Игра на выживание

Последние дни уходящего августа тянулись медленно, будто кто-то нарочно растягивал время, не желая отпускать лето. Тётя Наруми не спала ночами. Она смотрела на Ируку — на его лицо, где каждый раз видела эту новую рану, которая заживала, но оставляла за собой тонкий розовый шрам через переносицу. Она видела, как он отводит взгляд, когда она пытается заговорить. Как он натянуто через силу улыбается. Как прячет руки в карманы, будто боится, что она увидит на них следы того, чего не должно было случиться. На четвёртый день она не выдержала. — Ирука, — сказала она утром, когда он собрался выходить. — Мы идём в полицию. Парень замер у двери. — Зачем? — Затем, что кто-то изуродовал тебе лицо, — голос её дрожал, но был твёрдым. — Я не могу смотреть на это и молчать. — Мам... — Я не прошу твоего разрешения, — перебила она. — Я ставлю перед фактом. Одевайся. Спорить было бесполезно. Ирука знал этот тон и понимал что она не отступит. Они пошли в участок пешком через весь район, мимо домов, мимо магазинов, мимо людей, которые косились на его лицо, но ничего не говорили. Тётя Наруми держалась прямо, сжав сумочку в руках, и не смотрела по сторонам. В участке их встретил дежурный, выслушал её, покивал, записал что-то в журнал. Потом пригласил их в кабинет к следователю. Следователь оказался мужчиной лет сорока, с лысиной и равнодушным взглядом. Он задавал вопросы: кто, где, когда, зачем, почему. Ирука сидел на стуле, смотрел в стену и молчал. — Сынок, ты должен рассказать, что случилось, — сказал следователь. — Это в твоих интересах. — Я ничего не помню, — ответил Ирука. — Как это — не помнишь? — Упал. Ударился. Не помню. Тётя Наруми смотрела на него с болью, с отчаянием, но не вмешивалась. Она уже знала точно что он не скажет. Ни здесь. Ни сейчас. Никогда. Следователь вздохнул, закрыл папку. — Можете идти, — сказал он кивнув им обоим, напоследок обратившись к Ируке: — Если вспомнишь— обращайся. Они вышли на улицу. Солнце уже было совсем не летнее, не тёплое, а какое-то бледное, тускло светило в лицо. — Ирука, — обратилась к нему тётя Наруми. — Почему? Он не ответил. Только взял её за руку в первый раз за много лет и сжал. Они пошли домой молча. ********************** Начался сентябрь. Ирука пошёл в школу в последний раз. Это был выпускной класс. Форма висела на плечиках в шкафу: белая рубашка, накрахмаленная до хруста, которую тётя Наруми гладила каждый вечер; тёмно-синий джемпер с вытертыми локтями, мягкий, чуть кашемировый на ощупь; чёрные брюки, стрелки которых она выводила с особой тщательностью; и тёмно-синий галстук в тонкую полоску, завязанный простым узлом. Он надел её утром, стоя перед мутноватым трюмо, которое помнило ещё его родителей. Посмотрел на себя в зеркало. Классика. Правильно. Как у всех. Белый верх, тёмный низ, галстук ровно по центру. Если не присматриваться, на вид обычный старшеклассник. Один из многих. Только шрам на переносице портил картину. Розовая, тонкая полоса от левого уголка глаза к правому, уже зажившая, но всё ещё заметная. Кожа вокруг стянута, и когда он хмурился, шрам будто светился, становясь ярче. Теперь эта полоса будет на его лице памятью на всю жизнь. И её было никак не скрыть. Шрам был слишком ровным, слишком аккуратным, чтобы его можно было не заметить. Нож прошёлся по коже с какой-то болезненной тщательностью. Спасибо хотя бы что полоса была прямой и аккуратной.  Ирука вздохнул, взял старый потёртый рюкзак с оторванным ремешком, который он зашил сам и вышел из комнаты. Коридор пах кофе и тостами это значило что тётя Наруми уже ушла на работу, оставив завтрак на столе. Под салфеткой лежала записка: «Удачи в школе. Постарайся сегодня». И маленький рисунок в виде сердечка. Она всегда так делала, даже когда обижалась. Ирука сунул записку в карман брюк. Там уже лежали другие смятые, старые, за прошлые дни. Он не выбрасывал их. Собирал. На улице пахло мокрым асфальтом, ночью прошёл дождь. Ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья, они кружились в воздухе, падали на тротуар, прилипали к лужам. Сентябрь вступал в свои права. Лето кончилось. В школе его встречал запах хлорки и шариковых ручек, такой почти физический, мгновенно погружающий в атмосферу казённых коридоров, высоких потолков и вечно гудящих ламп дневного света. Раздевалка гудела: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то переодевался перед первым уроком. Щёлкали замки шкафчиков, падали сумки, пахло чужими вещами, пубертатом и дезодорантом. Ирука надел сменную обувь — стоптанные кеды, которые он ненавидел и пошёл в класс. В школе к нему обычно относились хорошо. Он не был изгоем, не был тихоней, обычный нормальный парень, свой. Не отличник, но и не двоечник. Играл в баскетбол, часто шутил на переменах, иногда спорил с учителями. У него были друзья. Он был... как все. Но иногда, то и дело, из коридора или из-за спины долетало: — Педик... Не громко, на выдохе, так, чтобы он услышал, но не мог доказать. Не мог обернуться и спросить: «Ты это сказал?». Потому что вокруг всегда было много людей, а тот, кто шептал, уже сливался с толпой и прятал улыбку за чужими спинами. Ирука не оборачивался. Не реагировал. Шёл дальше, сжав зубы. Сжимал их так, что сводило челюсть. Глотал обиду вместе со слюной. Поворачивал за угол. Садился за парту, раскрывал тетрадь и делал вид, что ничего не случилось. Но шрам на лице горел. Он не мог его спрятать. И не мог объяснить, откуда он взялся. «Упал» — это работало только для тёти Наруми. В школе не верили. Косились. Перешёптывались. И некоторые, самые смелые, бросали за спиной то самое слово. Киба и Шикамару держались рядом. Не задавали вопросов, они знали, что Ирука не расскажет. Не лезли в душу потому что уважали его границы. Они просто были рядом. Иногда Киба, коренастый, с вечно сбитыми костяшками, хлопал его по плечу так, что лопатка немела. «Всё пучком», — говорил он, не глядя в глаза. Иногда Шикамару, длинноволосый и вечно сонный парень, кидал своё короткое: «Держись». Почти без интонации, будто говорил о погоде. Но Ирука знал что это дорогого стоило. Шикамару вообще не любил разговоров о чувствах. Нору тоже не отставал, он приносил чипсы на большой перемене, совал их Ируке под нос, пытался шутить. Но шутки выходили так себе, и Нору быстро замолкал, жевал свой сэндвич и смотрел в окно. Ирука был им благодарен. Кибе за грубую прямоту, Шикамару за то, что просто был рядом, не требуя ничего, а Нору за попытки разрядить обстановку. Но защитить они его не могли. Никто не мог. Слух уже разлетелся по школе, он будто просочился откуда-то, как кровь из-под двери, неизвестно откуда взявшаяся, но уже залившая всё вокруг. Ирука знал что его пустил Мизуки со своей шайкой.  Теперь это слово преследовало его. В коридорах, в столовой, на уроках физкультуры в раздевалке, когда кто-то, раздеваясь, смотрел на его шрам и на его спину, на его плечи и на его волосы, собранные в хвост, и бросал это слово как бы не ему, а куда-то в пространство, но так, чтобы он услышал. Ирука не реагировал. Не давал им удовольствия видеть, как он ломается. Он улыбался, шутил, отвечал на уроках. Играл в баскетбол на физре — шрам сверкал под светом ламп, как метка, но он упорно делал вид, что всё нормально. По вечерам, когда он знал что Какаши не было дома, он возвращался домой, скидывал форму на стул и шёл в душ, стоял там под горячей водой, подставлял лицо струям и думал: «Почему? Почему я должен это слышать? За что?» Ответа не было. Он вытирался, надевал домашние штаны, шёл на кухню, разогревал ужин, который тётя Наруми оставила в микроволновке. Ел молча. Мыл посуду. Шёл в свою комнату. И садился за уроки. Но мысли всё равно возвращались к этому слову. К шраму. К Какаши. К тому, что он чувствовал, когда смотрел на него. К тому, как билось сердце, когда Какаши улыбался. К тому, что это чувство было неправильным и запретным. Грязным. Потому что если бы оно не было таким, зачем бы тогда его так называли? Он закрывал учебник, выключал свет, ложился в постель и смотрел в потолок. И думал: «Я справлюсь. Я сильный. Я не сломаюсь». В такие ночи сон обычно приходил только под утро. ******************** Часто после школы он шёл к Какаши когда знал что тот был дома. Как есть, не переодеваясь, в форме — белая рубашка, тёмно-синий джемпер, чёрные брюки, галстук. Потому что дома ждала тётя Наруми с вопросами, от которых хотелось спрятаться.  