Другая история

В начале марта, когда миновало уже четыре месяца с той ночи в переулке, Гермиона поймала себя на том, что больше не считает дни. Раньше она вела им счёт — сначала в уме, потом, когда сбилась, в маленьком блокноте, который прятала под подушкой. Где-то на десятой неделе блокнот кончился, а новый она не завела. Не потому что забыла. Просто необходимость отпала. Она больше не ждала возвращения. Это было странно — смотреть на свою комнату и понимать, что вещи в ней больше не чужие. Выцветшие обои в цветочек, которые в первый день показались ей унылыми, теперь были просто обоями. Третья половица от двери скрипела, и она давно перестала наступать на неё по утрам, когда спускалась вниз. Чайник закипал за девяносто секунд — она проверила однажды, просто потому что было скучно. Дом был старый, с холодными углами и вечно заедающим окном, но она вросла в него. Не как дерево — как зуб, который наконец перестал шататься. С утра она помогала Лили с зельями. После обеда, если не было срочных заказов, могла выйти в город — в маггловский Лондон за нитками и мылом, в Хогсмид за ингредиентами. В лавке Скрайвеншафта её уже знали в лицо, и продавец больше не спрашивал, откуда она и чем занимается. Она расплачивалась галеонами, которые Дамблдор выписывал ей как довольствие, и чувствовала себя почти нормально. Почти — потому что иногда взгляд падал на афишу с незнакомым названием группы, на припаркованный «Форд-Кортина», на женщину с причёской, которую в её времени назвали бы «винтажной», и тогда внутри что-то сдвигалось. Этот мир был настоящим для всех. Для неё — нет. Только в штабе это чувство отпускало. Здесь она была частью механизма. Здесь у неё была роль. Лили перестала проверять каждую склянку, которую Гермиона подписывала. Теперь она просто кивала и ставила на полку. За последние недели она стала рассеянной — застывала над пучком сушёной крапивы и смотрела в стену. Свадьба приближалась, и Гермиона это понимала без слов: Лили не жаловалась и не хвасталась, но иногда роняла короткие фразы вроде «Джеймс опять спорил с Сириусом о рассадке» или «Если я увижу ещё одну кружевную салфетку, я за себя не ручаюсь». Гермиона слушала и думала, что в её времени Лили Поттер была легендой — именем, историей, фотографией в альбоме Хагрида. А здесь она просто женщина, которая выходит замуж и волнуется из-за салфеток. Остальные тоже перестали быть картинками из учебника. Сириус ещё в янвабре пытался подкалывать её, но теперь, кажется, привык. Неделю назад он сказал: «Грейнджер, если ты окажешься шпионкой, я съем свою палочку», и она ответила, что он рискует несварением. Он расхохотался — коротким, лающим смехом, — и с тех пор она знала, что прошла у него проверку. Люпин принимал её без вопросов — не потому что не замечал странностей, а потому что не считал нужным их ворошить. Петтигрю она по-прежнему обходила стороной, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Он был частью этого мира, и с этим ничего нельзя было поделать. Пока. А ещё был Снейп. Встречи раз в неделю, уроки окклюменции, которые он приостановил после третьего раза. Эти недели без уроков дали ей передышку — не от него, а от того, что она увидела в его глазах, когда он вышел из её разума. Он не отвернулся. Он узнал правду — не всю, но достаточно, — и не использовал это против неё. Она до сих пор не знала, что с этим делать, и не пыталась решить. Просто носила в себе, как камень в кармане. О будущем она думала редко, но эти мысли не уходили совсем. Они приходили поздно вечером, когда работа заканчивалась и в доме наступала тишина. Гарри. Рон. Её семья. Рон. С Роном все было сложно. Она всё ещё помнила его смех, его манеру чесать затылок, когда он нервничал, его голос в палатке: «Мы справимся. Мы всегда справляемся». Это было её прошлое, её почти-будущее. Но теперь, в марте 1979-го, Рон ещё не родился — он появится на свет только через год. И та Гермиона, которая будет сидеть с ним за одной партой, сама родится только в сентябре. Она, сегодняшняя, уже