Другая история

— Мой дорогой Северус... в последнее время вы стали ещё более задумчивым, чем обычно. Голос Господина звучал тихо, почти вкрадчиво, но в зале стояла такая тишина, что каждое слово доходило до всех, кто сидел за столом. Снейп поднял взгляд от собственных рук, сложенных перед собой, и посмотрел в лицо Волан-де-Морта. Тот вертел в длинных бледных пальцах палочку — не угрожающе, скорее рассеянно, как вертят безделушку, когда мысли заняты чем-то другим. — Прошу прощения, мой Лорд, — ответил Снейп, не отводя взгляда. — Исследования последних недель требуют полного сосредоточения. Возможно, я слишком много времени провожу в лаборатории. — Исследования. — Волан-де-Морт чуть растянул слово, и его губы тронуло подобие улыбки — холодной и не обещающей ничего хорошего. — Вы всегда находили утешение в зельях, Северус. Это делает вам честь. Но я рассчитываю, что ваши исследования не заслоняют от вас более... насущных задач. Снейп склонил голову — ровно настолько, чтобы показать почтение, но не унижение. Он знал: Волан-де-Морт не переносит лести, если она слишком явная, и презирает страх, если он бросается в глаза. Лучшая тактика — спокойное достоинство и готовность служить, произнесённая с холодной, почти научной отстранённостью. Это выделяло его среди прочих. Собрание проходило в гостиной поместья Малфоев — той самой, которую Люциус так любил показывать гостям в мирное время. Теперь от мирного времени не осталось и следа. Мебель была сдвинута к стенам, и длинный стол красного дерева занимал почти всё пространство. Над ним, в тяжёлом серебряном канделябре, горели свечи, отбрасывая дрожащие тени на лица собравшихся. Снейп обвёл взглядом тех, кто сидел за столом. Люциус Малфой — прямой, безупречный, с выражением скучающего превосходства, которое он не снимал даже перед Господином. Рядом с ним — Нарцисса, бледная, молчаливая. Дальше — Эйвери, сутулый и нервный, вечно потеющий и оттого ещё более жалкий. Розье — молчаливый и опасный, как лезвие, которое не видно в темноте. Мальсибер — грузный, с маленькими глазами, в которых читалось тупое, почти животное удовольствие от каждого проявления силы. И Беллатриса — она сидела ближе всех к Господину, с левой стороны, и смотрела на него с выражением, которое Снейп мог назвать только голодом. Не любовь — любовь предполагает хоть какое-то равенство. Именно голод: потребность быть замеченной, одобренной, использованной. Он знал их всех. Знал их слабости, их страхи, их тщеславие. Эйвери боится боли. Мальсибер получает от неё удовольствие и оттого предсказуем. Розье молчит, потому что не доверяет никому, — и правильно делает. Люциус слишком горд, чтобы признать, что служит, а не правит. Беллатриса — опаснее всех, потому что её верность не нуждается в награде. Ей достаточно самого служения. Когда-то Снейп смотрел на них иначе. В первые месяцы после посвящения он чувствовал себя частью силы, которая изменит мир. Тёмный Лорд говорил о порядке, о чистоте, о величии — и Снейп, злой, униженный, презирающий собственного отца-маггла, верил каждому слову. Теперь, глядя на лица сидящих за столом, он видел не соратников, а свору. Каждый из них готов был вцепиться в горло другому, если бы Господин позволил. Каждый боялся — даже Беллатриса, чей страх был запрятан глубоко под слоем обожания. И он сам? Он сам сидел здесь и слушал, как Господин говорит о победах, о планах, — и понимал, что больше не верит. Не потому что Дамблдор переубедил его — Дамблдор не переубеждает, он просто показывает. Не потому что Гермиона Грейнджер назвала его «Принцем-полукровкой» и заставила усомниться в том, что его тайны — действительно тайны. А потому что он увидел себя в её разуме — старого, умирающего, — и понял: тот человек на другой стороне. Не здесь. Не с ними. — Северус, — голос Волан-де-Морта вернул его к реальности. — Вы слышали, о чём я спросил? Снейп не позволил себе замешкаться. Он перевёл взгляд на Господина и ответил ровно, без спешки: — Вы спрашивали о настроениях в Хогвартсе, мой Лорд. Я как раз обдумывал ответ. — И? — Волан-де-Морт чуть приподнял брови. — Не томите нас. — Дамблдор держится. Но его влияние не безгранично. Учителя напуганы. Студенты — тем более. Многие родители забирают детей из школы. Ещё несколько атак, и Дамблдор потеряет поддержку Попечительского совета. Это была полуправда, и Снейп знал, что Волан-де-Морт достаточно умён, чтобы её распознать. Но тот кивнул, принимая ответ, и перевёл взгляд на Люциуса. Снейп понял, что на этот раз пронесло. Собрание продолжалось. Обсуждали атаки на маггловские деревни, перемещения мракоборцев, слухи о шпионах. Волан-де-Морт говорил мало, но каждое его слово ложилось на стол, как камень, и никто не смел сдвинуться с места, пока он не заканчивал. Когда речь зашла о Министерстве, Снейп внутренне напрягся. Волан-де-Морт с холодной усмешкой заметил, что проникновение в Отдел Тайн — лишь вопрос времени. По его словам, там хранились такие секреты, которые помогут окончательно сломить сопротивление, и он уже предвкушал хаос, который это посеет среди авроров. Снейп сделал мысленную пометку: при первой же возможности нужно будет предупредить Дамблдора. Когда собрание закончилось, Снейп поднялся одним из первых. Он уже дошёл до двери, когда голос Волан-де-Морта догнал его: — Северус, задержитесь. Снейп остановился. Люциус, проходя мимо, бросил на него взгляд — смесь зависти и облегчения: зависти оттого, что Господин выделил Снейпа, облегчения — что не его. Беллатриса прошла последней и обернулась на пороге, но Волан-де-Морт едва заметно качнул головой, и она исчезла. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Волан-де-Морт не сразу заговорил. Он поднялся из-за стола и подошёл к камину, где догорали угли, и некоторое время смотрел в них, словно забыв о госте. Снейп ждал. Он знал: Господин никогда не делает ничего без причины. Если он задержал его после собрания, значит, предстоит проверка — возможно, более опасная, чем все предыдущие. — Вы всегда были одним из самых способных моих слуг, Северус, — произнёс Волан-де-Морт, не оборачиваясь. — Ваш ум, ваша преданность, ваше... чутьё. Я ценю это. — Благодарю, мой Лорд. — Но в последнее время, — продолжал тот, и его голос стал чуть тише, — мне кажется, что ваши мысли заняты чем-то помимо моих поручений. — Он обернулся. Красные глаза блеснули в полумраке. — Я не ошибаюсь? Снейп замер. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от понимания, что Волан-де-Морт не просто так задаёт этот вопрос. Он проверяет. Он всегда проверяет. — Вы не ошибаетесь, мой Лорд, — сказал Снейп ровно. — В последнее время я много думаю о Дамблдоре. О том, как он действует, как мыслит. Мне кажется, я начинаю понимать его слабости. — Вот как. — Волан-де-Морт чуть склонил голову. — И в чём же они? — В его вере в людей. Он слишком полагается на тех, кто его окружает. Орден Феникса держится не на нём одном, а на соратниках. Если удастся подорвать их доверие друг к другу — Орден рассыплется. Волан-де-Морт помолчал, переваривая услышанное. Снейп знал: он не должен был говорить ничего слишком конкретного — это вызвало бы подозрения. Но и пустая лесть не годилась. Лучшая тактика — предложить Господину идею, которая ему понравится. — Занятная мысль, — произнёс Волан-де-Морт наконец. — И вы уже продумали, как её осуществить? — Пока нет, мой Лорд. Но я работаю над этим. — Хорошо. — Волан-де-Морт подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, и