В темноте лицо Какаши казалось вылепленным из бледного мрамора, острые скулы, тонкие губы, шрам через левый глаз как серебрящаяся нить. — Расскажи о детстве, — попросил он. — До того, как ты стал… таким. — Каким? — уточнил Какаши. Ирука замялся. Подбирал слова. — Закрытым, — сказал наконец. — Одиноким. Таким, кто живёт так, будто ждёт, что кто-то вот-вот войдёт и заберёт всё. Какаши коротко усмехнулся, как-то безрадостно. Но не обиделся. — Ты наблюдательный, — сказал он. — Для шестнадцати. — Мне просто не всё равно, — ответил Ирука. И это была правда. Какаши долго молчал. Смотрел на огни города, на тёмные силуэты домов, на бледные звёзды. Потом глубоко вздохнул и начал: — До шести лет у меня была нормальная семья, — сказал он. Голос его стал тише, ниже — почти шёпотом, но в этом шёпоте была какая-то странная сила. — Мама, папа. Мы жили в большом городе, в хорошем районе. Ирука слушал, боясь дышать. Он чувствовал, как ветер стих, будто природа тоже хотела услышать этот рассказ. — Мама была стюардессой, — продолжал Какаши. В его голосе появилось что-то тёплое, то, чего Ирука никогда ещё от него не слышал. Тоска. Или память, которая не болит, а греет. — Красивая, всегда в форме. Пахла духами и небом. Она улетала на три-четыре дня, а возвращалась с подарками — маленькими самолётиками, шоколадом из других стран, смешными магнитами на холодильник. Я собирал эти магниты. У меня была целая коллекция. — А папа? — тихо спросил Ирука. — Папа преподавал в престижном университете, — сказал Какаши. — Его студенты его обожали. Он приходил домой с кипой тетрадей, проверял их до ночи, пил чёрный кофе и ругался, когда я подходил к нему с игрушками, потому что "сынок, сейчас, дай дописать". Но он всегда откладывал ручку. Всегда. Он помолчал. Ветер качнул его пепельные волосы. — Они были счастливы, — сказал он. — Мне так казалось. Я был ребёнком, я не понимал, что происходит между взрослыми. Мне казалось, что наш мир устроен правильно. — А потом? — спросил Ирука, хотя боялся услышать ответ. — А потом они погибли, — сказал Какаши. Голос его стал ровным. Мёртвым. Таким спокойным, что это спокойствие было страшнее любых криков. — Мне сказали, что отец в приступе ревности застрелил мать, а потом покончил с собой. Ирука замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. — Какаши… — начал он. — Я не знаю, правда это или нет, — перебил Какаши. — Я был слишком маленьким, чтобы помнить их ссоры. И слишком большим, чтобы поверить в то, что это могло случиться на пустом месте. — Он горько усмехнулся, безрадостно. — Может, это правда. Может, нет. Я так и не узнал. — Ты не веришь? — спросил Ирука. Какаши долго молчал. Ветер снова налетел и запутался в его пепельных волосах, и в тёмных прядях Ируки. — Я не знаю, во что верить, — сказал он. — Я был ребёнком. Мне сказали так — я заплакал и перестал спрашивать. А потом было уже поздно. — Что значит «поздно»? — Поздно — это когда ты привыкаешь к тому, что правда тебя больше не спасёт. Поздно — это когда ты перестаёшь искать. Ирука хотел сказать что-то, то ли ободрить, то ли утешить, но слова застряли в горле. Что можно сказать человеку, у которого убили всё детство одной фразой? — После этого меня забрали в детский дом, — продолжил Какаши. Он говорил спокойно, ровно, будто пересказывал чужую биографию. — Не простой. С сильным религиозным уклоном. Молитвы по четыре часа в день, жёсткая дисциплина, наказания за неподчинение. — Наказания? — переспросил Ирука, хотя догадывался что именно услышит. — Били, — сказал Какаши. Коротко. Без подробностей. — За разговоры в неположенное время. За то, что не надел форму. За то, что смотрел не так. Ирука почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Он смотрел на бледное лицо, на шрам через левый глаз и понимал теперь, что этот шрам не имел отношения ни к детскому дому, ни к религиозным воспитателям. Он появился позже. Но боль от тех лет осталась глубоким невидимым следом. — Но там были не только наказания, — сказал Какаши. И в его голосе снова появилось что-то тёплое. — Там появились люди. Двое. Они сделали ту жизнь… сносной. — Расскажи, — попросил Ирука. — Девочка, — сказал Какаши. — Рин. Он произнёс это имя мягко, почти нежно. Ветер словно на секунду