Игра на выживание

Какаши сидел на полу в своей квартире. Солнце светило в окно не жаркое, а какое-то по осеннему бледное. Оно падало на линолеум, на стены, на его руки, на пистолет, который он держал перед собой. Тени от оконной рамы лежали на полу длинными, скрещенными полосами будто решётка или клетка. Glock 17. Чёрный, холодный, идеально сбалансированный. Он уже несколько раз разбирал и собирал его механически, отлажено, на автомате, пока мысли блуждали где-то далеко. Затвор. Ствол. Возвратная пружина. Ударник. Каждую деталь он знал на ощупь, мог собрать вслепую, в темноте, под дождём, с завязанными глазами. Рамка, магазин, спусковой крючок. Затворная задержка. Предохранитель. Щелчок. Деталь вставала на место. Щелчок. Следующая. Он водил тряпкой по металлу, вытирал остатки смазки. Резко пахло оружейным маслом, особым химическим запахом, который смешивался с запахом его собственного парфюма и стирального порошка, которым пахли вещи. В маленькой комнате было тихо. Только старые часы с отломанной минутной стрелкой тикали на стене, которые он почему-то так и не выбросил. Тик-так. Тик-так. Время шло. Мысли были разные. Первое о чём он думал это о задании, которое превратилось в настоящий провал. Ему было поручено донести информацию до сенатора Хирузена Сарутоби. И спросить, в каком направлении двигаться в сложившихся обстоятельствах. Всё. Всего лишь передать слова. Связной, курьер, посыльный, да назови как хочешь, смысл был ясен. Самое простое задание из всех, что у него были за последние годы. А он провалился. С шумом. С треском. С простреленным плечом и пожаром, и записью, которая теперь крутилась по всем новостям, где его, чёрт возьми, окрестили Гончей. Какаши остановился, сжал рамку пистолета в ладони. Металл нагрелся от его пальцев. Он считал себя идеальным исполнителем. За плечами были десятки заданий гораздо серьёзнее, опаснее, сложнее. Ликвидации. Сложные переговоры. Сбор информации под прикрытием. Он делал это годами. И ни разу не прокололся, ни разу. И прокололся на самом простом, на том, что должен был сделать с закрытыми глазами. Он не знал, кем был тот человек, что ворвался в кабинет сенатора. Не знал, откуда он узнал о встрече. Не знал, была ли в этом его ошибка, может, слежка, может, утечка, может, просто грязное совпадение. Но факт оставался фактом: сенатор мёртв. Информация не передана. Задание провалено. А теперь на него объявлена охота. Полиция ищет его. Асума Сарутоби ищет его. Камеры наблюдения, репортёры, и в новостях всё время Гончая, Гончая, Гончая. Имя, которое он не заслужил, и слава, которой он не хотел. Он вставил магазин в рукоятку. Щелчок. Второе о чём он думал так это его ранение. Он получил его глупо. Так глупо, что вспоминать было стыдно. Тот, кто напал на него в ту ночь, прострелил ему плечо, чисто, аккуратно, почти хирургически. Пуля прошла навылет, задела мышцы, но не затронула кость. Какаши повезло. Он должен был умереть, у него было несколько секунд, когда он лежал на полу, истекая кровью, а нападавший стоял над ним с пистолетом. Но тот не выстрелил. «Мне нужно, чтобы ты выжил, — сказал убийца. — Хотя бы пока.» Какаши прокручивал эти слова в голове сотни раз. Что он имел в виду? Зачем ему было нужно, чтобы Какаши выжил? Чтобы он стал свидетелем? Чтобы его нашли и допросили? Чтобы он, как живой свидетель, подтвердил то, что уже и так было ясно? Или это была игра покрупнее, чем он мог себе представить? Какаши не знал. Он думал об этом все дни напролёт, лежа на диване, прижимая к плечу бинты, пропитанные кровью. И не находил ответа. Только новые вопросы. Он дослал затвор. Щелчок. Третье и важное - убежище. Пока ранение заживало, он затаился в этом районе. Здесь жили люди, которые не обращали на него никакого внимания. У них было много своих проблем: работа, долги, пьянство, больные дети, старые родители, разбитые машины. Им было некогда смотреть по сторонам. Им было плевать на нового соседа с пепельными волосами и шрамом через глаз. Это