Снейп чувствовал на себе его взгляд — не легилименция, пока нет, но что-то близкое. — Я доверяю вам, Северус. Вы это знаете. Но доверие нужно оправдывать. — Я оправдываю его каждый день, мой Лорд. — Надеюсь. — Волан-де-Морт отступил. — Можете идти. И передайте Люциусу, что я жду его через час. Снейп закрыл за собой дверь и на мгновение задержался в коридоре, переводя дыхание. Разговор с Волан-де-Мортом всегда отнимал больше сил, чем любое заклинание, — не потому что Господин угрожал, а потому что каждая секунда такого разговора была хождением по лезвию. Одно неверное слово, одна лишняя пауза, один неконтролируемый проблеск мысли — и лезвие обернулось бы против него. Коридор был пуст. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Снейп поправил мантию и двинулся к выходу, но не успел сделать и нескольких шагов. — Северус. Он остановился. Голос Беллатрисы звучал негромко, но в нём уже звенела та особая нота, которую Снейп научился распознавать: смесь подозрения и предвкушения. Она стояла в алькове у лестницы, куда не доставал свет, и, судя по позе, ждала его уже несколько минут. — Беллатриса, — произнёс он ровно, не оборачиваясь. Она вышла из тени и встала у него на пути. Чёрное платье, тяжёлые волосы, безумные глаза — всё в ней было резким, напряжённым, как сжатая пружина. Она всегда так выглядела после собраний, когда Господин уделял внимание кому-то другому. — Господин задержал тебя, — сказала она, и это был не вопрос. — Ты наблюдательна. — О чём он говорил с тобой? Снейп позволил себе едва заметную усмешку — холодную, без веселья. — Тебе ли не знать, Беллатриса, что Господин не любит, когда его слуги пересказывают личные беседы. Если он захочет, чтобы ты знала, он скажет тебе сам. — Он мне доверяет, — резко бросила она. — Я — его самый верный слуга. — Я не оспариваю твоей верности. — Но ты что-то скрываешь. — Она шагнула ближе, и теперь он чувствовал запах её духов — тяжёлый, приторный. — Ты всегда был скрытным, Северус. Всегда держался особняком. Даже когда мы вместе принимали метку, ты смотрел на нас так, будто ты уже на шаг впереди. — Возможно, так и было. Глаза Беллатрисы сузились. Она не любила, когда её задевали, но ещё больше не любила, когда не могла понять, задели её или нет. Снейп знал это и использовал. — Господин ценит тебя, — сказала она наконец, и в её голосе прорезалась не то угроза, не то ревность. — Но я смотрю за тобой, Северус. И если ты хоть на шаг отступишь от его воли, я узнаю. — Не сомневаюсь, — ответил он и обошёл её, не ускоряя шага. Она осталась стоять в коридоре, и он чувствовал её взгляд спиной, пока не вышел в холл. Там, у дверей, стоял Люциус Малфой. Он не подслушивал — просто оказался рядом, но Снейп знал, что случайностей в этом доме не бывает. — Северус, — произнёс Люциус, чуть склонив голову. — Надеюсь, Беллатриса не слишком докучала тебе. — Не больше обычного. — Она ревнует. — Малфой позволил себе лёгкую улыбку, но глаза оставались холодными. — Господин выделяет тебя среди прочих, а она не выносит, когда внимание уходит к кому-то ещё. — Мне не нужно его внимание, — сказал Снейп. — Мне нужно, чтобы он доверял моей работе. — И он доверяет. Пока. — Люциус помолчал, и это «пока» повисло в воздухе, как дым. — Кстати, о работе. Ты слышал, что мракоборцы разгромили убежище в Бирмингеме? Господин в ярости. Он считает, что у них есть источник внутри. — Всегда есть источник, — ответил Снейп. — Вопрос в том, насколько близко он подобрался. — Именно. — Малфой посмотрел на него долгим взглядом. — Будь осторожен, Северус. Сейчас не время для ошибок. Снейп кивнул и вышел. Холодный февральский воздух обжёг лицо, и он с наслаждением вдохнул его — первый честный вдох за весь вечер. Он