затих, пропуская это имя в ночь. — Она была младше меня на год. Маленькая, темноволосая, с огромными глазами. Она улыбалась так, что забывалось всё плохое. И она верила, что однажды всё будет хорошо. Даже когда нас запирали в подвале за то, что она спрятала кусок хлеба для голодного мальчика. — А второй? — спросил Ирука. Какаши замер. Его лицо окаменело и в миг застыло, будто он на секунду превратился в статую. — Второй был… — начал он. И замолчал. — Я не назову его имя. — Голос его стал тише, почти неслышным. — Это слишком больно. Прости. — Не извиняйся, — сказал Ирука. — Ты не обязан. В тишине повисло молчание. Какаши смотрел куда-то вдаль, и в его глазах отражались огни города, холодные, далёкие, чужие. Но Ирука чувствовал, что за этим холодом стоит старая незаживающая боль.  — Мы были втроём, — продолжил Какаши. — И мы решили, что так жить нельзя. — Что вы сделали? — Мы залезли в архив детского дома, — сказал Какаши. — Рин узнала, где хранятся старые документы. Ночью, когда все спали, мы пробрались туда. Втроём. — И что вы искали? — Мы искали родственников, — ответил Какаши. — Любых, кто мог бы нас забрать. Документы пылились в железном шкафу, который никто не открывал годами. Я перерыл всё. И нашёл. Он помолчал, будто собираясь с силами. — Оказалось что у меня был дядя. Со стороны отца. В документах было имя и адрес. Ирука смотрел на него, затаив дыхание. Он чувствовал, что сейчас этот рассказ приведёт к чему-то страшному. — Мы решили бежать к нему, — сказал Какаши. — Втроём. Августовская ночь обнимала их тёплым воздухом, но Ируке вдруг стало холодно. — В ночь побега мы собрали вещи, — продолжил Какаши. Голос его стал почти шёпотом. — Это было лето. Тёплое, как сейчас. Мы выбрались через окно в туалете, спустились по водосточной трубе. Думали, что всё получится. Он замолчал. Ветер стих совсем. — Нас засекли, — сказал он. — Воспитатели. Они спустили собак. Мы бежали через двор, через гаражи, через стройку. Рин испугалась. Она бежала последней, споткнулась… Его голос дрогнул. Впервые за весь вечер. — Она упала с лестницы. Третий этаж. Ирука почувствовал, как всё внутри сжалось. Он знал, чем кончится эта фраза. Но всё равно не был готов. — Она разбилась насмерть, — закончил Какаши. — Ей было девять. Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. Августовская ночь, такая тёплая и ласковая за секунду до этого, вдруг показалась холодной и пустой. — А вы? — спросил Ирука, когда смог говорить. — Что было с вами? — Мы убежали, — ответил Какаши. — Я и тот мальчик. Мы бежали так быстро, как никогда в жизни. Собаки рычали за спиной, воспитатели кричали, но мы не останавливались. — Вы нашли дядю? — спросил Ирука. Какаши кивнул. — Долго скитались. Спали в подвалах, на вокзалах, в заброшенных домах. Воровали еду в магазинах. Но держались вместе. Он замолчал, будто перематывая в голове те дни. — Нашли, — сказал наконец. — И оказалось, что он… очень богатый и влиятельный человек. У него были деньги, связи, дом. Он мог забрать меня из детского дома в любой момент. Но не сделал этого. — Почему? — спросил Ирука. — Я не знаю, — ответил Какаши. — Может, не знал обо мне. Может, не хотел вспоминать о брате. А может… — он замолчал на секунду. — Может, ему было стыдно. Когда мы пришли к нему — двое грязных, оборванных, перепуганных мальчишек — он пустил слезу. Сказал, что искал меня. Что не знал, где я. Что виноват. — Он забрал вас? — Забрал, — кивнул Какаши. — Обоих. И оставил под своей опекой. Дядя не умер, он жив. До сих пор заправляет большим бизнесом. — А тот мальчик? — тихо спросил Ирука. — Друг. Которого ты не назвал. Он тоже жил у дяди? Какаши не ответил сразу. Смотрел куда-то вдаль, и в его глазах отражались огни города. Но Ирука вдруг понял, что они больше не кажутся такими холодными. Просто… очень грустными. — Ты спросил, как его зовут, — сказал Какаши. — Я не могу ответить. — Почему? — Потому что это слишком больно. — Он поднял руку и провёл пальцами по шраму через левый глаз. Медленно, почти нежно, будто прикасался к чему-то живому. — Я помню об этом каждую минуту. Каждый раз, когда смотрю в зеркало. Каждый раз, когда чувствую этот шрам. Это напоминание о том, что я выжил. А он — нет. Ирука смотрел на его пальцы скользящие по серебряной нити шрама. И вдруг понял. — Он погиб, — сказал Ирука. Это не был вопрос. — Он погиб, — подтвердил Какаши. — Позже. Уже когда мы жили у дяди. Мы творили чушь, прожигали жизнь.