было идеальное убежище где ты одновременно на виду, и в то же время всем на тебя плевать. Он сидел в своей квартире, выходил только по ночам, покупал продукты в маленьком магазинчике на углу, где продавец никогда не смотрел в глаза и не задавал вопросов. Ел рис с овощами, пил чай, двигал рукой, чтобы не атрофировались мышцы, и ждал. Рана зажила. Рука больше не болела. Он мог отжиматься, мог стрелять, и в целом, он уже мог работать. И пришло время двигаться дальше. Щелчок. Какаши поставил пистолет на предохранитель. Четвёртым на очереди, в размышлениях Какаши, был его босс. Нужно было встретиться с ним. Рассказать всё, от начала до конца, о той ночи. Как шла подготовка, как прошла встреча с сенатором, как ворвался убийца, как он чудом выжил, как скрывался всё это время. Босс будет недоволен. Это Какаши знал как отче наш. Он уже представлял, как тот орёт на него благим матом, срывая голос, размахивая руками, как он с силой бьёт по столу кулаком, как опрокидывает стулья. Как называет его ничтожеством, неудачником и своим личным позором. Как требует компенсации, объяснений, обещаний. Какаши слышал этот голос в своей голове так чётко, будто босс стоял рядом. Он не боялся, бояться было нечего. Босс не убьёт его. Слишком много вложил. Но он будет кричать. Долго. Нудно. С наслаждением. Возможно, по-отечески пропишет ему в морду. Какаши вздохнул. Потёр переносицу. Отложил пистолет в сторону, на старый плед, которым был укрыт диван. Пятое и не менее важное- Ирука. Больше всего сейчас его тревожил этот парень Умино Ирука. Если бы не он, Какаши, наверное, уже не было бы в живых. Он уже был на грани и из последних сил добирался до убежища, а тот мяч попав в голову выбил из него последние остатки воли, он упал тогда на разбитом асфальте, истекая кровью, и кто-то прошёл бы мимо, потому что в этом районе все проходят мимо. А этот парень не испугался, подбежал, взвалил на плечо, отнёс в квартиру. Вызвал Сакуру. Перевязывал. Приносил еду. Сидел с ним, когда он был в бреду. Держал за руку, чтобы он не умер. Какаши чувствовал благодарность. Ту самую, редкую, которую он вообще не привык испытывать. Благодарность к шестнадцатилетнему парню в дурацкой школьной форме, с большими карими глазами и шрамом на лице, который он получил из-за него. Но благодарность смешивалась с раздражением. Не на него, на себя. Какаши ругал себя за то, что позволил этому парню привязаться к себе. Он был одиночкой. Всегда. С детства — после детского дома, после смерти Рин, после того, как тот мальчик Обито ушёл из его жизни навсегда. Он поклялся больше никого не подпускать. Никого не впускать в свою жизнь. Это было правилом. Золотым правилом. Личные контакты мешают работе. Из-за привязанностей человек становится уязвим, теряет критическое мышление в нужный момент, совершает ошибки. Какаши знал это по себе. Видел, как другие ломались из-за любви, из-за дружбы, из-за семьи и он не хотел быть таким, кто кто, а он не приписывал себя в их число. И вот теперь он наступил на горло своим же принципам. Какого чёрта? Он проводил с Ирукой слишком много времени. Каждый день после его школы — форма, галстук, чай, разговоры о книгах. А потом отжимания на полу, смех, и эти взгляды снизу вверх, полные какой-то тихой, почти болезненной нежности. Какаши видел, как Ирука к нему относится. Сначала не придавал значения, мало ли, подростковая влюблённость, она быстро проходит. Но потом понял: это серьёзно. Этим несло от парня за километр. Каждый раз, когда Ирука смотрел на него, краснел, отводил взгляд, поправлял этот дурацкий галстук, всё это было кристально ясно. Какаши не мог понять, почему он вызвал в Ируке такие чувства. Он явно не из тех, кто располагает к себе. Он молчаливый, холодный, опасный, слишком опасный. У него грубый шрам на лице, пистолет за пазухой и прошлое, о котором лучше не вспоминать. Он не улыбается — только усмехается. Не говорит о чувствах — вообще не говорит лишнего. Что этот парень в нём нашёл? Какаши не знал, но