аппарировал на окраину маггловского Лондона и дальше пошёл пешком. Разговор с Беллатрисой не тревожил его — она всегда была подозрительной, и её ревность была предсказуема. Слова Люциуса тревожили больше. «У них есть источник внутри». Если Волан-де-Морт начнёт искать шпиона всерьёз, круг подозреваемых будет сужаться. Рано или поздно он дойдёт до тех, кто бывает рядом с ним чаще других. И тогда Снейпу придётся быть ещё осторожнее — если это вообще возможно. Он шёл по пустым улицам, и холод помогал думать. Беллатриса опасна не потому что умна — она не умна. Она опасна потому что фанатична, а фанатизм чует сомнения, как собака чует страх. Люциус опасен по-другому: он умён, хладнокровен и умеет ждать. Если он когда-нибудь заподозрит Снейпа, то не станет нападать сразу — он будет собирать доказательства, пока не убедится наверняка. И тогда удар будет смертельным. Снейп свернул в переулок Паучьего тупика. Впереди показался его дом — тёмный, нежилой с виду. Он отпер дверь и вошёл, не зажигая света. В доме пахло пылью и сушёными травами из подвала. Он не стал подниматься в спальню. Вместо этого спустился в лабораторию. Это было единственное место, где он чувствовал что-то похожее на покой. Котлы, склянки, сушёные ингредиенты, разложенные по полкам в строгом порядке, — здесь всё подчинялось его воле. Он зажёг горелку и поставил на огонь котёл с водой. Сегодня Господин заказал Веритасерум — очередную партию. Снейп уже не спрашивал, для кого. Он просто делал свою работу — ту часть работы, которая не требовала лжи. Пока вода закипала, он сел на табурет и закрыл глаза. Перед ним снова всплыло лицо Гермионы — не так, как всплывают грёзы, а так, как возвращается недодуманная мысль. Он всё ещё не знал, что с ней делать. Она знала его будущее. Знала, что он умрёт. И всё равно приходила. Всё равно училась. Всё равно смотрела на него — не как на Пожирателя, не как на шпиона, а как на человека, которому ещё есть что терять. Он не привык, чтобы на него так смотрели. И не знал, заслуживает ли этого. Вода закипела. Снейп открыл глаза, взял с полки сушёные коренья и принялся за работу. Лаборатория в подвале была единственным местом в доме, которое Снейп содержал в порядке. Не из любви к чистоте — из необходимости. Зельеварение не прощает грязи: одна лишняя пылинка, одна соринка, попавшая в котёл, — и вместо Веритасерума можно получить бесполезную жижу или взрыв. Он усвоил это ещё на первом курсе, когда взорвал котёл в классе Слизнорта и заработал насмешки Мародёров на неделю вперёд. С тех пор он не повторял ошибок. Он отмерил сушёные коренья аконита и бросил в кипящую воду. Котёл тихо забулькал. Снейп помешал зелье против часовой стрелки — ровно семь раз, как требовал рецепт, — и потянулся за следующей склянкой. Руки двигались сами, без участия сознания. Он мог варить Веритасерум с закрытыми глазами, и это освобождало голову для других мыслей. Он думал о том, как устроены Пожиратели. Не так, как они сами себе представляют, — не как тайный орден, не как армия, не как новая аристократия. А так, как оно было на самом деле: свора, скреплённая страхом. Волан-де-Морт держал их не верностью и не деньгами — он держал их знанием. Он знал о каждом то, что тот хотел бы скрыть. И каждый знал, что он знает. Этого было достаточно. Никакой магии, никаких заклятий — только страх, что твоя тайна станет известна остальным. Мальсибер, например, боялся, что кто-то узнает о его провале в Йоркшире, когда он упустил аврора и позволил тому уйти с важными бумагами. Эйвери боялся, что его трусость станет заметна Господину. Беллатриса — единственная, кто, кажется, ничего не боялась, — на самом деле боялась больше всех. Она боялась потерять расположение Господина, потому что