Другая история

Дверь осталась открытой, и холод вползал в дом, как непрошеный гость. Гермиона стояла на пороге, не двигаясь, — так, как ей велели. С улицы её, должно быть, было видно хорошо: тёмный силуэт на фоне освещённого дверного проёма, лёгкая мишень для любого заклинания. Если Люпин хотел убедиться, что она не попытается проскользнуть внутрь и не прячет за спиной сообщников, он выбрал верный способ. Она не возражала. После всего, что с ней случилось за последние часы, стоять неподвижно было даже приятно. Мысль о том, что сейчас не нужно никуда идти, ничего решать, ничего доказывать — просто ждать, — приносила почти физическое облегчение. Из глубины дома доносились голоса. Сначала только один — Люпин, она узнала его по ровной, спокойной интонации. Потом к нему присоединился второй — более резкий, с короткими, как будто рублеными фразами. Слов было не разобрать, только тон: недоверие, возражение. Гермиона напрягла слух, но голоса стихли так же внезапно, как появились. Видимо, Люпин увёл говорившего дальше, вглубь дома. Она переступила с ноги на ногу. Мантия, ещё не до конца просохшая после того переулка, холодила плечи. Гермиона подумала, что если бы кто-нибудь сказал ей неделю назад — нет, даже сутки назад, — что она будет стоять на пороге конспиративного убежища в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году в ожидании, примет ли её Дамблдор, она бы решила, что этот кто-то перепил оборотного зелья. Но вот она стояла. И холод был настоящим. И страх — тоже. Шаги возвращались. Теперь их было больше — она насчитала троих. Люпин появился первым, и лицо его ничего не выражало. За ним, почти вплотную, шли ещё двое. Она узнала их мгновенно, хотя никогда не видела такими молодыми. Сириус Блэк — выше, чем она представляла, с тёмными волосами, небрежно падающими на плечи, и взглядом, который не обещал ничего хорошего. И Джеймс Поттер — почти точная копия Гарри, но с другим выражением лица: более уверенным, более жёстким, с той особенной осанкой, какая бывает у людей, никогда не сомневавшихся в своём праве занимать место в мире. Оба держали палочки наготове, и Гермиона заметила, что Джеймс направил свою прямо ей в грудь. — Это она? — спросил Сириус, обращаясь к Люпину, но не сводя глаз с Гермионы. — Она. — И что, старик согласился? — Согласился, — сказал Люпин. — Но сначала — обыскать. И палочку. Сириус шагнул к ней. Движения у него были быстрые, отточенные — видно было, что он проделывал это не раз. Он не церемонился: ощупал карманы мантии, провёл ладонями по бокам, проверил рукава. Гермиона стояла, подняв руки, и смотрела в потолок. Его прикосновения были грубыми, но не оскорбительными — просто рабочими. Солдат обыскивает возможного противника. — Палочку, — сказал он, протягивая руку. Она вынула палочку из внутреннего кармана и отдала. Сириус повертел её в пальцах и сунул её в карман и отступил. Джеймс не двинулся с места. Он продолжал смотреть на неё — не с ненавистью, а с холодной, оценивающей настороженностью, за которой угадывалось что-то ещё. Может быть, просто усталость. Война, подумала Гермиона. Им всем здесь не больше девятнадцати, но они уже на войне. — Кто ты? — спросил Джеймс. — И почему Римус сказал, что ты знаешь то, чего знать не должна? Люпин бросил на него короткий взгляд, и Джеймс замолчал, не закончив. — Позже, — сказал Люпин. — Дамблдор ждёт. Пошли. Сириус взял её за локоть — не сильно, но цепко — и повёл через прихожую к лестнице. Гермиона шла, стараясь не споткнуться о вытертый ковёр, и краем глаза замечала детали дома: тёмные деревянные панели на стенах, старую люстру под потолком, покрытую пылью, запах сырой штукатурки и ещё чего-то — может быть, сушёных трав или старого пергамента. Дом выглядел обжитым, но не уютным. Это было не жильё, а именно что штаб — временное убежище, где люди работали и спали, но не жили по-настоящему. На лестничной площадке второго этажа Люпин остановился перед закрытой дверью и обернулся. — Дальше она идёт одна. Сириус отпустил её локоть — с явной неохотой. — Палочка у тебя? — спросил Джеймс. — У меня, — подтвердил Сириус. — Вот и хорошо. Люпин посмотрел на Гермиону. Теперь в его взгляде было что-то, чего она не заметила раньше: лёгкая, почти незаметная тень сочувствия. Словно он понимал, каково это — стоять перед закрытой дверью, не зная, что ждёт за ней. — Он вас