наблюдал со стороны. Прощупывал границы. И понял одну вещь: ему жалко Ируку. Он выбрал явно не того. Влюбиться в такого, как Какаши значит обречь себя на боль. Какаши не умел любить. Не умел быть мягким, заботливым, нежным. Он умел стрелять, умел выполнять жестокие приказы. Умел исчезать. Умел делать так, чтобы его не находили. Но в то же время Какаши нравилось это внимание. На него давно никто так не смотрел, с таким тихим обожанием, с надеждой и теплом. И никто не краснел от одной только бархатной нотки в его голосе. Это было забавно. С одной стороны. С другой — абсолютно неправильно. Он должен был оттолкнуть Ируку в самом начале. Сказать: «Не приходи больше, не надо». Закрыть дверь. Не открывать. Сделать больно один раз, чем заставить мучиться потом. Но не смог. По каким-то неизвестным для себя причинам. И теперь кое-что ещё грызло его душу изнутри: он забавлялся с реакцией этого паренька на свою персону. Возможно, дал тому иллюзию надежды на то, что они могут быть вместе. Что-то было в его собственном поведении — взгляд дольше обычного, улыбка, случайное прикосновение, что могло быть воспринято Ирукой как ответное чувство. Какаши правда этого не хотел. Он не хотел морочить ему голову. Не хотел играть с его сердцем. И уж точно он не хотел, чтобы Ирука пострадал из-за него. Но кто-то порезал ему лицо ножом. И это произошло из-за того, что он связался с Какаши. Ирука не сказал, кто это сделал. Даже когда Какаши спросил, тот отмолчался. Не сломался. Не выдал его. Промолчал. Уважение, редкое чувство для Какаши, шевельнулось где-то глубоко, когда он это понял. А теперь он был в замешательстве. Как сказать этому парню с большими красивыми карими глазами, что он уезжает из этого района? Что больше они не увидятся? Что это конец? Он не мог сказать ему правду. Не мог признаться, что это он, тот, кто засветился по всем новостям. Гончая. Убийца. Потому что если Ирука узнает, то он либо возненавидит его, либо, что ещё хуже, не возненавидит. Примет и простит. Захочет быть рядом, зная всё. И это будет ещё большей, фатальной ошибкой. Какаши думал, как лучше поступить. Поговорить с Ирукой или уехать, даже не попрощавшись? Второй вариант был больше в его стиле. Исчезать он умел лучше всего. Ни записок, ни прощаний, ни объяснений. Просто пустая квартира и тишина. Ирука придёт и ему не откроют. Постучит и никто не ответит. И он будет стоять под дверью, сжимая в кармане ладонь до побелевших костяшек пальцев. Это жестоко. Какаши это знал. Понимал, как это разобьёт сердце парню, который смотрит на него так, будто он единственное светлое пятно в его жизни. Поэтому он решил всё же поговорить. Надо обозначить подростку, что жизнь на этом не закончится. Что люди приходят и уходят. Что он не первый и не последний. Что в конце концов он должен будет понять: в жизни не всё идёт так, как люди этого хотят. Наверное, он поймёт. Какаши молился, если это слово вообще применимо к нему, чтобы Ирука понял. Чтобы не сломался. Чтобы не возненавидел. И чтобы не искал его. Он не хотел разбивать его доброе, хрупкое сердце. Но другого выхода не было. Завтра снова будет пятнадцатое сентября. Его день рождения. Дата, которую он ненавидел, потому что она всегда приносила боль. Когда-то, несколько лет назад, в этот день он получил шрам на лице и потерял человека, который был ему дороже чем сама его жалкая убогая жизнь. А теперь этот день, возможно, снова заставит его помнить себя до конца существования. Потому что завтра он оттолкнёт Ируку. Скажет ему то, что разобьёт надежды этого парня. А потом уедет. Навсегда. И эта дата, пятнадцатое сентября, станет ещё одной чёрной отметиной в его памяти. Ещё одним днём, когда он причинил боль тому, кто этого не заслуживал. Он собрал пистолет, сунул его в кобуру, спрятал в тумбочку. За окном уже темнело. Скоро Ирука придёт после школы в своей форме, с галстуком, съехавшим набок. Они выпьют чай. Поговорят ни о чём. Ирука опять будет смотреть на него этими большими карими глазами, полными