Сентябрьский воздух уже пах осенью с её прелыми листьями, дымом, чем-то горьким и свежим одновременно. Ирука шёл быстрым шагом, руки в карманах, галстук трепал ветер. Он любил этот момент когда школьный день заканчивался и начинался вечер, который принадлежал только ему и Какаши. А тот открывал дверь всегда с лёгкой усмешкой. В дверном проёме свет из коридора падал на его бледное лицо, на непослушные волосы, на серые глаза, в которых всегда теплилась какая-то ленивая ирония. — Студент, — говорил он. — Учащийся, — поправлял Ирука, переступая порог. — Будто такая большая разница? — Студент — это в универе. А я пока в школе. Какаши пропускал его внутрь. Ирука снимал обувь у порога ставя кроссовки рядом с кроссовками Какаши, теми самыми, серыми, с безупречно белой подошвой. Потом шёл на кухню. Какаши ставил перед ним чашку чёрного чая, крепкого, с ломтиком лимона, который плавал в тёмной воде и пах цитрусом и чем-то ещё, неуловимым, что Ирука называл про себя «запахом дома Какаши». У них был ритуал. Ирука садился на табуретку у окна, ту самую, что скрипела, если наклоняться, а Какаши садился напротив, на старый стул с потёртой обивкой. Между ними был стол с поцарапанной столешницей, всегда чисто вытертый. На окне жила герань в горшке, которую Какаши поливал раз в неделю, потому что забывал чаще, но она всё равно цвела. Ирука иногда смотрел на эти красные соцветия и думал, что это единственное живое существо в квартире, кроме них двоих. Ирука старался держать дистанцию. Он решил ещё в тот вечер в ванной, на холодном кафеле, когда они сидели после того, что случилось на пустыре, что будет другом. Не больше. Не меньше. Другом, который всегда рядом, но не переступает черту. Он не садился слишком близко. Не смотрел в глаза слишком долго. Какаши, казалось, замечал, но ничего не говорил. Только иногда бросал взгляд, чуть дольше обычного, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Ирука внутренне съёживался и одновременно хотел смотреть вечность. Рука Какаши уже окончательно зажила.  Он уже начал её разрабатывать. Для этого он мог спокойно отжиматься от пола раз по сто, не задыхаясь и не напрягаясь. В такие вечера они часто сдвигали журнальный столик в сторону, освобождая место на полу. Свет люстры падал сверху, жёлтый и тёплый, пылинки кружились в лучах. Ирука садился на пол, скрестив ноги, опирался спиной о диван и считал вслух. Голос его разносился по маленькой комнате, смешиваясь с ритмичным дыханием Какаши. — Сто двенадцать... сто тринадцать... сто четырнадцать... — Устал считать? — усмехался Какаши, не сбавляя темпа. Капли пота скатывались по его вискам, футболка прилипала к лопаткам. — Нет, — врал Ирука. — Я просто сбился. На сто четырнадцатом. — А ты считай молча. — Так неинтересно. Какаши доходил до полутора сотен, потом легко поднимался, отряхивал руки и тяжело выдыхал. Ирука подавал ему жёлтое старое полотенце, почти расползшееся по швам, но чистое. Какаши вытирал лицо, шею, проводил полотенцем по волосам. — Это всё? — спрашивал Ирука. — А сколько надо? — Не знаю... тысячу? — Тысячу может отжаться мой знакомый. Майто Гай. Он салатовый костюм носит. Брови как гусеницы. Ирука представил себе этого Майто Гая, его салатовый костюм, брови-гусеницы и тысячу отжиманий, и его лицо удивлённо вытянулось. — Это вообще реально? — спросил он. — Для него — да. Для нормальных людей — нет. Иногда Ирука и сам снимал рубашку. Аккуратно расстёгивал пуговицы одну за другой, снимал галстук, вешал его на спинку стула, оставаясь с голым торсом. И они отжимались наперегонки. Ирука доходил до своего максимума, где-то до пятидесяти и с хохотом падал на пол, раскинув руки и ноги, глядя в потолок. — Всё, — говорил он, тяжело дыша. — Я мёртв. Хороните. — Ты просто не тренируешься, — отвечал Какаши, легко продолжая свои упражнения.  — Я тренируюсь! Летом почти каждый день играл в баскетбол на площадке! — Баскетбол — это не отжимания, — Какаши наконец останавливался, опускался на пол рядом с Ирукой. Их плечи почти касались. — Но телосложение у тебя хорошее. Для баскетболиста. Какаши говорил это скорее себе, подмечая подтянутый корпус, широкие плечи, уже не мальчишеские, а почти взрослые. Ирука вырос за лето, возмужал, и форма сидела на нём так, что любой бы позавидовал. Белая рубашка облегала спину, галстук подчёркивал шею. Какаши задерживал взгляд дольше, чем следовало, но Ирука, к счастью, не замечал. Ирука покраснел от комплимента, от того, что лежал рядом с Какаши без рубашки, от того, что пот блестел на коже, а в комнате было тепло, пахло чаем и натруженными мышцами. Он резко сел, натянул рубашку, принялся застёгивать пуговицы путаясь и торопясь, краснея при этом ещё больше. — Спасибо, — буркнул он. Какаши смотрел на него, на его шрам через переносицу. Розовый, тонкий, уже почти заживший: — Знаешь, — сказал Какаши, — этот шрам тебя совершенно не портит. Ирука машинально коснулся лица. Пальцы нащупали гладкую полоску кожи на месте зажившего разреза:  — Да? — Да. Даже наоборот. Придает какую-то изюминку. Теперь все девчонки будут за тобой бегать. Потому что ты стал больше походить на плохиша. А девушкам это нравится. Ирука смутился ещё сильнее. Отвёл взгляд куда-то в окно на темнеющее небо. Поправил галстук — это движение стало его нервным тиком. — А за тобой... — начал он и запнулся. Слово застряло в горле. — За тобой тоже бегают девушки? Какаши не насмешливо усмехнулся, это было больше как-то по-доброму, одними уголками губ. — Бывает. Ирука поднял глаза. Сердце колотилось где-то в горле.  — А сколько? Ну... девушек?  «И зачем я вообще такое спрашиваю?» пронеслось в голове. «Мне должно быть всё равно на его баб.» но мысли о том что Какаши может быть с кем-то другим не давали покоя, ревность кольнула исподтишка. Какаши задумался с наигранной серьёзностью, даже голову наклонил, будто подсчитывал. — Уж точно больше одной. А дальше я не считал. И он засмеялся так открыто, по-настоящему, что Ирука не выдержал и засмеялся следом. Они сидели на полу, в маленькой квартире Какаши, среди разбросанных вещей и запаха чая. За окном сгущались сумерки, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и их смех разносился по тихой комнате, смешиваясь с последними лучами уходящего дня. Ирука смотрел на Какаши, на его смеющееся лицо, на пепельные волосы, упавшие на лоб, на шрам через левый глаз, который при улыбке чуть заметно изгибался. Смотрел и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое совсем как тот чай, который они пили каждый вечер. Тёплое и спокойное. И всё же он отдавал себе отчет что правильно сделал, что решил быть ему другом. Другом этому человеку. Другом, который не требует большего, не ждёт признания, не надеется на чудо. Просто есть рядом. Просто дышит одним воздухом. Просто смеётся над глупыми шутками. Другом. Этого было достаточно. Потом смех постепенно стих. Они сидели молча, прислушиваясь к вечернему городу за окном. Где-то вдалеке лаяла собака, сигналила машина, слышались голоса детей. Обычный вечер в обычном районе. — Какаши, — сказал Ирука. Голос его был тихим, почти несмелым. — М? — Ты как-то говорил, что у тебя скоро день рождения. Какаши не ответил сразу. Ирука заметил, как изменилось его лицо и расслабленное, спокойное выражение куда-то исчезло. Исчезла и улыбка. Плечи будто съёжились, руки замерли на коленях. Он смотрел в пол, на потёртый линолеум и молчал. Ирука испугался, что спросил что-то не то. Переступил ту самую черту, которую сам же для себя обозначил, и за этой чертой, как ему казалось, жило что-то слишком личное и слишком больное. — Ты можешь не отвечать, — быстро добавил он. — Я просто