выслушает, — сказал Люпин негромко. — Но не ждите, что это будет легко. Гермиона кивнула. Она не ждала лёгкости. Она вообще уже ничего не ждала. Люпин постучал в дверь — один раз, коротко. Изнутри донёсся голос, спокойный и негромкий: — Войдите. Люпин отступил в сторону. Гермиона взялась за дверную ручку — металл был холодным, почти ледяным, — и вошла, закрыв дверь за собой. Комната, в которую она вошла, оказалась маленькой и почти пустой. Письменный стол у окна, два стула, лампа под зелёным абажюром. Ни книг, ни портретов, ни серебряных приборов — только голые стены с выцветшими обоями, на которых темнели светлые прямоугольники там, где раньше висели картины. Кто-то снял их совсем недавно: то ли прятали ценные рамы, то ли просто не хотели, чтобы портреты видели лишнее. Дамблдор стоял у окна. Он был моложе, чем она помнила его, — лет на двадцать. Борода ещё не побелела до конца, только тронута проседью. Мантии со звёздами не было: он носил тёмно-синий дорожный плащ, простой, без украшений. Волосы, собранные в недлинный хвост, открывали лицо — более острое, чем в её времени, более жёсткое. Глаза были те же: светлые, внимательные, ничего не упускающие. Он не предложил ей сесть. Гермиона осталась стоять у двери — отчасти потому, что не знала, можно ли, отчасти потому, что ноги вдруг стали ватными и она боялась, что если сядет, то уже не встанет. — Римус доложил мне, — произнёс Дамблдор, и голос его звучал мягко, почти задумчиво, — что вы знаете о нём нечто такое, чего посторонний знать никак не может. И что вы пришли сюда ради встречи со мной. Должен признаться, я заинтригован. И, разумеется, слушаю вас с величайшим вниманием. Гермиона набрала воздуха. Она репетировала этот разговор мысленно, пока стояла в прихожей, — но сейчас все заготовленные слова вдруг показались ей глупыми. Сухими. Неубедительными. — Меня зовут Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Я родилась девятнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Мои родители — маглы, дантисты. В девяносто первом году я получила письмо из Хогвартса. Меня зачислили на Гриффиндор. Дамблдор молчал, слегка склонив голову набок. Его лицо не выражало ни удивления, ни недоверия — только то особое, почти вежливое внимание, с каким слушают человека, которому ещё предстоит доказать, что он заслуживает большего. Она продолжила, стараясь не сбиваться: — На третьем курсе мне выдали хроноворот. Я использовала его для дополнительных занятий. На пятом курсе все хроновороты Министерства были уничтожены в ходе битвы в Отделе Тайн. Но один уцелел. Я нашла его позже, в доме Блэков на площади Гриммо. Сегодня — для меня это было сегодня — я попыталась его активировать. Она замолчала. Лампа тихо потрескивала. Дамблдор чуть сдвинул брови — не гневно, а скорее с выражением человека, который пытается разглядеть нечто сквозь мутное стекло. — То есть вы хотите сказать, — произнёс он, — что переместились из будущего в прошлое почти на двадцать лет с помощью артефакта, который, насколько мне известно, для подобных путешествий решительно не предназначен. Вы ведь понимаете, что это звучит несколько… необычно. — Понимаю. — И вы ожидаете, что я немедленно вам поверю. — Нет, — сказала она. — Я ожидаю, что вы проверите. Дамблдор чуть заметно улыбнулся — не насмешливо, а скорее с оттенком печального любопытства. — Проверить, — повторил он. — Прекрасное слово. В нём есть ясность. Но, видите ли, мисс Грейнджер, на войне слова — даже самые прекрасные — имеют свойство терять вес. Я знавал людей, которые возвращались после столкновения с тёмной магией в глубокой уверенности, что побывали в прошлом или в будущем. Заклятие, нарушающее память, может быть на редкость убедительным. Человек, побывавший под Империусом, порой сам не знает, где заканчиваются его мысли и начинаются чужие. Я не говорю, что не верю вам — это было бы столь же опрометчиво, как и поверить безоглядно. Я лишь хочу понять, с чем именно мы имеем дело. Вы находитесь здесь — это факт. Но почему вы здесь — вопрос, на который у меня пока нет ответа. Гермиона сглотнула. Его спокойствие — это мягкое, округлое, почти доброжелательное спокойствие — почему-то действовало на неё сильнее, чем прямые угрозы. Она вдруг почувствовала, что проигрывает этот разговор, причём не потому, что он ей не верит, а потому, что он не даёт ей ни одной точки опоры. И тогда