не имела к этому отношения. Это не значило, что она перестала любить его. Она не умела выключать чувства, как лампочку. Но любовь, которую не к чему приложить, со временем становится воспоминанием о любви. А воспоминание — это уже не то же самое. Гарри ещё не родился. Она знала, что это случится в июле, и иногда пыталась представить его — не младенца, а того Гарри, которого она знала, — и не могла. Образ размывался. Она помнила его лицо, но всё реже обращалась к нему мысленно. Не потому что забыла, а потому что он был там, а она — здесь. Связь истончалась, и это причиняло боль, но не такую, как раньше. Скорее тихую, фоновую, как старая травма, которая ноет к дождю. С родителями было иначе. Они были живы. Здесь, в этом времени, они уже знали друг друга, уже поженились или готовились к свадьбе, и миссис Грейнджер, скорее всего, уже носила под сердцем ребёнка — ту самую девочку, которая родится в сентябре и которую назовут Гермионой. От этой мысли у неё перехватывало дыхание, если она позволяла себе задержаться на ней дольше нескольких секунд. Где-то в Лондоне, в благополучном пригороде, её мать ещё не знала, что носит дочь, которая станет ведьмой. А она, Гермиона, могла бы найти их, посмотреть со стороны — и не делала этого. Потому что если бы она увидела их лица, если бы встретилась с ними глазами, всё стало бы в сто раз тяжелее. В начале второй недели марта Дамблдор собрал в гостиной небольшое совещание. Не вызывал по одному — просто попросил остаться после ужина тех, кого касалось дело. Гермиона, Люпин, Сириус, Джеймс и Лили сидели вокруг стола, пока Дамблдор расстилал карту поместья Малфоев. — Северус передал информацию о дневнике, — начал он. — Дневник находится в личном сейфе Люциуса. Снейп знает расположение комнат и время смены патрулей. Он будет в гостиной с хозяевами, когда вы проникнете в дом. Операция — послезавтра ночью. — Снейп, — произнёс Сириус с той интонацией, с какой говорят о человеке, которому не доверяют в любую погоду. — Мы идём в Малфой-мэнор, и наш союзник там — Снейп? — Да, — ответила Гермиона, не дожидаясь, пока Дамблдор откроет рот. — И он единственный, кто может это сделать. — Откуда ты знаешь, что он не заведёт нас в западню? — Потому что он уже мог это сделать десятки раз. И не сделал. Сириус сверлил её взглядом. Люпин придвинул к себе карту. — Давайте вернёмся к плану. Времени мало. Дамблдор продолжил. Группа — Гермиона, Люпин и Сириус. Снейп оставит незапертым боковой вход для прислуги. Гермиона знает заклинание для сейфа. Люпин отвечает за тишину, Сириус — за прикрытие. Джеймс остаётся в штабе. — Почему не я? — спросил Джеймс. — Потому что мы не можем рисковать тобой и Лили одновременно, — ответил Дамблдор. — Если операция провалится, мы потеряем обоих. Это вопрос стратегии. Лили промолчала, но её рука, лежавшая на столе, чуть сжалась. Гермиона заметила это и ничего не сказала. Когда всё было оговорено, Сириус поднялся и направился к выходу. У двери задержался и посмотрел на Гермиону. — Ты доверяешь ему, — сказал он. — Да. — Почему? — Потому что я знаю то, чего ты не знаешь. Он хмыкнул и вышел. Люпин, сворачивавший карту, покосился на Гермиону с лёгкой улыбкой. — Ты ему нравишься. Он просто не умеет это показывать. Гермиона не ответила. Она думала о том, что завтра им предстоит последняя встреча со Снейпом перед операцией. Готовились трое суток. Люпин нарисовал карту поместья по обрывкам сведений, которые передал Снейп: коридоры первого этажа, расположение кабинета Люциуса, боковой вход для прислуги, спрятанный за старым тисом в дальнем конце сада. Дамблдор раздобыл мантии-невидимки — не артефактные, как у Поттеров, а самые обычные, зачарованные на размытие силуэта и приглушение шагов. На большее магии не хватило, но для тёмного сада этого было достаточно. Снейп передал информацию о защитном контуре Малфоев — старые заклинания, наложенные ещё дедом Люциуса и подновлённые после смерти Абрахаса. Они оплетали поместье невидимой сетью, и малейшее нарушение