надежды, но Какаши не будет молчать. А потом он уйдёт. Насовсем. И этот день рождения он запомнит так же, как тот, когда появился этот шрам на лице. Только на этот раз шрам будет не на коже. ******************** Наступило 15 сентября. Ирука проснулся раньше будильника. За окном серело сентябрьское утро, занавески чуть шевелились от сквозняка и в комнате пахло осенью с её сухими листьями, дымом и чем-то горьким. Он потянулся, сбросил одеяло, встал. Сегодня день рождения Какаши. На душе было тепло и тревожно одновременно. Та тревога, что поселилась в груди ещё в августе, после той ночи, никуда не ушла. Но сегодня к ней примешивалось что-то другое. Радость. Он придумает что-нибудь. Не подарок, это Какаши запретил, но может что-то другое, чашка чая, по обыкновению. Главное побыть рядом. Он оделся в свою форму, галстук завязал с особенным старанием, более ровно, аккуратно, не как обычно. Посмотрел на себя в зеркало. Шрам через переносицу уже побледнел, но всё равно был сильно заметен. Ирука провёл по нему пальцем, было не больно, теперь это была его новая привычка.  На кухне тётя Наруми стояла у плиты, в её руке была лопатка. На сковороде шипела яичница. Но она не двигалась. Стояла и смотрела в стену. — Доброе утро, — сказал Ирука, садясь за стол. Она обернулась, улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, будто у неё что-то болело, но она не хотела показывать. — Доброе, — ответила она. — Выспался? — Ага. Он смотрел на неё. Лицо бледное, под глазами круги, волосы собраны в пучок неаккуратно, наспех кое-как. Она выглядела даже не просто уставшей, а разбитой. Ирука подумал, что за последние дни у неё накопилось достаточно, здесь смешались усталость на работе и переживания за него, и за этот дурацкий шрам, о котором она так и не узнала правду. — Ты как? — спросил он. — Выглядишь... — Всё хорошо, — перебила она. — Не выспалась просто. Она перевернула яичницу, сняла сковороду с плиты, выложила на тарелку. Поставила перед Ирукой. — Сегодня выходной? — спросил он. — Да, — кивнула она. — Дома побуду. Отдохну. — Вот и отдохни, — Ирука взял вилку. — Ты заслужила. Она смотрела на него. Долго. Как-то особенно, будто запоминала, будто хотела что-то сказать, но не могла. — Ирука, — начала она. — М? Она помолчала. Потом покачала головой. — Ничего. Ешь, а то опоздаешь. Он съел завтрак быстро, почти не жуя. Выпил чай, ополоснул чашку, повесил полотенце на крючок. Тётя Наруми всё стояла у окна, смотрела на улицу, на серое небо. — Я пошёл, — сказал Ирука, надевая рюкзак. Она обернулась. Подошла, поправила ему воротник, не потому что он был кривой, а потому что ей нужно было его коснуться, и погладила его по плечу. — Удачи, — сказала она. Ирука поцеловал её в щёку. Губы коснулись тёплой, чуть шершавой кожи, пахло цветочными духами, такими родными. Ирука улыбнулся. Вышел в коридор. Дверь за ним закрылась. Тётя Наруми осталась одна. Постояла у окна, глядя, как он быстрым шагом идёт по улице, дождалась пока он скроется за углом. Потом села на табуретку, обхватила лицо руками и заплакала. Она знала, что сегодня в полдень они придут, но не сказала ему. Не хотела портить его день. Пусть хотя бы этот день будет хорошим. В полдень к дому подъехала чёрная машина. Импала. Дорогая, сверкающая на тусклом сентябрьском солнце. Двигатель затих. Дверцы открылись одновременно. Из машины вышли двое. Оба в чёрных костюмах с иголочки. Рубашки чёрные, галстуки чёрные, значки в виде красных облачков блестели на лацканах. Одежда сидела идеально будто была сшита на заказ. Хидан, тот, что повыше, с длинными светлыми волосами, зачёсанными назад, улыбался своей вежливой, доброжелательная улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Глаза холодные, пустые, как у рыбы в аквариуме. И Какудзу, тот, что пониже, коренастый, с грубым лицом и бычьей шеей. Он не улыбался. Он смотрел по сторонам с брезгливым выражением, будто приехал на помойку. Они синхронно поправили костюмы будто репетировали. Закрыли машину и вошли в подъезд.  