она решилась. — Вы правы, — сказала она. — Воспоминания можно подделать. Биографию — выдумать. Хроноворот — украсть или подбросить. Но есть вещи, которые знаете только вы. Не будущий вы — а вы здесь и сейчас. Если я назову одну из них, вы поймёте, что я не могла узнать её ни от кого, кроме вас самого. Правда, вы никогда мне этого не говорили. Я узнала это иначе. Она замолчала, глядя ему прямо в глаза. — Ваша сестра, — произнесла она тихо. — Ариана. Лицо Дамблдора не изменилось. Но воздух в комнате стал плотнее. Лампа мигнула — один раз, коротко, — и пламя выровнялось снова. — Ей было шесть лет, когда на неё напали маггловские мальчишки, — продолжила Гермиона. — Она видела, как они колдовали, — вернее, как они пытались колдовать, будучи обычными детьми, — и они испугались того, чего не могли понять. После этого Ариана не могла контролировать магию. Она просто не могла. Ваша мать прятала её от всех. Ваш отец… он отомстил тем мальчишкам. И поплатился за это. Вы знали, что он невиновен в том, в чём его обвинили, но правду сказать не могли — потому что это значило бы раскрыть тайну Арианы. Вы носили это знание в себе десятилетиями. И никогда никому не рассказывали. До сих пор. Она остановилась. В комнате повисла такая тишина, что она услышала собственное сердце. Дамблдор смотрел на неё. Потом он снял очки — медленно, очень медленно, — протёр их краем плаща и снова водрузил на нос. — Что ж, — произнёс он, и голос его был по-прежнему мягок, но в нём появилась какая-то новая, трудно определимая нота — как будто он наконец перестал смотреть сквозь мутное стекло и увидел предмет ясно. — Полагаю, теперь у нас есть о чём поговорить. Он помолчал. — Я не стану спрашивать, откуда вам это известно. Спрашивать о подобном — всё равно что пытаться поймать солнечный зайчик рукой. Но, согласитесь, положение ваше — и моё — теперь изменилось. Вы знаете то, чего не знает никто из ныне живущих. Это делает вас — простите за прямоту — либо самой ценной союзницей, какую только можно вообразить, либо самой изощрённой ловушкой, какую когда-либо подстраивал Том. Я склоняюсь к первому — но было бы неразумно исключать второе. Он подошёл к ней ближе. — Поэтому я предлагаю следующее. Я войду в ваше сознание. Легилименция не даёт абсолютной гарантии — но она даёт достаточно. Если то, что я увижу, подтвердит ваши слова, вы останетесь здесь под защитой Ордена. Если нет… — Он не закончил фразу, но она и не требовала окончания. Гермиона встретила его взгляд. — Я согласна. Дамблдор поднял палочку. И тогда — раньше, чем он начал заклинание, — она добавила: — Только… если вы увидите, как вы умираете, — знайте: это случится не сейчас. В моём времени это произошло на много лет позже. И вы пошли на это добровольно. Он задержал взгляд на её лице — быть может, на секунду дольше, чем собирался. — Добровольно, — повторил он тихо. — Что ж, это многое объясняет. Вернее, объяснит — со временем. И вошёл в её разум. Легилименция была мягкой — мягче, чем она ожидала. Не вторжение, а скорее скольжение: он касался её воспоминаний, как перелистывают страницы, и она чувствовала, как проходят перед ним образы — Хогвартс, Гарри, Рон, крестражи, битва, лицо Снейпа, башня. На этом моменте он задержался. Она знала это, потому что почувствовала, как что-то дрогнуло — не в ней, в нём. Но дыхание его осталось ровным, и он двинулся дальше. Через минуту — или, может быть, через пять — он вышел. Дамблдор опустил палочку и отошёл к окну. Некоторое время он стоял молча, глядя на тёмную улицу, и Гермиона не решалась заговорить первой. Она видела, как изменилось его лицо за те несколько минут, что он провёл в её сознании: оно не постарело, но словно бы потяжелело, как будто он за один разговор прожил двадцать лет. Наконец он повернулся. — Прошу меня простить за эту паузу, — сказал он. — Я только что увидел собственную смерть. Это производит впечатление, даже если знаешь, что она случится не завтра. Гермиона не нашлась что ответить. Она просто ждала. Дамблдор вернулся к столу и сел. Впервые за весь разговор он указал ей на второй стул — не жестом, а коротким движением бровей, — и она опустилась на него, чувствуя, как гудят ноги. — Крестражи, — произнёс он. — В моих… изысканиях последних лет я не раз встречал это слово. Оно попадалось в трактатах, которые Том Реддл штудировал в школьные годы. Я знаю, что