поднимало тревогу. Но Снейп знал слабое место: контур не покрывал старый колодец в западной части сада. Оттуда и нужно было заходить. Гермиона заучивала заклинание, открывавшее сейф, пока не научилась произносить его без запинки, на одном дыхании. Длинная формула, составленная Снейпом, — он записал её фонетически, и она несколько раз повторила её при Дамблдоре, чтобы убедиться, что всё верно. В ночь операции луна стояла узким серпом, и света от неё было почти никакого. Они аппарировали в точку, которую указал Снейп, — на опушку леса в полумиле от поместья, — и дальше шли пешком через мокрый луг. Трава хлюпала под ногами, и ботинки Гермионы почти сразу промокли, но она не обращала на это внимания. Поместье возникло из темноты внезапно: высокие окна, островерхая крыша, каменные стены, увитые голым плющом. Два окна на первом этаже горели жёлтым — гостиная, где Люциус принимал гостей. Остальные были темны. Они обошли сад с запада, держась в тени старого тиса. Колодец оказался именно там, где обещал Снейп: полуразрушенный, заросший мхом, с провалившейся крышкой. Контур здесь действительно не чувствовался — Гермиона проверила палочкой и не ощутила знакомого покалывания. Боковая дверь для прислуги находилась в двадцати шагах от колодца — узкая, обитая потрескавшейся кожей, с проржавевшей ручкой. Сириус подошёл к ней и осторожно надавил. Дверь подалась без звука. — Он сдержал слово, — прошептал Люпин. — Это пока, — отозвался Сириус. Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — не то духи, не то сушёные лепестки роз в вазах. Коридор для слуг был узок, с голыми стенами, и вёл вглубь дома. Они миновали кладовую, запертую на щеколду, и вышли в главный коридор. Здесь стены были обиты тёмно-зелёным шёлком, и на них висели портреты предков Малфоев — все как один бледные и надменные. Никто из них не проснулся. Люпин шёл впереди, держа палочку наготове. Сириус — за ним, прикрывая тыл. Гермиона старалась не дышать громко. На углу коридора им встретился домовой эльф. Он возник из боковой двери с подносом в руках и замер, увидев чужаков. Его глаза расширились, рот приоткрылся, но Люпин среагировал раньше — тихое «Ступефай», и эльф осел на пол, не издав ни звука. Сириус подхватил поднос до того, как тот грохнулся об пол, и аккуратно поставил его у стены. — Дальше, — шепнул Люпин. Кабинет Люциуса находился в конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде змеи. Гермиона подошла к ней и коснулась палочкой замка. Дверь открылась беззвучно. Внутри пахло кожей, чернилами и холодным камином. Письменный стол, шкаф с книгами в одинаковых переплётах, кресло с высокой спинкой. И в углу — сейф, небольшой, вмонтированный в стену за портретом какого-то давно почившего Малфоя. Снейп предупредил: портрет висит на петлях и сдвигается вправо. Гермиона подошла к сейфу. Ладони вспотели под перчатками, но она не стала их снимать. Она встала перед металлической дверцей и произнесла заклинание — длинная формула, которую заучивала последние три дня. Каждое слово давалось с усилием, но она не запнулась. Сейф щёлкнул и открылся. Внутри лежал дневник. Маленький, в чёрном переплёте, с выцветшей датой на обложке — 1943 год. Гермиона взяла его, и пальцы ощутили странный холод, словно от металла, который никогда не согревается. Она сунула дневник в кисет и закрыла сейф. — Уходим, — сказала она. Обратный путь занял меньше времени. Они прошли тем же коридором, миновали оглушённого эльфа, выскользнули через боковую дверь и скрылись в тени тиса. Только там Гермиона позволила себе выдохнуть. Никто не поднял тревоги. Никто не заметил. Окна гостиной всё так же горели жёлтым — там, внутри, Люциус Малфой потчевал гостей и не знал, что его дом только что обокрали. А где-то среди гостей сидел Снейп и тоже ждал. Ждал, что тревога не поднимется. Ждал, что она вернётся. — Всё, — сказал Люпин. — Уходим. Они аппарировали втроём, оставив поместье позади. В кисете у Гермионы лежал дневник — второй крестраж. И он был холоднее, чем она ожидала.

