Другая история

Она проснулась не от звука, а от холода. Холод пробрался под одеяло и улёгся между лопаток — не резкий, не зимний, а тот особенный английский холод, какой бывает в старых домах, когда ночью остывает камин, а окна, сколько их ни конопать, всё равно пропускают воздух. Гермиона открыла глаза и увидела над собой скошенный потолок с поперечной балкой, выкрашенной в бледно-серый. Балка была старая, в мелких трещинах, и кто-то когда-то пытался замазать их побелкой, но побелка пожелтела и пошла пузырями. Она не сразу поняла, где находится. Секунду или две она просто лежала, глядя в потолок и пытаясь сообразить, почему он не похож на потолок палатки, — и тут воспоминания вернулись. Не постепенно, а все сразу: переулок, газетный киоск, четырнадцатое ноября, лицо Люпина в дверном проёме, Дамблдор у окна. И разговор. Весь разговор, до последнего слова. Она села на кровати. Та отозвалась протяжным скрипом — старые пружины просели под ней, матрас был тонкий и комковатый. В комнате почти ничего не изменилось со вчерашнего вечера: та же тумбочка с пустым подсвечником, тот же платяной шкаф с покосившейся дверцей. За окном, сквозь задёрнутые шторы, пробивался серый свет. Утро. Или, может быть, день — в ноябре разница невелика. Гермиона потянулась за палочкой, которую накануне положила под подушку, и на мгновение задержала её в руке. Виноградная лоза привычно легла в ладонь, тёплая — не от магии, а от тепла собственного тела. Она провела пальцем по древку и убрала палочку в карман. Из-под двери тянуло теплом и едва уловимым запахом подгоревшего хлеба. Внизу, на первом этаже, хлопнула дверь, и мужской голос — кажется, Сириус — что-то прокричал, но слов было не разобрать. Гермиона прислушалась. Дом просыпался, и в его звуках не было ничего угрожающего: шаги, скрип половиц, отдалённый плеск воды. Обычное утро. Обычные люди. Она встала, натянула мантию и подошла к маленькому зеркалу на внутренней стороне шкафа. Из зеркала на неё посмотрела осунувшаяся девушка с кругами под глазами, спутанными волосами и следом от подушки на щеке. Гермиона попыталась привести волосы в порядок — без особого успеха, — одёрнула мантию и вышла в коридор. На лестнице пахло сильнее: горелый хлеб, чай, слабый запах магического огня. Она спустилась на первый этаж и пошла на звук голосов. Кухня оказалась маленькой и тёплой. У плиты, спиной к двери, стояла молодая женщина и колдовала над чайником — не в магическом смысле, а в самом обыкновенном, маггловском: она пыталась заставить его закипеть, тыкая в конфорку короткими нетерпеливыми движениями. У неё были тёмно-рыжие волосы, собранные в небрежный узел на затылке, и когда она обернулась на звук шагов, Гермиона увидела её лицо: совсем молодое, с зелёными глазами и лёгким румянцем от жара плиты. — О, — сказала Лили Эванс. — Ты, наверное, та девушка, которую вчера привёл Римус. Гермиона замерла на пороге. Она знала, что столкнётся с Лили рано или поздно — глупо было бы не ждать этого в штабе Ордена, — но оказалась не готова. Лили была живой. Не фотографией, не рассказом, не отражением в глазах Гарри — а живой молодой женщиной, которая стояла у плиты в старом фартуке и пыталась заварить чай. — Да, — сказала Гермиона, спохватившись. — Я Гермиона. — Лили, — представилась та и улыбнулась. Улыбка у неё была открытая, без подвоха — так улыбаются люди, которые ещё не привыкли бояться незнакомцев, несмотря на войну. — Чай будешь? Правда, с молоком беда — вчерашнее кончилось, а нового не завезли. — Чёрный — отлично, — сказала Гермиона. Она села за стол, стараясь не разглядывать Лили слишком пристально, но взгляд всё равно возвращался к её лицу. Форма бровей — как у Гарри. Разрез глаз — как у Гарри. И выражение — то самое, какое бывало у него в редкие минуты покоя: доброе, но с какой-то внутренней твёрдостью. Лили поставила перед ней чашку и села напротив. — Ты откуда? — спросила она просто. Не допрашивая, а так, как спрашивают попутчицу в поезде. Гермиона помедлила. Она не могла сказать правду, а лгать Лили — глядя в эти зелёные глаза, которые через три года закроются навсегда, — оказалось труднее, чем она ожидала. — Издалека, — сказала она. — Я… это долгая история. Лили кивнула, не настаивая. То ли поняла, что расспросы сейчас неуместны, то ли просто была достаточно тактична, чтобы не лезть в душу незнакомке. — Понимаю, — сказала она. — Длинные истории лучше рассказывать не на голодный желудок. Я пока могу предложить хлеб и сыр. Яйца, кажется, тоже есть, но варить их — отдельное приключение. — Хлеба достаточно, — сказала Гермиона. Лили пододвинула к ней тарелку и принялась нарезать хлеб — просто, без магии, держа нож чуть неловко, как человек, который привык к палочке, но из уважения к дому не колдует за столом. Гермиона смотрела на её руки и думала: эти руки через три года будут держать ребёнка в последний раз. Эта женщина, которая сейчас смеётся над чем-то своим и отбрасывает волосы с лица, умрёт, не дожив до двадцати двух. И она, Гермиона, единственная в этом доме, кто это знает. В коридоре послышались шаги, и на кухню заглянул Сириус Блэк. Он был всё в той же одежде, что и накануне, но выглядел посвежевшим — видимо, успел умыться. Увидев Гермиону, он остановился на пороге и прислонился плечом к косяку. — А, таинственная незнакомка проснулась, — произнёс он. — Ну и как спалось на старых перинах? — Спалось, — коротко ответила Гермиона. Сириус хмыкнул и, не спрашивая разрешения, уселся за стол, закинув ногу на ногу. — Я слышал, Дамблдор сегодня будет тебя представлять, — сказал он, беря с тарелки кусок хлеба. — Официально. С речью и всё такое. — Сириус, — предостерегающе сказала Лили. — А что? — он поднял бровь. — Просто интересно. Девушка появляется из ниоткуда, знает про Римуса то, чего знать не должна, и Дамблдор берёт её под личную опеку. Я всего лишь выражаю здоровое любопытство. — Здоровое любопытство, — сказала Лили, — это когда спрашиваешь «откуда вы», а не когда допрашиваешь человека, который ещё чай не допил. Сириус посмотрел на неё и рассмеялся — коротким, отрывистым смехом, похожим на лай. Гермиона вспомнила, как Гарри однажды описывал этот смех, и по спине пробежал холодок. Гарри. Она вдруг подумала, что Гарри никогда не увидит своего крёстного таким — молодым, дерзким, свободным. И эта мысль была такой острой, что ей пришлось сделать глоток чая, чтобы скрыть лицо. — Ладно, ладно, — сказал Сириус, поднимая руки. — Молчу. Но ты сама понимаешь, — он посмотрел на Гермиону, — что вопросы будут. И не только у меня. — Понимаю, — сказала она. Сириус кивнул, словно ставя в этом разговоре точку, и повернулся к Лили, спрашивая что-то про Джеймса — где он, когда вернётся, брал ли карту. Лили отвечала вполголоса, и Гермиона, допивая чай, смотрела на них обоих и думала о том, что через час Дамблдор представит её Ордену, и тогда начнётся настоящая работа. А пока можно было просто сидеть и слушать, как двое молодых людей перебрасываются словами, не зная, что она знает оба их будущих — и надеется, что сумеет их изменить. Дамблдор появился в дверях кухни, когда Гермиона допивала вторую чашку чая, а Сириус вполголоса пересказывал Лили какую-то историю про неудачную вылазку, в которой фигурировали два аврора и один министерский чиновник. При виде директора Сириус осёкся на полуслове, и в кухне сразу стало тихо. — Рад видеть, что все уже познакомились, — произнёс Дамблдор. Он был одет в тот же тёмно-синий плащ, что и накануне, но держался чуть прямее, и взгляд его был ясным, отдохнувшим — если он вообще спал этой ночью, то, похоже, лучше Гермионы. — Через десять минут я попрошу всех собраться в гостиной. Не всех — тех, кто сейчас в доме. Нам нужно обсудить несколько вопросов. Сириус бросил взгляд на Гермиону, но ничего не сказал, только кивнул и поднялся из-за стола. Лили вытерла руки полотенцем, поправила волосы и вышла вслед за ним, на ходу бросив Гермионе ободряющий взгляд. Дамблдор задержался на пороге, дождался, пока их шаги стихнут, и повернулся к Гермионе. — Вы готовы? — Да, — сказала она. — То есть… я не знаю, готова