так... спросил. Не подумав. Какаши поднял взгляд. В его серых глазах не было злости, только усталость. Та самая, которую Ирука видел в тот вечер, когда они сидели в ванной, а Какаши обрабатывал ему рану на лице, это была усталость, которая прячется где-то глубоко, но иногда вылезает наружу именно в такие моменты, когда стены кажутся слишком тонкими, а секреты слишком тяжёлыми. — Пятнадцатое сентября, — сказал Какаши. — Через неделю. Ирука молчал, боясь перебить. — Я не отмечаю, — продолжил Какаши. Голос его стал ровным, почти безразличным, как будто он читал чужую биографию, а не делился фактами из своей жизни. Но Ирука чувствовал: за этим безразличием что-то прячется. Тяжёлое, как камень. — Для меня это... печальная дата. Он замолчал. Провёл пальцем по своему шраму через левый глаз и коснулся его так, как будто проверял, на месте ли он. Как будто боялся, что однажды проснётся и не найдёт его. — Последний раз, когда я отмечал день рождения, — тихо произнёс Какаши, — эта штука появилась на моём лице . Ирука смотрел на него, на его палец, скользящий по старому рубцу. Сердце сжалось. Он понял. Это было связано с тем мальчиком, чьё имя Какаши не называл. С тем днём когда всё сломалось окончательно, и последствие этого Какаши носил на лице каждый день, каждую минуту и видел каждое утро перед зеркалом. — Какаши... — начал Ирука. — Не надо, — перебил тот не грубо. — Не надо меня жалеть. И не надо спрашивать. Просто... запомни эту дату. И не дари мне ничего. Ирука кивнул нервно сглотнув, в горле пересохло. — Не буду, — сказал он. Какаши медленно тяжело выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз. Сразу же, спустя секунду, он взял себя в руки и выпрямился. Лицо его снова стало спокойным и по обыкновению почти ленивым. — А твой когда? — спросил он. — День рождения. Ирука понял что Какаши меняет тему. Спасает их обоих от разговора, который может выйти за пределы. За те самые пределы, которые Ирука так старательно выстраивал. — Двадцать шестое мая, — ответил он. — В следующем году будет семнадцать. — Ого, — усмехнулся Какаши. — Почти взрослый. Уже скоро паспорт, права... девушки. — Ага, — Ирука улыбнулся. — Только на прошлом дне рождения Шикамару напился и заснул прямо за столом. Мы его полтора часа будили, а он только мычал. Какаши фыркнул. — Правда? — Честное слово. А Киба привёл какую-то девчонку, худую, с длинными волосами, в кожаной куртке. Весь вечер вокруг неё ходил, коктейли ей таскал, а в итоге остался ни с чем. Так и ушёл, даже не поцеловались. Какаши засмеялся, но на этот раз легче, свободнее, будто тяжёлая тема осталась где-то позади, за плотно запертой дверью. — Беда, а не друзья, — сказал он. — Точно, — кивнул Ирука. Он смотрел на улыбающегося Какаши и думал о том, что скоро пятнадцатое сентября. Он ничего не подарит. Какаши запретил. Но, может, просто будет рядом. Чашка чая. Разговор ни о чём. Тишина, в которой не больно. И чтобы Какаши знал что он не один в этот день. В эту дату, когда шрам напоминая о себе начинает болеть. Они посидели ещё немного, допили остывший чай и слушали, как за окном темнеет небо, и не говорили ни слова. И это молчание было лучше любых разговоров. ******************** В воскресенье днём, 14 сентября, в здании старой церкви в бедном районе проходила проповедь для последователей учения «Вечное Цукуёми». Церковь была старой, давно не знавшей ремонта. Краска на стенах облупилась, деревянные скамьи потемнели от времени, витражи на окнах потрескались и пропускали мутный свет. Но внутри было чисто и свечи горели сотнями маленьких огоньков, которые отражались в полированных медных подсвечниках. Запах воска смешивался с ладаном, создавая тяжёлую, почти гипнотическую атмосферу. Учение «Вечное Цукуёми» было ответвлением от классического христианства. Они признавали Христа, но верили, что его миссия не была завершена. По их версии, настоящая битва за души начнётся после Второго пришествия, а земная жизнь лишь подготовка к вечному сну, бесконечной иллюзии, из которой можно проснуться только через полное очищение. Очищение же требовало жертв, не обязательно кровавых, но добровольных. Чем больше верующий отдавал денег, времени, себя, тем ближе он был к пробуждению. Сектантский окрас учения чувствовался в каждом жесте проповедников: в их мягких, но настойчивых голосах, в том, как они говорили о «спасении через отречение», в обещаниях «вечного сна» для избранных. Собравшихся было немного, человек двадцать. В основном женщины в скромной одежде, несколько стариков, пара мужчин с усталыми лицами. Люди, которым нечего было терять, или те, кто потерял слишком много и искал утешения в обещании другой жизни. Они сидели тихо, опустив головы, и лишь изредка поднимали глаза на проповедников с надеждой, смешанной со страхом. Акацки, так называли проповедников учения, были лицом религиозной организации. Они всегда одевались стильно: в дорогие чёрные костюмы и чёрные рубашки с галстуками. На лацканах пиджаков были приколоты маленькие значки в виде красного облака, символа организации. Выделялись они не только одеждой. Хидан, молодой высокий мужчина с длинными пепельными волосами, зачёсанными назад, говорил мягко и вкрадчиво, почти мурлыкал, когда рассказывал о вечном сне. Его улыбка была вежливой, доброжелательной, но взгляд холодным и оценивающим. Он смотрел на прихожан как на кошелёк, который нужно открыть и выгрести всё. Какудзу, постарше и коренастый, с широкими плечами и грубыми чертами лица, был молчаливее. Зато когда он открывал рот, его голос гремел на всю церковь, заставляя старушек вздрагивать. Говорили, что Какудзу отвечал за «дисциплину» в организации, за сбор долгов и «убеждение» тех, кто пытался уклониться от пожертвований. Сегодня они говорили о «Даре очищения». Хидан рассказывал о том, что чем больше верующий отдаёт материального, тем легче его душа освободится от оков земного. Какудзу время от времени вставлял тяжёлые фразы о «последствиях сомнения» и о том, что те, кто не готов жертвовать, могут никогда не проснуться в Цукуёми. Собравшиеся слушали, затаив дыхание. Кто-то плакал. Кто-то доставал кошельки и дрожащими руками отсчитывал купюры. Хидан и Какудзу собирали деньги, не глядя на лица, не благодаря, они принимали это как должное, как дань. Завершив собрание, они поблагодарили всех, кто пришёл. Сухо. Формально. Без искры. И вышли из церкви. Снаружи их ждала машина, это была дорогая, чёрная, ретро-Импала, которую Какудзу купил на днях на аукционе. Она блестела на тусклом сентябрьском солнце, сверкая хромированными деталями, и выглядела чужеродно среди грязных улиц, облезлых заборов и старого разбитого асфальта. Двое сели внутрь. И только сейчас, когда дверцы закрылись, отрезая их от убогого мира снаружи, Хидан и Какудзу могли быть собой. — Какие же это ничтожества, — протянул Хидан, откидываясь на кожаном сиденье. Он поправил галстук, стряхнул невидимую пылинку с лацкана. — Трясутся, лепечут, отдают последние копейки. И смотрят на тебя как на бога. Ни стыда, ни гордости. — Бабла сегодня мало, — буркнул Какудзу, пересчитывая купюры. Он сидел за рулём, но ещё не заводил двигатель. — Эти нищие даже на пожертвования не способны. И район... ты видел эти дома? В такой дыре жить хуже смерти. — Убого, — согласился Хидан. — Воняет. Люди как скот. Хорошо, что мы здесь не задержимся. — Завтра выезжаем, — кивнул Какудзу. — Тут делать нечего. Он уже собирался повернуть ключ зажигания, когда машину тряхнуло, раздался глухой удар с левой стороны, сопровождаемый скрежетом металла и звоном разбитого стекла. В них въехали. Из старенькой разбитой малолитражки виновника аварии вышла женщина, она была очень напугана и дрожала всем телом. Это была тётя Наруми. Она тоже была сегодня в церкви на собрании. Сидела на последней скамье, ближе к выходу, слушала проповедь, но почти ничего не слышала, её мысли были далеко. Она вообще не должна была здесь быть. Умино Наруми никогда не ходила в церковь, она в это не верила и не чувствовала потребности. Её богом была работа где она проводила большую часть жизни, по двенадцать часов в прачечной, красные руки от воды и порошка, спина, которая болела по ночам. Но сегодня она пришла. Ирука. Только из-за него. Она надеялась найти там какой-то ответ, утешение, совет. В последние недели парень отдалился, замкнулся, перестал разговаривать. Он уходил в школу, возвращался, и снова и снова думал о ком-то о ком она ничего не знала. А по ночам она слышала, как он ходит по комнате, не находя себе места. Она не знала, как помочь, не знала, что делать. И в отчаянии пошла туда, где, как говорят, можно найти покой и утешение. Но нашла лишь аварию, сломанную машину и двух мужчин в чёрных костюмах. И в этих своих тревогах она напрочь не заметила чёрную машину, когда сдавала назад. Не увидела. Не успела. Все трое вышли из машин. — Вы что творите?! — заорал Какудзу, размахивая руками. Его лицо побагровело, голос гремел на всю улицу. — Вы вообще видите, куда едете?! Это раритет! Аукцион! Раритет, я сказал! Какудзу, который только что любовался своей машиной, теперь смотрел на неё с яростью. Левая сторона Импалы была вмята — заднее крыло погнулось, краска облезла, обнажая голый металл. Фара разбита вдребезги, осколки стекла рассыпались по асфальту, сверкая на солнце. Бампер треснул, повис на одном креплении. Дорогая, идеальная машина, которую он купил с аукциона всего несколько дней назад, теперь выглядела покалеченной. — Простите... простите, пожалуйста... — залепетала тётя Наруми. — У меня есть страховка, я всё оплачу... — Ваша страховка не покроет и половины стоимости ремонта такого автомобиля! — не унимался Какудзу. Он обошёл Импалу, осматривая повреждения, и чем дольше смотрел, тем злее становился. — Вы хоть представляете, сколько эта машина стоит? Да вы за всю жизнь столько не заработаете! Тётя Наруми стояла, прижимая сумочку к груди. Она не знала куда смотреть. Не знала, что говорить. Пальцы дрожали, подкашивались колени. — Какудзу, — тихо сказал второй мужчина, тот что был повыше, с длинными пепельными волосами, зачёсанными назад. Он выглядел спокойнее и от этого казалось, был ещё страшнее, зловеще. Хидан. Он мягко, почти вежливо улыбнулся, положил руку на плечо напарнику. — Не надо пугать женщину, — сказал он тихо. Потом повернулся к тёте Наруми. — У вас есть деньги? Она растерянно заморгала. — Я... сколько... я не знаю... — Деньги, — повторил Хидан. — Прямо сейчас. Сколько можете. Она дрожащими руками открыла сумочку, вытащила все купюры, какие были — несколько тысяч и какую-то мелочь. Протянула Какудзу. Тот пролистал, усмехнулся, показывая напарнику. — Смех. — Это всё, — прошептала тётя Наруми. — Больше у меня нет. Голос её сорвался. Она чувствовала, как подкашиваются колени, как по щеке скатывается одинокая слеза, но не от боли, а от стыда, от унижения, от того, что она, взрослая женщина, стоит на улице перед этими людьми и не может ничего им противопоставить. Ни денег. Ни власти. Ни защиты. Только страх и пустую сумочку. Хидан улыбнулся. Улыбка была странной, такой вежливой и доброжелательной, но в ней не было ни капли тепла. Он взял деньги, пересчитал их сам, медленно, с какой-то болезненной тщательностью. Потом поднял глаза на тётю Наруми. — Вы были сегодня в церкви, — сказал он. — Слушали проповедь о милосердии. О спасении. О даре очищения. — Он сунул деньги во внутренний карман пиджака. — Вы же в это верите, правда? Он произнёс это слово — «очищение» — так же, как в церкви. С той же интонацией. С той же улыбкой. Но сейчас оно звучало иначе. Угрожающе. Тётя Наруми не знала, что ответить. Она смотрела на него и не узнавала того, кто только что говорил с амвона о любви к ближнему. Она лишь могла молча смотреть на этого человека в безупречном костюме, с эмблемой красного облака на лацкане. Того самого, кто только что в церкви говорил о спасении души, о вечном покое, о милосердии, но сейчас он будто издевался над ней как садист к которому в лапы угодила случайная добыча. Сейчас перед ней они открылись во всей своей циничной красе.  — Вы же... вы же проповедники... — прошептала она. — Святые отцы... вы только что... — Деньги, — мягко перебил Хидан. — Никогда не бывают лишними. Тётя Наруми смотрела в его холодные, ничего не выражающие глаза и понимала это всё. Просьбы, надежды, мольбы, всё бесполезно. Эти люди не из тех, кто прощают. — А вера без дел мертва, — продолжал Хидан, и его улыбка стала шире. — Вы сегодня не пожертвовали ни копейки. Сидели на последней скамье, думали о своём. А теперь вот — случайность. Или не случайность? — он наклонил голову как любопытная птица.— Может, это знак? Провидение? Какудзу хмыкнул, скрестив руки на груди. Хидан сделал вид что задумался а потом продолжил поправив значок с красным облаком. Он улыбнулся этой своей вежливой, доброжелательной улыбкой от которой становилось холодно внутри: — Слушайте внимательно, — сказал он. — К завтрашнему полудню вы должны найти деньги. Мы придём к вам. Не опаздывайте. Они переглянулись мерзкими понимающими ухмылками.  Блондин повернулся и пошёл к машине. Какудзу, бросив последний злой взгляд на тётю Наруми, потянулся за ним. — Завтра. В полдень, — повторил Хидан деловым тоном уже садясь в Импалу. — Не заставляйте нас ждать. Они сели в машину. Хидан на пассажирское сиденье, Какудзу за руль. Двигатель зарычал. Импала сорвалась с места и скрылась за углом, сверкнув на прощание хромированными деталями. Тётя Наруми осталась стоять посреди улицы. Пустая сумочка выпала из рук, упала в лужу, но она не заметила. Она смотрела вслед исчезающей машине, и внутри неё всё оборвалось. Страх. Холодный, липкий страх, который поднимался откуда-то из груди и сжимал горло. Она не могла дышать. Не могла думать. Она знала, что таких денег у неё нет. Не было. И не будет. Она работала в прачечной, получала копейки, откладывала на учёбу Ируки, на еду, на жизнь. Свободных денег не было никогда. Отчаяние накрыло её с головой. Она вдруг остро, как никогда, почувствовала свою беспомощность. Она одна. Ни мужа, который мог бы защитить. Ни богатых родственников, которые могли бы помочь, да и вообще никаких родственников. Только она и Ирука. А теперь она подвела и его. Слёзы потекли по щекам, не те, тихие, которые она прятала ото всех. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать, не разрыдаться прямо на улице, чтобы кто-нибудь не увидел. Стыд смешался со страхом. Вот она, взрослая женщина, стояла тут посреди улицы и плакала, как ребёнок, потому что не знала, что делать. Ирука. Она думала только о нём. Если эти люди придут завтра, а денег не будет... что они сделают? Ей было страшно. Но что, если они тронут его? Он же ни в чём не виноват. Он просто ходил в школу, просто рос, просто отдалился как все подростки. Она не уберегла его от того шрама. Не уберегла от того, что он замкнулся. Теперь не могла уберечь от этого. «Не говори ему, — сказала она себе. — Не пугай. Не втягивай. Он ребёнок. Он не должен этого знать». Она подняла сумочку, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и пошла к своей разбитой малолитражке. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Завтра в полдень. Завтра в полдень. Завтра». Она села за руль. Ключ зажигания дрожал в пальцах. Тётя Наруми завела двигатель, выехала на дорогу и поехала домой. По пути она твёрдо решила: Ирука ничего не узнает. Ни об аварии. Ни о деньгах. Ни об этих людях. Она сама со всем разберётся. Как-нибудь. Должна разобраться. Ведь не убьют же они её в конце концов? Потому что если с ней что-то случится то что будет с ним? Кто его защитит? Кто будет любить? Она не знала, что это была последняя дорога домой. Что завтра, в полдень, она откроет дверь и больше уже никогда не закроет. Что её молчание станет не защитой, а ловушкой. Она всего этого пока не знала. И не сказала Ируке ни слова. Он и так был подавлен, шрам, школа, какая-то безответная симпатия. Ей не хотелось его пугать. Ей хотелось, чтобы он оставался ребёнком хотя бы ещё немного. Она не знала, что это был последний день, когда она могла его защитить.