крестраж — это предмет, в который заключается часть души, и что создаётся он через убийство. Я знаю, что Том интересовался этой областью магии. Но дальше мои познания обрываются. Вы, как мне показалось, знаете значительно больше. Гермиона выпрямилась на стуле. Разговор перешёл в ту область, где она чувствовала себя уверенно — не потому что была спокойна, а потому что здесь у неё были факты. — Волан-де-Морт создал не один крестраж, — сказала она. — Он создал семь. Точнее, он намеревался создать именно семь — это магическое число, он верил в его силу. Но на практике всё вышло сложнее. Один крестраж появился помимо его воли, и он об этом не знал до самого конца. Дамблдор чуть прищурился. Он не перебивал. — Первый крестраж — дневник, — продолжала она. — Дневник Тома Реддла, который он вёл в шестнадцать лет. В моём времени он был уничтожен на втором курсе Гарри Поттером — Гарри пронзил его клыком василиска. В этом времени дневник ещё существует. Он находится у Люциуса Малфоя. Вероятно, уже сейчас. Дамблдор кивнул — медленно, словно запоминая каждое слово. — Второй — кольцо Марволо Мракса, деда Тома по матери. Оно спрятано в развалинах дома Мраксов в Литтл-Хэнглтоне. Кольцо проклято. В моём времени вы нашли его — и оно едва не убило вас. Проклятие иссушает тело, и если бы не Снейп… Она запнулась, сообразив, что Снейп сейчас — Пожиратель смерти и что Дамблдор, возможно, ещё не знает о нём ничего хорошего. Но Дамблдор только чуть наклонил голову, и она продолжила: — Третий — медальон Слизерина. Он был спрятан в пещере на побережье, но его оттуда украл Регулус Блэк. Регулус, скорее всего, уже мёртв, а медальон находится в доме Блэков на площади Гриммо. Четвёртый — чаша Пуффендуй. Она хранится в сейфе Лестрейнджей в Гринготтсе. Пятый — диадема Кандиды Когтевран. Она спрятана в Хогвартсе, в Выручай-комнате. Я знаю точное место — я только что оттуда, из своего времени. Дамблдор поднял бровь — кажется, впервые за весь вечер он позволил себе нечто похожее на удивление. — Шестой крестраж — змея, Нагайна, — сказала Гермиона. — Но в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Волан-де-Морт, вероятно, ещё не создал её. И седьмой… Она замолчала. Седьмым крестражем был Гарри. И рассказать об этом она не могла — не сейчас, не этому Дамблдору, который ещё не знает ни Гарри, ни Лили, ни Джеймса. — Седьмой крестраж появился позже, — сказала она. — При обстоятельствах, о которых я пока не готова говорить. Простите. Дамблдор долго смотрел на неё. — Вы сказали «семь», — произнёс он наконец, — но перечислили шесть. И тот, о котором вы молчите — я вижу, что это не уловка, а решение, — должно быть, имеет отношение к чему-то, что здесь ещё не случилось. — Да, — сказала она. — Что ж. Шесть крестражей, пять из которых можно найти уже сейчас. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачную усмешку. — Должен признаться, я предполагал нечто подобное, но боялся, что мои догадки окажутся верны. Никому не хочется узнать, что его худшие страхи имеют под собой основание. Он поднялся и прошёлся по комнате. — Чтобы уничтожить крестраж, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, — требуется нечто, способное разрушить магию, связывающую часть души с предметом. Яд василиска. Адское пламя. Возможно, что-то ещё, о чём я не знаю. — Да, — подтвердила Гермиона. — В моём времени мы использовали клыки василиска из Тайной комнаты. И меч Гриффиндора, который впитал яд. — Тайная комната, — повторил Дамблдор, и в его голосе послышалась та особая интонация, с какой человек произносит название хорошо знакомого, но малоприятного места. — Я знаю, где она находится. Но вход в неё требует змеиного языка. Вы говорите на парселтанге? — Нет. Но в моём времени один человек сумел открыть её, просто повторив звуки, которые слышал от другого. — Она на мгновение задумалась. — Рон Уизли. Мой друг. — Рон Уизли, — произнёс Дамблдор, словно пробуя имя на вкус. — Я не знаю этого имени. — Он ещё не родился, — сказала Гермиона, и это прозвучало так странно, что она едва не рассмеялась. — Но он сумел. Я слышала, как он это делал, и, возможно, смогу воспроизвести. Или… если в этом времени есть кто-то, кто слышал парселтанг достаточно часто… Она не закончила. Она думала о Снейпе. Но Снейп сейчас — враг. И называть его имя Дамблдору было рано. — Этот вопрос мы решим позже, — сказал Дамблдор. — Пока что у нас есть список крестражей и способ их уничтожить. Это больше, чем я имел вчера. Значительно больше. Он остановился напротив неё. — Я обещал вам защиту, мисс Грейнджер. Я сдержу это обещание. Но теперь вы понимаете, что ваша роль здесь — не роль гостьи. — Я понимаю, — сказала она. — Я не за тем сюда пришла. Дамблдор кивнул. Потом он подошёл к двери, приоткрыл её и негромко распорядился, чтобы мисс Грейнджер приготовили комнату. — Завтра, — сказал он, поворачиваясь к ней, — мы поговорим о том, кто именно в Ордене будет знать вашу историю. Пока что вы — беженка, которую мы приняли по моему личному распоряжению. Подробности я оставляю за вами. Он помолчал. — И последнее. Вы дважды избежали упоминания имени, которое явно вертелось у вас на языке. Я не буду спрашивать сейчас. Но я надеюсь, что со временем вы решитесь мне его назвать. На войне секреты необходимы — но некоторые из них стоят жизни. Гермиона встретила его взгляд и ничего не ответила. Дамблдор чуть заметно кивнул — скорее себе, чем ей, — и жестом отпустил её. Она вышла в коридор, где её уже ждал Римус Люпин. Люпин ждал её в коридоре. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и, кажется, не переменил позы с тех пор, как она вошла к Дамблдору. Когда дверь открылась, он выпрямился и посмотрел на неё — всё с тем же настороженным любопытством, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Не сочувствие, нет — скорее профессиональное внимание человека, который увидел нечто необычное и пока не решил, хорошо это или плохо. — Идёмте, — сказал он. — Комната на третьем этаже. Лестница была крутой и узкой, ступени скрипели под ногами. Гермиона шла за ним, держась за перила — не столько из страха упасть, сколько из потребности чувствовать хоть что-то твёрдое под рукой. Дом пах пылью и старым деревом, и где-то на втором этаже слышались приглушённые голоса: кажется, Джеймс и Сириус обсуждали что-то вполголоса, но слов было не разобрать. Люпин не оборачивался. Он поднялся на третий этаж, прошёл по коридору и остановился у последней двери. — Здесь, — сказал он, открывая её. Комната была крошечной. Узкая кровать под зашторенным окном, тумбочка с пустым подсвечником, старый платяной шкаф с покосившейся дверцей. Обои в бледный цветочек, выцветшие от времени. Пол скрипнул, когда она шагнула внутрь. — Не дворец, — заметил Люпин. — Но здесь сухо и тепло. Уборная дальше по коридору, налево. — Спасибо, — сказала Гермиона. Она хотела добавить что-то ещё — что-то про то, как она благодарна ему за то, что он вообще открыл дверь, а не захлопнул её перед носом незнакомки, — но слова не шли. Люпин, кажется, понял. — Я не знаю, что вы рассказали Дамблдору, — сказал он негромко, — и, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но если он решил вас оставить — значит, на то есть причина. Он редко ошибается в людях. Он помолчал. — За дверью сегодня никто не будет стоять. Можете не запираться. Но если что-то понадобится — я в комнате напротив. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался. — То, что вы сказали… про меня. — Он не обернулся, голос его звучал ровно, но в нём появилась едва уловимая напряжённость. — Вы действительно знаете? Это был не вопрос. — Знаю, — сказала Гермиона. — И вы всё равно пришли. — Пришла. Люпин кивнул — коротко, почти незаметно, — и вышел, притворив за собой дверь. Гермиона осталась одна. Она опустилась на край кровати — та жалобно скрипнула под ней, — и некоторое время просто сидела, глядя на зашторенное окно. За ним была всё та же тёмная, чужая улица. Чужой город. Чужое время. Она думала о том, что где-то там, в будущем — или уже не в будущем, а просто в другой ветке, — Гарри и Рон спят в палатке и не знают, что она исчезла. Или знают? Может быть, время там остановилось. Может быть, оно пошло дальше без неё. Она не знала. И от этого было страшнее всего. Но был и другой страх — страх того, что она только что сделала. Она рассказала Дамблдору о крестражах. Она назвала имена и места. Она впустила его в свой разум. И теперь всё, что случится дальше, — к лучшему или к худшему, — будет результатом этого разговора. Она больше не наблюдатель. Она — часть этой войны. Гермиона легла, не раздеваясь. Подушка пахла пылью и чужим домом. Она закрыла глаза и попыталась не думать — но мысли всё равно возвращались, как вода в прохудившейся лодке.