Акацки медленно, не скрываясь поднялись по лестнице, тяжёлыми, уверенными шагами. От них веяло смертью, это чувствовалось кожей. И если бы кто-то вышел на лестницу в этот момент, он бы отшатнулся не понимая почему, но чувствуя: эти люди приносят беду. Какудзу нёс кейс с пистолетом. Хидан улыбался своей холодной улыбкой, в которой был только цинизм и надменность. В кармане его пиджака лежал длинный узкий нож. Они остановились у двери. Какудзу постучал три раза, негромко, но настойчиво. За дверью послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Тётя Наруми не спала всю ночь. Она сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела в стену, и в голове её билась одна мысль: «Сегодня в полдень. Сегодня в полдень. Сегодня». Она открыла дверь. Увидела их. Те же чёрные идеальносидящие костюмы. Те же улыбки. Те же пустые глаза, у Хидана с ленивым любопытством, а у Какудзу с брезгливым нетерпением. — Денег нет, — прошептала она. — Мы знаем, — сказал Хидан, и его улыбка стала чуть шире и безумнее, будто он ждал этих слов. Будто они были частью ритуала, который доставлял ему удовольствие. — Поэтому мы здесь. Он не торопясь шагнул через порог. Каблуки его ботинок, начищенные до зеркального блеска, ступили на старый линолеум, и Хидан поморщился, будто наступил в грязь. Какудзу прошёл следом за ним. Плотный, коренастый, он едва втиснулся в узкий коридорчик, задел плечом косяк, оставив на чёрной ткани невидимую пылинку, но тут же сдул её, как что-то оскорбительное. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Свет из коридора исчез, и комнату наполнил серый свет осеннего солнца, только тусклая лампочка под потолком мигала, бросая жёлтые блики на стены. — Я пыталась, — залепетала тётя Наруми, пятясь к стене. Спина упиралась в холодную штукатурку, руки дрожали, голос срывался. — Я звонила... просила... никто не дал... я ходила к знакомым... никто... у меня нет таких денег... — Жаль, — сказал Хидан. Он вынул нож. Лезвие, длинное, острое, как бритва, блеснуло в тусклом свете. На полированной стали отразилась жёлтая точка лампочки, которая дрожала в такт миганию. Хидан полюбовался на неё секунду, повертел нож в пальцах, будто музыкант настраивает инструмент перед концертом. Какудзу достал пистолет. Покрутил в руках, взвесил на ладони, это было для него привычное, родное движение. Потом посмотрел на потолок, на обои с выцветшими цветочками, на старый диван, и вздохнул, но не от жалости, а больше от досады. — Зачем так много возни? — спросил он. — Выстрел — и готово. Чисто. Один звук — и всё. А нож — это грязно, долго, крови много. — Я люблю грязно, — ответил Хидан, и в его голосе появилось что-то похожее на сладострастие. — Кровь — это красиво. Искуссно. Пистолет — для скотов. А нож — для ценителей. Он подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Тётя Наруми прижалась спиной к стене так, что лопатки хрустнули. В глазах её от страха стояли слёзы, слёзы полные отчаяния. Не за себя, а за Ируку. Она думала только о нём. О том, что он будет делать один? Что он такой молодой, а уже останется без неё. Что он ещё даже не закончил школу, не поступил в университет, не нашёл ту, с кем создаст семью. Что она не успела сказать ему главного, того как сильно любит его, как боится за него, и как гордится им. — Пожалуйста, — прошептала она. Губы её дрожали, слёзы текли по щекам. — Пожалуйста, не трогайте моего племянника. Он ничего не знает. Он не виноват. Он просто ходит в школу... Он ребёнок... — Это уже не вам решать, — сказал Хидан. Он говорил так же, как в церкви, мягко, вкрадчиво, с лёгкой улыбкой. Те же интонации, тот же ритм. Но сейчас эти слова не обещали спасения. Они были приговором. А затем он ударил. Какудзу вышел в коридор, он не хотел чтобы брызги свежей крови заляпали его пиджак. Между тем Хидан работал молча. Нож входил легко, раз, второй, третий. Кровь брызгала на стены, на пол, на старый диван, на фотографии. Капли оседали на стекле, на