— Он убрал руку от лица. — С его именем у меня связана… слишком большая боль. Моя вина. Моя слабость. Моя глупость и моя потеря. Я даже теперь не могу произносить его имя вслух. Извини. — Не извиняйся, — повторил Ирука. — Ты не должен ничего, чего не хочешь. Они замолчали. Ветер снова налетел, тёплый, ласковый, снова путаясь в волосах Ируки. Тяжёлый тёмный шёлк упал на лицо, закрыл половину щеки, коснулся уголка губ.  — И ты с тех пор один? — спросил Ирука. — Без Рин, без того мальчика… без никого? Какаши посмотрел на него. Серые глаза, такие усталые, сейчас они выглядели как у старика, хотя он был молод, и смотрели прямо, без защиты. — До недавнего времени да, — сказал он. — Пока не встретил парня, который подобрал меня как собаку на улице, перевязал раны, накормил рисом и вышел на крышу курить, хотя не умеет. Ирука сглотнул. В горле пересохло. — Тот парень оказался очень настырным, — продолжил Какаши. В его голосе послышалась едва уловимая теплота. — Он не отставал. Приходил каждый день. Смотрел на меня так, будто я не сломанный, а просто… временно вышел из строя. — Может, он просто видел то, что другие не замечают, — тихо сказал Ирука. — Может быть, — ответил Какаши. Они замолчали. Ветер ласково играл с их волосами. — Рин была похожа на тебя, — вдруг сказал Какаши. — Немного. Не внешне. По-другому. Она тоже смотрела на людей так, будто в каждом есть что-то хорошее. Даже во мне. — В тебе есть что-то хорошее, — сказал Ирука. — Ты не знаешь, что я делал, — ответил Какаши. — Не знаю, — согласился Ирука. — Но это не отменяет того, что ты хороший. Просто… хороший, сам по себе. Какаши долго смотрел на него, каким наивным и чистым казался этот паренёк. Потом, впервые за весь вечер, его губы дрогнули не в усмешке, а в чём-то более живом, более настоящем. — Откуда ты такой взялся? — спросил он. — Просто живу, — пожал плечами Ирука. — И стараюсь не быть плохим.— Какаши, — позвал Ирука. — М? — Спасибо, что рассказал. — Ты попросил, — ответил Какаши. — Я обещал, что расскажу что-то. — Не всё, — заметил Ирука. — Ты не назвал имя того мальчика. И не сказал, почему ты здесь, а не у дяди. Он жив, богат, влиятелен. Ты мог бы жить у него. Почему ты один в этой стрёмной квартире? Какаши горько усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. — Насчёт дяди… не всё так однозначно, — сказал он. Голос его стал тише, почти осторожным. — Я бы не хотел, чтобы ты знал, какие дела он проворачивает. Ирука замер. В этих словах прозвучало что-то тёмное, то, о чём лучше не спрашивать. Что-то, что могло объяснить и эту убогую квартиру, и ранение, и эту странную оглядку через плечо. — Он… — начал Ирука. — Не спрашивай, — перебил Какаши. Не грубо, но твёрдо. — Не потому, что не доверяю. А потому, что чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя. Ирука хотел возразить. Сказать, что он уже в этом, что он сам выбрал быть рядом, что ему не страшно. Но посмотрел в серые усталые глаза, видевшие то, что шестнадцатилетнему мальчишке и не снилось и промолчал. Они снова замолчали. Звёзды мерцали где-то высоко. — Я рад, что ты здесь, — сказал вдруг Какаши. Ирука повернул голову. — Я тоже, — ответил он. И подумал про себя: «Я рад, что ты жив. Я рад, что ты сидишь рядом. Я рад, что в твоей жизни были Рин и тот мальчик, хоть его имя ты не называешь. И я рад, что я не один, что теперь и у меня есть тот, про кого можно сказать „мой“». Но он не сказал этого вслух. Не сейчас. Сейчас он просто сидел рядом, чувствуя плечом случайное, почти незаметное тепло чужого тела, когда ветер толкал их друг к другу. И этого было достаточно. Они сидели на парапете, свесив ноги в черноту. Эта ночь обнимала их тёплым, мягким воздухом. Ветер играл с волосами Ируки, тёмными, тяжёлыми, как шёлк, и чужими пепельными, почти прозрачными.  Тихая ночь слушала их молча. Звёзды мерцали где-то высоко-высоко, и казалось, что весь мир замер, чтобы не спугнуть этот разговор. Потому что такие разговоры случаются раз в жизни. И Ирука знал: он запомнит эту ночь навсегда. И имя Рин тоже.