ли, но я понимаю, что это нужно сделать. — Этого достаточно, — сказал он. — Помните: для них вы — беженка. Вы не обязаны отвечать на вопросы, которые покажутся вам опасными. Если кто-то спросит то, на что вы не хотите отвечать, — скажите, что это обсудим позже или наедине. Я поддержу. Гермиона кивнула, и они вместе прошли в гостиную. Комната была больше, чем та, где они говорили накануне, но такая же аскетичная: несколько стульев, старый диван с протёртой обивкой, пустой камин, в котором никто не разводил огонь, и длинный стол у стены, заваленный картами и какими-то бумагами. Когда Гермиона вошла, там уже собрались четверо: Сириус стоял у окна, засунув руки в карманы, Джеймс сидел на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу, Люпин занял дальний угол — он стоял, прислонившись к книжному шкафу, и держался так, чтобы видеть всех разом. Лили села на стул ближе к двери, и Гермиона заметила, что она выбрала место не случайно: оттуда удобно было и слушать, и уйти, если понадобится. — Все в сборе, — произнёс Дамблдор, закрывая за собой дверь. — Благодарю. Прошу садиться. Он остался стоять у камина, и все взгляды обратились к нему. Потом — к Гермионе. Она села на свободный стул и постаралась держать спину прямо. — Как вы уже знаете, вчера вечером к нам обратилась эта молодая женщина, — начал Дамблдор. — Её зовут Гермиона Грейнджер. Она беженка с континента, её семья погибла от рук Пожирателей Смерти. Я лично проверил её показания — те из них, которые можно проверить, — и счёл их достаточными, чтобы предоставить ей убежище. Он говорил медленно, спокойно, тщательно подбирая слова, и Гермиона поняла: он не лжёт. Он говорит ровно то, что можно сказать, не прибегая ко лжи. Беженка — правда: она бежала из своего времени. Семья погибла — правда: её родители в Австралии и не помнят её. Проверил показания — правда: легилименция была. — Более того, — продолжал Дамблдор, — мисс Грейнджер владеет сведениями, которые могут оказаться полезными для Ордена. Я не буду раскрывать их сейчас. Достаточно сказать, что я считаю её присутствие здесь оправданным и необходимым. Сириус, который до этого момента слушал молча, кашлянул. — Профессор, простите, — сказал он, и в его голосе звучало ровно столько почтительности, чтобы не перейти в открытую дерзость, — но вы говорите загадками. Мы на войне. Люди приходят и уходят. Иногда они оказываются не теми, за кого себя выдают. Мы все это знаем. И если вы просите нас доверять ей, — он кивнул на Гермиону, — может, вы хотя бы намекнёте, почему? Дамблдор посмотрел на него поверх очков. Взгляд был спокойным, но в нём мелькнуло нечто похожее на одобрение: Сириус спросил именно то, что должен был спросить. — Я не прошу вас доверять ей сейчас, Сириус. Доверие — как растение: его не выдают приказом, его выращивают. И мисс Грейнджер, смею вас заверить, это понимает не хуже нас с вами. — Понимаю, — сказала Гермиона. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но она заставила себя добавить громче: — Я не жду, что мне поверят на слово. Я знаю, что я здесь чужая. Но я готова отвечать на вопросы — те, на которые смогу ответить. Джеймс, который до этого молча разглядывал её, вдруг подался вперёд: — Почему ты пришла именно к нам? Если твоя семья погибла от Пожирателей, ты могла бежать куда угодно. Во Францию, в Америку. Почему ты искала Орден? Гермиона встретила его взгляд. Глаза у него были карие — она только сейчас заметила это, — не зелёные, как у Гарри. Но форма лица, линия подбородка, даже то, как он чуть наклонял голову, слушая, — всё это было до боли знакомо. — Потому что я не хочу прятаться, — сказала она. — Я хочу, чтобы то, что случилось с моей семьёй, не случилось с другими. И я знаю, что Орден — единственное место в Британии, где это возможно. Джеймс смотрел на неё ещё секунду, потом кивнул — коротко, не удовлетворённо, но принимая ответ как допустимый. Люпин не задавал вопросов. Он смотрел на неё из своего угла, и Гермиона знала: он уже догадался, что она не та, за кого себя выдаёт. Но