***

Гостиная Малфой-мэнора тонула в мягком полумраке, какой бывает только в домах, где светские беседы важнее света. Две дюжины свечей горели в тяжёлом серебряном канделябре, и тени от них плясали на стенах, обитых тёмно-зелёным шёлком. Люциус Малфой сидел во главе стола, откинувшись на спинку кресла, и вертел в пальцах бокал с красным вином. Нарцисса расположилась напротив, прямая и молчаливая, и время от времени касалась губами края своего бокала, не делая, кажется, ни единого глотка. Снейп занял место сбоку, откуда ему были видны и хозяева, и дверь в коридор, и окно, выходящее на западную часть сада, — то самое окно, из которого он должен был подать сигнал, если что-то пойдёт не так. — Я всегда говорил, что Министерство прогнило до основания, — произнёс Люциус, продолжая прерванный монолог. — Но даже я не ожидал, что они начнут разваливаться так быстро. Этот болван Кричерс потерял целый отдел, и никто даже не заметил. — Боюсь, Министерство всегда было склонно к бюрократическому самоубийству, — заметил Снейп, не отрывая взгляда от бокала. — Удивительно не то, что они теряют отделы, а то, что до сих пор не потеряли себя целиком. Люциус усмехнулся и пригубил вино. Нарцисса промолчала, но её пальцы сжались на ножке бокала чуть крепче. Снейп заметил это краем глаза и отметил: она нервничает. Не из-за гостя — из-за чего-то другого. Возможно, из-за того, что Люциус пригласил его без предупреждения, и она не успела подготовиться. Возможно — из-за общего напряжения, висевшего в воздухе последние недели. Время тянулось медленно, как вино в бокале. Снейп поддерживал беседу ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений, и каждые несколько секунд бросал взгляд на стрелки каминных часов. Прошло шесть минут с того момента, как группа должна была войти через боковую дверь. Десять — значит, они в кабинете. Тринадцать — открывают сейф. Если что-то случится, тревога поднимется мгновенно: крик домового эльфа, лязг доспехов в коридоре, активация защитного заклинания. Но тишина стояла ровная, глубокая, и только ветер за окном шуршал голыми ветками. — Вы сегодня задумчивы, Северус, — заметил Люциус. — Обдумываю ваш вопрос о Министерстве. Вы правы: потеря отдела — это не случайность. Это симптом. Люциус кивнул, польщённый. Снейп позволил себе ещё один взгляд на часы. Двадцать минут. Они должны были уже уйти. Если бы что-то пошло не так, он знал бы. Знал бы — и уже действовал. Но ничего не случилось. Он допил вино, поставил бокал на стол и поднялся. — Благодарю за вечер, Люциус. Нарцисса. — Он чуть склонил голову. — Мне пора. — Так скоро? — удивился Люциус. — Дела Господина не ждут. Люциус кивнул, и проводил Снейпа к парадной двери, где тот миновал тис и аппарировал. Только в Паучьем тупике, заперев за собой дверь и не зажигая света, Снейп позволил себе прислониться к стене и закрыть глаза. Они справились. Дневник у них. А он всё ещё жив. Через два дня, утром, Снейп получил записку — узкий свиток, запечатанный личной печатью Малфоев. Почерк Люциуса был тороплив, буквы наползали друг на друга: «Северус, мне необходимо видеть вас. Сегодня. Как можно скорее. Дело чрезвычайной важности». Никаких «дорогой друг», никаких «надеюсь, вы в добром здравии». Только голый, неприкрытый страх, сквозивший в каждой строке. Снейп сжёг записку и аппарировал к поместью после полудня. В доме стояла гнетущая тишина. Эльф-дворецкий, встретивший его у дверей, выглядел так, будто его только что наказали за провинность, которую он не совершал. Он провёл Снейпа в кабинет и исчез, не поднимая глаз. Люциус ждал его не за столом, а у потухшего камина. Бледный, с покрасневшими глазами — то ли от бессонницы, то ли от вина накануне. Пальцы чуть подрагивали, и он спрятал руки в карманы. — Северус, — произнёс он, оборачиваясь. — Спасибо, что пришли. — Ваша записка звучала тревожно. — Снейп закрыл за собой дверь и остался стоять. — Что случилось? Люциус не ответил сразу. Прошёлся по комнате, взял с каминной полки бокал, поставил обратно. Молчание затягивалось, и Снейп не нарушал его. Он видел: Люциус не просто нервничает — он напуган до такой степени, что боится произнести вслух то, что должен сказать. — В ту ночь, — начал Люциус наконец, — когда вы были здесь... когда мы говорили о Министерстве... ничего странного не заметили? — