В последний раз

      Небо было белым, ни облаков, ни солнечных просветов, просто белый цвет. Оно упиралось в ровную линию горизонта. Море. Если небо было белым, то вода, наоборот, казалась темной, почти черной. Слабые, но неспокойные волны превращались в пену на сыром песке. И никого на этом пляже не было. Кроме них, конечно же.       Боян медленно выдохнул и провел рукой по волосам. Он старался смотреть вперед или куда-то в пустоту, но только не в сторону. Только не на Йере.       Казалось бы, это же он, с ним всегда было легко, свободно, но прямо сейчас Боян совсем не знал, что сказать. Он боялся даже просто заглянуть в серо-голубые глаза. Боялся, не понимая толком, что именно его пугает.       Уже столько времени прошло. Как будто минула целая жизнь. А может так и было. Либо же Бояну все это просто мерещилось, и на самом деле эти дни, месяцы или годы тянулись не так и долго. Время относительно. Здесь так точно, по крайней мере. Уже был вечер, но небо оставалось белым.       — Помнишь тот май? — Йере заговорил первым.       Боян все же повернул голову. И также резко перевел взгляд обратно к линии горизонта. Опасался, что если задержит его на Йере, то обязательно заметит то, чего не было прежне. А вот если не смотреть пристально, все в его образе оставалось до боли знакомым: прическа, серьга в носу, финский акцент и блеск в глазах. В существовании последнего Боян, впрочем, сомневался.       — Помню, — ответил он. — В Ливерпуле стояла ужасная погода, постоянно шел дождь и приходилось носить куртку, но…       Он неожиданно замолчал. Йере закончил за него:       — Но было тепло.       — Да, — согласился Боян, после чего они оба надолго замолчали.       Боян закрыл глаза, и черно-белая картинка исчезла, сменяясь чередой воспоминаний, настолько ярких, что хотелось зажмуриться сильнее. Они давно размылись, превращаясь из понятной череды событий в какие-то туманные образы. Как сон. Очень хороший сон.       Боян сказал, что помнит, но в действительности нельзя было утверждать, что он все это не придумал. Было ли это по-настоящему? Да, наверное. Какие-то фрагменты воспоминаний выглядели, как реальность. Свет софитов, например, громкая музыка, волнение, будоражащее кровь. У Бояна даже остались вещи из того времени. Его атласные розовые брюки, зеленая футболка, которую Йере подарил ему на прощание, ключ-карта из отеля, Боян просто забыл сдать ее при выселении, посадочные талоны на самолет. Оно где-то было, только вот Боян никак не мог вспомнить, где конкретно.       Имелись и другие доказательства: множество фотографий, посты в соцсетях, видео. Хоть сейчас можно было открыть ютуб и найти то самое, длящаяся четыре с небольшим часа. Финал чего-то важного. Когда-то оно было прямой трансляцией, теперь под ним, наверное, написано, что трансляция закончилась … года назад. Или это видео нельзя было посмотреть. Боян сильно сомневался, что связь здесь ловит.       Так было ли это взаправду? Были ли чувства настоящими? Влюбленность, тревога, неизбежность расставания, неизбежность конца. И снова влюбленность, которая не прошла, но растаяла во времени, как и все прочее.       Боян еще раз взглянул на Йере. Сердце дрогнуло. Ответ на вопрос — возможно.       Если не воспоминания и какие-то доказательства, которые можно было считать неоспоримыми (либо же нет), то что осталось? Этот мир, наверное. Небо, оно ведь никогда не меняется. Возможно, оно видит и запоминает все, что происходило когда-либо, и оно остается, когда все заканчивается. Но оно ничего не скажет, так и будет просто смотреть сверху вниз, такое же, каким было в тот день, но все же другое.       — Тринадцатого мая, — тихо произнес Боян, он помнил точную дату.       Йере едва заметно кивнул и слабо улыбнулся.       — Да, тринадцатого мая, — подтвердил он. — Мне тогда казалось, что это худший день в моей жизни. Возможно, он был лучшим.       В памяти Бояна остался длинный коридор, белые стены и ряды ламп на потолке. Они шли по нему. Кто-то снимал их со спины. Он обнимал Йере за плечи, улыбался. Глаза Йере были немного красными от слез и усталости, в их глубине плескалась горечь поражения, а Бояну казалось, что он должен срочно что-то с этим сделать. Кажется, он сделал, когда они вернулись в отель. Но теперь все это вряд ли имело хоть какое-то значение. Это прошло.       — Я был счастлив, — сказал Йере, больше не улыбаясь.       — Я тоже.       — А после?       Суть вопроса Йере не сразу открылась Бояну. Однако он понял. Впрочем, ничего не ответил. Конечно, после он был счастлив. После что-то было, что-то происходило, и он был рад, что это есть. В конце концов, это просто жизнь, одни события сменяют другие, и так до самого конца. Но некоторые мгновения обречены стать особенными. Наверное, это потому, что они по-настоящему счастливые, яркие. Но после, когда они проходят, становится больно. Не от того, что случилось что-то плохое, а от того, что их больше нет. Те майские дни, тринадцатое число — это было именно такое мгновение.       — Ты скучаешь?       Йере слишком много всего спрашивал. Боян понимал, что вроде как должен с ним поговорить, но предпочел бы молчать. Так легче.       Он думал об этом периодически. Когда-то Боян правда скучал, но теперь не мог с уверенностью сказать, что продолжает. Чувства больше не напоминали тоску, они перестали быть даже ностальгией. Превратились в нечто близкое к глубокому сожалению. Сожалению о самой жизни, о том, что такова ее суть, и ничто не длится вечно.       — Иногда мне кажется, что, будь у меня выбор, я бы предпочел навсегда остаться в том моменте и больше не существовать нигде, — признался Боян.       Йере бросил на него короткий взгляд, недоумевающий на поверхности, но полный понимания в глубине.       — Ты хочешь вернуться?       Йере сформулировал это так, а не «ты хочешь все вернуть», но едва ли это меняло суть. Может, конечно, разница и существовала, но Боян ее не видел, не считал, что это предложение попробовать снова или начать все с чистого листа.       — Нет, — отрезал он.       Хватит вопросов. Ничего не изменится, если он ответит иначе. Он был недостаточно наивен, чтобы ждать, что все просто вернется. Однако ему хотелось, чтобы Йере знал, что для него все это имело значение.       — Я пытался вернуться, — добавил он. — Я делал это слишком часто, чтобы осознать, что вернуться невозможно. Знаешь… прикасаться к тем вещам, смотреть фотографии, думать — это не помогает. На короткий срок да, но это никогда не было по-настоящему. Даже когда порой кажется, что воздух пахнет, как в тот день, это не по-настоящему. Может лучше отпустить? Может уже пора?       Йере подошел к нему ближе, стоял теперь напротив, и посмотрел в глаза.       — Я не могу, — вздохнул он.       — Я тоже.       Это только звучало легко — отпустить, жить дальше. Это правильно, но это очень сложно. Есть вещи, которые слишком глубоко проникают в сердце, ранят, оставляют шрамы, которые уже никогда не заживут. Остается только научится существовать с этим. Или утонуть в сожалениях.       — Многое напоминает мне о тех днях, — сказал Боян, — особенно в мае, но того, что мне было дорого, просто больше нет. Все стало другим, даже если не хуже. Нет нас, меня… прости, говорю какую-то ерунду.       Йере вдруг потянулся к Бояну, поправил челку, растрепанную ветром, и посмотрел с удивлением, словно видит впервые. Да, седая прядь в волосах. Ее раньше не было.       — Не ерунда, — покачал головой Йере. — Я понимаю, о чем ты. Все изменилось, но такое чувство, что я так и остался там. И я буду ждать тебя там. Всегда.       — Спасибо, — Боян постарался улыбнуться, проглотив ком в горле. — Это на случай, если у меня все же получится вернуться?       Йере пожал плечами.       — А знаешь, — резко произнес Боян неожиданно для самого себя. — Я бы хотел попробовать, я знаю, что невозможно, но давай попытаемся. В последний раз.       Йере не нужны были объяснения. Он сократил расстояние между ними, еще раз провел кончиками пальцев по волосам Бояна, и поцеловал его в губы. Боян не ответил, даже не прикоснулся к Йере руками, не обнял, он только закрыл глаза. И…       Самообман, но это сработало.       Поцелуй ощущался так же, как тогда.       Дождливый май. Волнение. Яркий свет. Счастье. Волосы, нетронутые серебром. Неоновый зеленый.       Реальность.       Но теперь только смутное воспоминание, возможно, искаженное, совсем не отражающее то, что было на самом деле. Но такое до боли желанное.       Боян отстранился, кажется, подозревая, что делает себе только хуже всем этим. Наверное, им не стоило. Даже в последний раз. Но, сколько бы лет ни прошло, он не перестанет смотреть назад сквозь время, которое движется только вперед. Время, как же сильно он его ненавидел.       — Всего на мгновение, но мне показалось, что вернуться получилось, — горько признался Боян.       А ведь тогда это тоже было всего мгновением, даже если прошли дни или часы. В конечном итоге абсолютно все, что когда-либо случалось — это лишь мгновение. Реальность не что иное, как секунда между прошлым и будущим.       Боян не сразу открыл глаза. Он увидел белое небо, море и сырой песок. Когда-нибудь этого тоже больше не будет.       — Лови мгновение, — прошептал Йере.       — Что? — переспросил Боян, не сразу отвлекаясь от своих мыслей.       — Лови мгновение. Carpe diem. Так называлась ваша песня.       Точно, песня. Все это произошло, потому что была песня, музыкальная группа и желание заявить миру о себе. Когда-то очень давно Боян и подумать не мог, чем все закончится, к чему приведет. Но, будь у него шанс заново прожить жизнь, он бы ничего не менял. Как бы ни было больно после, тот далекий май этого стоил. Лучше сожалеть о счастье, чем никогда не знать его.       — Как же там было? — Йере задумался. — Мы будем танцевать всю ночь, любить друг друга и развлекаться, как будто завтра не наступит. Да?       — Да, — подтвердил Боян и, спохватившись, добавил: — Постой, ты все еще помнишь? Песня же была на словенском.       — Как я могу забыть?       Риторический вопрос.       — Ты правильно запомнил, там правда такой припев, но последние строчки были в прошедшем времени.       Боян уже не знал, что вкладывал в это, когда придумывал песню. Наверное, даже ничего, просто лирика. Но теперь он отчетливо осознавал, что в этом вся суть. В прошедшем времени. Все этим заканчивается, навсегда уходит в прошлое, оставляя после себя память, но со временем меркнет даже она. И не остается ничего. Что ж, в этом можно было найти утешение. Мы танцевали всю ночь до утра. Любили друг друга и развлекались. Жили так, будто завтра не наступит.       Но завтра наступило.       Мгновения невозможно удержать, они всегда ускользают.