он молчал — то ли из такта, то ли потому что решил дать ей время. — Что ж, — произнёс Дамблдор. — Полагаю, на этом официальную часть можно завершить. Мисс Грейнджер останется здесь на правах гостьи. Её комната на третьем этаже. Прошу вас отнестись к ней с тем уважением, какого вы ожидаете от неё. Он обвёл взглядом комнату, и все по очереди кивнули: Сириус — сдержанно, Джеймс — с лёгким любопытством, Люпин — почти незаметно, Лили — с открытой, тёплой улыбкой. — А теперь, — сказал Дамблдор, — попрошу остаться Сириуса, Джеймса, Римуса и Лили. Мисс Грейнджер, вас я попрошу подождать в вашей комнате. Гермиона поднялась и пошла к двери, чувствуя на спине взгляды — но теперь эти взгляды были уже не враждебными, а изучающими. Как будто она прошла первое испытание и теперь перешла в разряд «вероятно, не враг». У двери она оглянулась. Лили чуть приподняла бровь и едва заметно кивнула — мол, всё хорошо. Гермиона вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Гермиона стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене, и пыталась унять сердцебиение. Из-за закрытой двери гостиной доносились голоса — Дамблдор что-то говорил, но слов было не разобрать. Она не пыталась подслушивать: во-первых, это было бы глупо, во-вторых, она слишком устала для новых тревог. Она уже собиралась подняться к себе, когда входная дверь открылась и в прихожую вошёл человек. Он был невысок, чуть полноват, в мятой мантии и с прилипшими ко лбу светлыми волосами. Дышал он тяжело, как после долгого бега, но, увидев Гермиону, сразу остановился и придал лицу выражение приветливой озабоченности. — О! — сказал он. — Вы, должно быть, та самая девушка, о которой говорили. Я Питер. Питер Петтигрю. Он протянул ей руку — пухлую, влажную. Гермиона посмотрела на эту руку и на мгновение замерла. В её времени этот человек уже был мёртв. Он умер, задушенный собственной серебряной рукой, которую ему подарил Волан-де-Морт, — умер, потому что на долю секунды заколебался, и магия расценила это как предательство. Он был крысой в прямом и переносном смысле: двенадцать лет притворялся домашним питомцем семьи Уизли, спал в одной комнате с Роном, грелся на солнышке и ждал часа, когда сможет вернуть своего хозяина. Он предал Джеймса и Лили Поттер. Он убил двенадцать магглов и свалил вину на Сириуса. Он был самым жалким и самым опасным человеком из всех, кого Гермиона знала. И сейчас он стоял перед ней — молодой, живой, ещё ничего не совершивший, — и протягивал ей руку с таким видом, будто они встретились на воскресном чаепитии. Она заставила себя пожать эту руку. Ладонь у него была мягкая и слегка липкая. — Гермиона, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень приятно, очень приятно, — закивал Петтигрю. Он явно не знал, что с ней делать, и от этого суетился ещё больше. — Вы к Дамблдору? Или уже… Вас, кажется, поселили? — Меня поселили, — сказала Гермиона. — Я просто жду. — Да-да, понимаю, — Петтигрю кивнул несколько раз подряд и бросил быстрый взгляд на дверь гостиной. — Там, кажется, совещание. Меня не позвали, ну что ж, я человек маленький. Он засмеялся — негромко, заискивающе, — и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она стояла в коридоре с человеком, который через три года скажет Волан-де-Морту адрес Лили и Джеймса. С человеком, который станет причиной их смерти. И она ничего не могла сделать — не сейчас, не здесь, не имея за спиной ничего, кроме слова Дамблдора и собственного знания, которое нечем подтвердить. — Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Петтигрю, не дождавшись ответа. — Рад знакомству. Он ещё раз кивнул — как-то по-птичьи, дёргано, — и поспешил вверх по лестнице. Гермиона смотрела ему вслед и думала: этот человек предаст своих друзей. Предаст не потому, что его заставят, не потому, что у него не будет выбора, — а потому что он уже сейчас знает, на чьей стороне выгоднее быть. Она глубоко вдохнула и пошла наверх. Впереди была долгая ночь и ещё более долгий день. После обеда она помогла Лили убрать со стола — просто чтобы занять руки. Дом постепенно затих: Джеймс и Сириус куда-то ушли, Люпин закрылся у себя, Петтигрю не показывался. Гермиона поднялась к себе, села на кровать и принялась перебирать в уме всё, что знала о крестражах, — не для Дамблдора, для себя. Она составляла мысленный список: дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея. И каждый раз, доходя до конца, замолкала — потому что за змеёй шёл Гарри. Ближе к вечеру за ней заглянул Люпин — просто передать, что Дамблдор вернулся и ждёт её в гостиной. За окном уже смеркалось. Дамблдор стоял у пустого камина — казалось, он не переменил позы с утра. Но когда Гермиона вошла и он повернулся к ней, она заметила, что лицо его чуть осунулось. День у него, видимо, был долгий. — Садитесь, мисс Грейнджер, — сказал он. — Прошу прощения, что заставил ждать. Некоторые дела не терпят отлагательств, даже когда речь идёт о крестражах. Гермиона села. Дамблдор опустился в кресло напротив и несколько секунд молча смотрел на неё поверх очков. — Я рассказал им ровно столько, сколько счёл нужным, — произнёс он наконец. — Они знают, что вы — не просто беженка. Они знают, что у вас есть сведения, важные для Ордена. Подробностей я не раскрывал. Пока. — Понимаю, — сказала она. — Теперь о том, ради чего я вас позвал. — Он сложил пальцы домиком. — У нас есть список крестражей. У нас есть понимание, чем их уничтожать. Но прежде чем двинуться дальше, нужно решить вопрос с Тайной комнатой. Яд василиска нам понадобится — рано или поздно. — Вы говорили, что знаете человека, который мог бы открыть вход. — Знаю, — подтвердил Дамблдор. — Но этот человек сейчас не состоит в числе наших друзей. Его имя — Северус Снейп. Гермиона не отвела взгляда и не переспросила. Дамблдор, казалось, ждал реакции — и, не дождавшись, чуть заметно кивнул. — Вы знали, — сказал он. — Знала. — И вы знаете, что он — Пожиратель Смерти. Приближённый Тома. — Знаю. — В моём времени, — сказала она, — он перешёл на вашу сторону. Но это случится позже. При обстоятельствах, которые… — Она запнулась. — О которых я пока не готова говорить. Дамблдор помолчал. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду спрашивать. Но вы должны понимать: если мы не можем сейчас рассчитывать на Снейпа, то Тайная комната остаётся для нас закрытой. А значит, яда василиска у нас нет. И достать его в ближайшее время не получится. — Значит, нужно начинать с того, что доступно, — сказала Гермиона. — С крестражей, которых можно найти без парселтанга. Дневник Тома Реддла у Малфоев. Медальон Слизерина на площади Гриммо. — И то и другое — непросто, — заметил Дамблдор. — Малфои не отдадут дневник добровольно. А дом Блэков… — Сириус, — сказала Гермиона. — Именно. Я не уверен, что он согласится переступить порог родительского дома даже ради общей победы. Но другого пути, видимо, нет. Он помолчал. — Кольцо пока отложим. Я учёл ваше предупреждение о проклятии. Без противоядия или точного понимания, как его снять, идти туда — верная смерть. Гермиона почувствовала, как внутри отпускает какой-то узел. Она боялась, что Дамблдор не послушает её и полезет в Литтл-Хэнглтон один. — Завтра, — сказал он, поднимаясь, — я начну готовить вылазку за медальоном. Пока что вы свободны. Отдыхайте. Она встала и пошла к двери. У порога остановилась. — Профессор. — Да? — Я не всё могу рассказать. Не потому что не хочу. Просто… есть вещи, которые лучше не знать заранее. Дамблдор долго смотрел на неё. Потом сказал: — Я прожил достаточно, чтобы понимать это. Когда будете готовы — я здесь. А пока — спокойной ночи. Гермиона вышла. Коридор был пуст. Она поднялась в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в тёмное окно. Где-то там, за этим стеклом, находился дом Блэков с медальоном внутри. Где-то — поместье Малфоев с дневником. Где-то — Снейп, который ещё не знает, что через несколько месяцев его жизнь перевернётся. И где-то — Лили и Джеймс, которые сегодня вечером сидят вдвоём и не знают, что она, Гермиона, может изменить их судьбу. Или не может. Или не должна.