без него она становилась никем — просто безумной женщиной из древнего рода. Люциус боялся разорения и позора. Каждый из них был привязан к Тёмному Лорду тонкой нитью страха, и каждый знал, что нить может оборваться в любой момент. Снейп помешал зелье и вспомнил, как сам вступил в Пожиратели. Это случилось летом семьдесят восьмого, почти сразу после выпуска. Он не колебался. Он ждал этого с пятого курса, когда старшие слизеринцы впервые заговорили о Тёмном Лорде как о спасителе магического мира. Тогда Снейп был зол на весь свет: на Мародёров, которые превратили его школьные годы в пытку, на отца-маггла, который орал на мать и разбрасывал вещи, на мать, которая не защищала ни себя, ни его. Он хотел быть сильным. Хотел, чтобы его боялись, а не унижали. Хотел принадлежать к тем, кто решает, а не к тем, о кого вытирают ноги. Тёмный Лорд обещал именно это: силу, порядок, место среди избранных. Снейп верил не в чистоту крови — он сам был полукровкой. Он верил в силу магии. В то, что настоящий волшебник не должен прятаться от магглов, как это делала его мать, а должен повелевать. В этом смысле он был идеальным кандидатом: талантливый, амбициозный, без иллюзий насчёт морали. Теперь, девять месяцев спустя, он смотрел на свою службу иначе. Он видел, что сила, которую обещал Тёмный Лорд, — это не сила, а разрешение на жестокость. Что порядок, который он строит, — это порядок могилы. Что место среди избранных — это место в клетке, где каждый следит за каждым и ждёт удара в спину. Он не пришёл к этим мыслям в одночасье. Они вызревали медленно, с каждой атакой на магглов, с каждым убийством, с каждым собранием, где его «соратники» обсуждали пытки как рутину. Но последней каплей стала не атака и не собрание. Последней каплей стало лицо Гермионы Грейнджер, когда она поняла, что он вошёл в её разум и увидел её тайну. Она не закричала, не бросилась бежать, не попыталась ударить. Она просто стояла и ждала. И когда он сказал, что не выдаст её, она поверила. Ему. Пожирателю. Он не понимал, почему это его задело. Может быть, потому что никто никогда не верил ему просто так. Даже Дамблдор верил с оговорками и условиями. Даже Лили. Лили. Он остановился, не донеся склянку до полки, и перед глазами на мгновение встало совсем другое. Не подвал, не котёл, не февральская ночь за окном, а летний день семьдесят шестого года, пятый курс, коридор у входа в гриффиндорскую башню. Он стоит, прижавшись спиной к стене, а она смотрит на него — зелёные глаза, рыжие волосы, лицо, которое он знал с девяти лет. И она говорит: «Ты называешь так всех магглорождённых, так чем же я лучше?» А он молчит. Потому что ответить нечего. Потому что минуту назад он назвал её грязнокровкой — не в первый раз ляпнул, не случайно, не в шутку. Назвал прилюдно, унизив и её, и себя, и всё, что между ними было. Она не поверила ему тогда. Правильно сделала. Он сам разрушил всё, во что можно было верить. А Гермиона Грейнджер — она увидела его смерть. Увидела, кем он станет. И всё равно пришла. Не потому что он заслужил. А потому что она знала то, чего не знала Лили: что он, может быть, ещё способен сделать что-то иное. Он не знал, правда ли это. Но она верила. И это было что-то, чего он не ожидал получить ни от кого — тем более от незнакомки из будущего, которой он с первой встречи не сказал ни одного доброго слова. Снейп убрал склянку на полку и запер ящик заклинанием. Затем поднялся наверх, в комнату, и сел на кровать. В доме было тихо. За окном ветер раскачивал голые ветки. Он вытянул ноги и закрыл глаза. На следующий день, ближе к вечеру, Снейп аппарировал в маггловский переулок за Чаринг-Кросс. Эту встречу он назначил сам. После того, что он увидел в разуме Гермионы на третьем уроке, ему нужно было время подумать — без неё, без её взгляда, без необходимости следить за каждым своим словом. Он послал Дамблдору короткую записку: «Встреча. Завтра. Без Грейнджер». И когда тот ответил согласием, Снейп понял, что ждал этого отказа от привычного порядка с куда большим облегчением, чем готов был признать. Дамблдор назначил встречу в месте, которое Снейп никогда бы не выбрал сам: маленькое кафе на втором этаже книжного магазина, с видом на обшарпанные крыши и вечно мокрую мостовую. Здесь пахло кофе и старой бумагой, и посетители говорили вполголоса, уткнувшись в газеты. Никто не обращал внимания на двоих мужчин за угловым столиком — высокого старика в потёртом пальто и молодого человека в тёмном плаще, который явно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь. Дамблдор, казалось, наслаждался обстановкой. Он заказал две чашки чая и теперь с интересом разглядывал меню, написанное мелом на доске над стойкой. — Вы знаете, Северус, — произнёс он, откладывая меню, — магглы придумали удивительную вещь: латте с тыквенным сиропом. Я не вполне понимаю, зачем добавлять тыкву в кофе, но сама идея заслуживает уважения. — Вы звали меня не для обсуждения маггловских напитков, — ответил Снейп, не притронувшись к чашке. — Верно. — Дамблдор вздохнул и полез в карман пальто. — Но сначала я должен расплатиться за чай. Вы не одолжите мне одну из этих... маггловских бумажек? Боюсь, я снова забыл, как они называются. — Фунты, — сказал Снейп сквозь зубы. — Они называются фунты. — Да-да. У вас есть? Снейп вынул из кармана смятую банкноту и положил на стол. Дамблдор взял её с таким видом, будто это был редкий артефакт, и подозвал официантку. Расплатившись, он проводил её взглядом и повернулся к Снейпу. — Теперь к делу. Вы просили о встрече без мисс Грейнджер. Я полагаю, для этого были причины. — Были, — сказал Снейп. — Мне нужно было время подумать. — И вы подумали? Снейп не ответил. Вместо этого он пересказал всё, что слышал на собрании: о проникновении в Отдел Тайн, о вербовке людей внутри Министерства, о разгромленном убежище в Бирмингеме и о том, что Волан-де-Морт ищет шпиона. Дамблдор слушал, не перебивая, и только когда он закончил, поднёс чашку к губам и задумчиво отпил. — Отдел Тайн, — произнёс он наконец. — Том всегда был... любопытен. Иногда мне кажется, что это его единственная человеческая черта. Полагаю, это вопрос времени, когда он наткнётся на что-то действительно опасное. — Если наткнётся. — Непременно наткнётся. — Дамблдор поставил чашку. — И я благодарен вам за предупреждение. — Я передал информацию, — сказал Снейп. — Теперь вы знаете то же, что и я. Следующая встреча — снова через Грейнджер. Я взял паузу, но не отменяю наши договорённости. Дамблдор посмотрел на него поверх очков с выражением, которое Снейп не смог расшифровать. — Я и не думал, что вы их отмените. Но я рад, что вы взяли паузу, Северус. Иногда, чтобы двигаться вперёд, нужно остановиться. — Он помолчал. — Как мисс Грейнджер? — Она учится, — ответил Снейп ровно. — Этого достаточно. — Я слышал, вы стали мягче. — От кого? Дамблдор чуть улыбнулся, и Снейп понял, что его подловили. — От вас, Северус. Вы только что сказали «она учится» вместо того, чтобы перечислить её ошибки. Для вас это почти комплимент. Снейп сжал зубы и ничего не ответил. Дамблдор, кажется, остался доволен и этой реакцией. Он поднялся, поправил пальто и достал из кармана горсть монет — галеонов, сиклей и кнатов вперемешку с маггловскими пенсами. — Пожалуй, оставлю чаевые, — сказал он, высыпая всё это на блюдце. — Надеюсь, официантка коллекционирует диковинки. Снейп проводил взглядом горсть волшебного серебра, смешанного с маггловской медью, и подумал, что Дамблдор, кажется, единственный человек в мире, который может выглядеть рассеянным чудаком и самым опасным стратегом одновременно. И то и другое было правдой. Он встал и вышел, не попрощавшись. Снейп поднял воротник плаща и пошёл к точке аппарации. Дом встретил его тишиной, и это было именно то, чего ему сейчас хотелось. Снейп запер дверь, не зажигая света, прошёл в комнату и сел на край кровати. Глаза постепенно привыкали к темноте, и из мрака проступали очертания стола, шкафа, стопки книг на полу. Он достал из ящика старый учебник — тот самый, с пометками на полях. Кожаный переплёт, потёртый на углах, страницы в пятнах от зелий. «Принц-полукровка». Имя, которое он придумал в шестнадцать лет, сидя в пустом классе после очередной стычки с Мародёрами. Тогда оно было щитом. Напоминанием, что он не просто сын маггла-пьяницы, а наследник магии, которая сильнее крови. Теперь это имя знала чужая девчонка из будущего, и оно не оттолкнуло её. Но дело было не в ней. Дело было в том, что он сам перестал понимать, зачем оно ему. Он закрыл учебник и убрал обратно. Думать о прошлом — бесполезно. Но последние недели оно возвращалось само, и он не мог его остановить. Вот он стоит перед Волан-де-Мортом в первый раз — восемнадцать лет, сразу после выпуска. Белая рука на подлокотнике кресла, красные глаза, голос, проникающий под кожу. Тёмный Лорд говорит о порядке, о чистоте, о мире, в котором магия не прячется от магглов, а правит ими. Снейп слушает — и верит. Не потому что ему нужна чистота крови. А потому что он хочет быть среди тех, кто решает. Кто не прячется по углам, как мать, кто не умирает в нищете и забвении, как отец. Кто держит палочку и знает, что с ней делать. Четыре месяца спустя он стоит над телом маггла — мужчины лет сорока, с седеющими висками и старым шрамом на подбородке. Пожиратели только что закончили рейд, и Мальсибер, хохоча, пинает тело носком ботинка. Снейп смотрит и не чувствует ничего — ни жалости, ни отвращения, ни удовлетворения. Только пустоту. Он убил этого человека? Нет. Он просто стоял рядом и смотрел. Этого достаточно, чтобы быть соучастником. Проходит ещё несколько недель. Он стоит в подвале и варит зелье. Не Веритасерум — что-то другое, что заказал Господин. Для допроса, как ему сказали. Он не спрашивает для кого — это не его дело. Его дело — котёл, ингредиенты, температура. Он делает свою работу и убеждает себя, что это просто работа. Что он — инструмент, а не убийца. Что есть разница. Разницы нет. Он понимает это не сразу. Понимание приходит медленно, как яд, просачивающийся сквозь стенки котла. Он видит лица Пожирателей на собраниях: Мальсибер, который получает удовольствие от чужой боли, Беллатриса, которая готова убивать по одному слову, Эйвери, который потеет от страха, но продолжает служить. И он сам — сидит среди них и делает вид, что он другой. Что он умнее, талантливее, что его мотивы чище. Но рука его точно так же поднимает палочку. И метка на предплечье точно так же горит. Он не стал другим. Он просто умел врать себе лучше, чем остальные. Теперь, спустя девять месяцев, он сидит в тёмной комнате и понимает: то, что он видел в разуме Гермионы, не было откровением. Оно было подтверждением. Он умрёт. В том будущем он умрёт, защищая Поттера. И это не укладывается в голове: он, Снейп, защищает Поттера. Не Лили — Поттера. Значит, что-то изменилось. Или изменится. Он не знает, что именно. Но теперь у него есть причина не просто ждать смерти. У него есть причина делать то, что он делает, — не из страха, не из амбиций, не из желания доказать свою полезность. А потому что впервые за долгое время он увидел себя — не такого, каким он себя представлял, а такого, каким он станет. И этот человек был на другой стороне.