месте лица маленького Ируки на фотографиях, на его улыбке, на выпавшем молочном зубе. Стекло треснуло под тяжестью алых потеков, и улыбка разломилась надвое. Тётя Наруми не кричала. Она только всхлипывала, сжимаясь, пытаясь закрыться руками, но куда там. Её ладони скользили по мокрой от крови стене, пальцы впивались в штукатурку, оставляя царапины. — Тихо, — прошептал Хидан, нанося следующий удар. — Тихо. Он говорил это так же, как утешал плачущих прихожан в церкви. С той же интонацией. С той же улыбкой. Только в руках был не крест. Она сползла по стене, оставляя за собой кровавый след. Глаза её были открыты, но уже помутнели и ничего не видели, но губы всё ещё шевелились. В агонии она говорила что-то последнее про Ируку, про его учёбу, про то, где лежат документы.  Но слов уже не было слышно, только хрип, бульканье, тихий стон, который угасал, как радио, которое выключают. Хидан выпрямился, вытер нож о её фартук и огляделся. — Готово, — сказал Хидан, вытирая нож о её фартук. Он встал, отступил на шаг, оценивая работу. Крови было много, она залила пол, затекла под диван, под шкаф, под плинтусы. Хидан остался доволен. Какудзу, стоявший в коридоре, пробурчал: — Всё равно мог бы из пистолета. Быстрее.  — Я хочу, чтобы они помнили, — ответил Хидан. — Что бывает с теми, кто не платит.  — Пойдём уже, — сказал Какудзу, застёгивая кейс. — Я хочу отсюда убраться. Воняет. — Подожди, — сказал он Какудзу, когда тот направился к двери. — Дай посмотреть. Он взглянул на тётю Наруми, на её тело, распластанное у стены, на лужу крови, которая растекалась по полу, подбираясь к входной двери. Кровь была тёмной, почти чёрной в тусклом свете. Она пахла железом и чем-то ещё неприятно сладким и тошнотворным. Хидан прошёлся по маленькой, тесной, квартире, пропахшей стиральным порошком и старой мебелью. Линолеум скрипел под его дорогими ботинками. Он заглянул в кухню, раковина, чашка с остывшим чаем, на столе солонка в виде уточки, которую чья-то заботливая рука не убрала. Заглянул в спальню, узкая кровать, покрывало в цветочек, на тумбочке Библия с закладкой. Хидан усмехнулся, взял Библию, полистал —страницы были истрёпаны, некоторые строки подчёркнуты карандашом. — Молилась, — сказал он, бросая книгу обратно. — А толку? Потом его взгляд упал на стену в коридоре. Там висели фотографии и только сейчас, когда кровь забрызгала их, он разглядел их как следует. Маленький мальчик. Тёмные волосы, большие глаза, широкая улыбка с выпавшими передними зубами. Хидан взял одну старую фотографию, на ней мальчик лет пяти сидит на качелях, и обнимает плюшевого мишку, который больше его самого. На заднем плане — женщина, тётя Наруми, молодая, улыбающаяся, с рукой на плече ребёнка. — Мило, — лениво протянул Хидан. — Такие трогательные семейные реликвии. Жаль, что они не научили её платить долги. Он провёл пальцем по стеклу, стирая каплю крови. Кровь размазалась, закрывая лицо женщины. Хидан бросил последний взгляд на комнату. На тело у стены. На лужу крови, которая уже подбиралась к двери. На фотографии, на которых маленький мальчик улыбался, не зная, что через много лет незнакомец в чёрном костюме будет рассматривать его детство с циничной усмешкой. — Завтра вечером выезжаем, — сказал Какудзу, пряча пистолет в кейс. — Успеем, — кивнул Хидан Они уже собирались уходить, когда на лестнице послышались лёгкие, быстрые, шаги. Каблуки школьных туфель дробно и нервно стучали по бетону. Какудзу обернулся на звук. На лестничный пролёт поднимался парень в школьной форме. Галстук немного съехал набок, волосы аккуратно собраны в хвост, но несколько прядей выбились и падали на лоб, касаясь шрама на переносице. В руке был старый, потёртый рюкзак, с оторванным ремешком, который зашит чёрными нитками. Какудзу прищурился. Лицо показалось знакомым. Где-то он его видел. Напрягая память, он перебирал в голове лица, но это не складывалось в готовую картинку, только смутное чувство, что этот парень уже попадался ему на глаза. В церкви? На улице?  Он не подал виду, только проводил его внимательным, изучающим взглядом, от лестницы до середины коридора. Ирука шёл. Он уже почти подходил к своей двери, когда увидел их. Двое мужчин в чёрных костюмах выходили из квартиры, которую он называл домом. Он  замедлил шаг, но не потому что хотел остановиться. Потому что ноги перестали слушаться, и будто приросли к бетону. Краем глаза, приближаясь, он увидел пол.  Кровь. Много крови.  Она растекалась по линолеуму, собиралась у порога, вот вот и коснулась бы его кроссовок. Тёмная, густая, она отражала тусклый свет лампочки и на поверхности дрожали блики, как на чёрной воде. Ирука похолодел. Внутри стало как-то пусто, не больно, а будто выдернули стержень, на котором держалась вся его жизнь. Будто кто-то выключил свет. Он понял. Всё понял. За секунду. До того, как подошёл. До того, как увидел лица убийц. До того, как почувствовал запах железа, который заполнил коридор, смешиваясь с запахом сырости и старой краски. Он мог остановиться. Мог закричать. Мог броситься на них с кулаками. Но он не сделал ничего. Потому что древний животный инстинкт, шептал: «Иди дальше. Не останавливайся. Они не должны знать, что ты понял». И Ирука пошёл мимо своей открытой  двери, из которой тянуло смертью и холодом, мимо мужчин что проходили мимо, он чувствовал как они оценивающе глядели на него, но не подал виду. Тот, что повыше, улыбался. Тот, что пониже, хмурился, сверлил его взглядом. Он прошёл дальше, мимо крови, стараясь не наступить, она бы оставила на тёмной резине подошвы  липкие тёплые пятна. Ирука шёл вперёд. К другой двери. Какудзу проводил его взглядом, ему стало понятно что просто школьник сосед идёт домой. Ничего подозрительного. Но что-то в этом парне заставило его задержать взгляд. Слишком бледное лицо. Слишком прямая спина. Слишком ровный шаг для того, кто только что мог увидеть кровь. И этот шрам через переносицу… Какудзу проводил его до конца коридора. Ирука остановился у двери Какаши. Рука дрожала, он поднял её, занёс над дверью. И замер. Секунду стоял так не дыша. «Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, будь дома. Ну почему, почему я тебя не предупредил что приду раньше?!. Но ты должен быть. Должен.» Он постучал. Один раз. Тихо, почти неслышно. Костяшки пальцев коснулись старой, шершавой и холодной краски двери.  Но никто не ответил. Второй раз. Громче. Отчаяннее. Кулаком. Так, что звук разнёсся по всему коридору. И снова тишина. Ирука чувствовал спиной чужой взгляд. Коренастый мужчина в чёрном костюме всё ещё смотрел на него. Сверлил взглядом. Оценивал. Ждал. Ждал, что он сделает. Ждал, обернётся ли. По щеке Ируки скатилась слеза. Тёплая, солёная. Он не вытирал её. Не мог опустить руку. Он занёс кулак для третьего удара. И в этот момент дверь открылась. Какаши стоял на пороге. Бледный, напряжённый, в старой серой футболке с вытянутым воротом. Пепельные волосы как всегда небрежно растрепались, под глазами круги. Он не спросил: «Что случилось?». Не сказал: «Привет». Не произнёс ни слова. Только отступил на шаг, пропуская Ируку внутрь. Их взгляды на секунду встретились: карие глаза Ируки были расширенны, влажные, полные ужаса и надежды одновременно. Серые глаза Какаши напротив, спокойные, но в их глубине что-то дрогнуло. А потом Какаши поднял глаза туда, в конец коридора, где стоял Какудзу. Они смотрели друг на друга. Никто не моргнул. Какаши почувствовал, как тот оценивает его: фигуру, лицо, руки, готовность к сопротивлению. Но Какудзу не увидел ничего угрожающего и отвернулся первым. Понял что ничего интересного. Школьник зашёл домой, обычное дело. Он повернулся и пошёл к лестнице, где его ждал Хидан. Тот уже неторопливо спускался, поправляя галстук. Какаши закрыл дверь с тяжёлым глухим звуком. Пружина скрипнула, замок щёлкнул. Ирука переступил порог сделал несколько шагов и пол качнулся под ногами. Стены поплыли перед глазами старыми обоями. Он открыл рот хватая воздух, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Не крик. Не стон. Не плач. Что-то среднее, то, что бывает, когда мир рушится в одну секунду, а ты не можешь даже закричать. В глазах потемнело. Сначала краснота, затем чёрные круги. А потом ничего. Он упал. Тяжело, безвольно, как мешок с песком. Голова мотнулась, руки беспомощно повисли, ноги подкосились. Какаши едва успел подхватить его, чтобы смягчить падение он опустился на колени, подхватил его под мышки и прижал к себе. Ирука лежал на полу с закрытыми глазами. Ресницы не дрожат. Губы белые, как бумага. Только слабый, почти невидимый пульс на шее сигнализировал о том что он живой.  Какаши стоял на коленях, держа его за плечи. Смотрел на бледное лицо, на котором ещё не высохшим следом,  блестела влажная дорожка от слёз.  За несколько минут до этого Какаши сидел на полу и в очередной раз разбирал и собирал пистолет. Затвор. Ствол. Возвратная пружина. Пальцы двигались сами, чисто механически, а мысли блуждали где-то далеко, и крутились вокруг Ируки, о сегодняшнем разговоре, и о завтрашнем отъезде. Он уже почти собрал оружие, когда услышал шаги в коридоре, тяжёлые, гулкие, и это были не соседи — соседи ходили иначе, шаркали, топали, вздыхали. Эти шаги были чужими, какими-то слишком уверенными, слишком наглыми. Какаши замер, отложил пистолет, бесшумно подошёл к двери и прильнул к глазку. В коридоре стоял коренастый мужчина в чёрном костюме, с бычьей шеей и грубым лицом. В его руке был кейс. Он стоял у двери квартиры тёти Наруми и смотрел по сторонам. Второй, видимо, был уже внутри, Какаши не видел его, но слышал приглушённые звуки, шаги, и какие-то глухие удары. Какаши сжимал пистолет и ничего не делал. Не его дело. Не его война. Он уезжает завтра, точка. Нельзя привлекать к себе внимание. Он уже хотел отойти от глазка, когда в поле зрения появился Ирука. Он быстро шёл по коридору, почти бегом, но когда его взгляд упал на мужчину, на дверь, на что-то ещё, чего Какаши не мог разглядеть из-за ракурса, лицо Ируки вмиг изменилось. Будто кто-то выключил в нём свет. Кожа моментально стала белой, как мел, глаза расширились, зрачки сузились. В них отразился животный страх, тот, который не спутаешь ни с чем другим. Ирука не посмотрел на свою дверь, не посмотрел на пол, на того мужчину, но он понял. Всё понял. За секунду. Какаши смотрел, как Ирука не останавливаясь проходит мимо своей квартиры, и идёт дальше — к его двери. И Какаши не знал, что теперь делать. Сегодня он планировал оборвать общение с этим подростком. Обозначить границы, сказать: «Я уезжаю. Не ищи меня». И навсегда уехать из этого района. Он дал себе обещание. Он не собирался вмешиваться в чужие разборки, это его не касалось.  Но теперь он стоял по ту сторону двери, смотрел на Ируку, на этого парня в школьной форме, который шёл к нему, оставляя позади кровь, убийц и собственную жизнь. И понимал: если он не откроет, Ирука пропадёт и навсегда растворится в этом коридоре, где пахнет железом и смертью. И всё же он переступил через свои принципы и открыл дверь. Впустил Ируку. И теперь тот лежал без сознания на его полу, ещё до конца не осознавший, что только что произошло. Не знавший, что сегодня, с этого дня, его жизнь изменится. Что этот день — пятнадцатое сентября, станет для него точкой отсчёта новой жизни. Той, где нет тёти Наруми, нет дома и нет прошлого. Какаши тоже пока этого не знал. Он сидел на полу, держа Ируку на руках, и думал о том, что этот свой чёртов день рождения он точно запомнит навсегда. Не потому, что кто-то подарил подарок. Не потому, что кто-то сказал тёплые слова. А потому, что этот парень в школьной форме пришёл к нему, прошёл мимо крови, мимо убийц, мимо собственной жизни и упал без сознания на его полу. А он впустил его и теперь не знал, как поступить дальше. Однако, судьба уже сделала свой ход. Сегодня, в свой день рождения, Какаши сидел на полу рядом с парнем, чей мир рухнул, и даже не догадывался, что жизнь подарила ему самый ценный подарок.  Теперь оставалось только ждать.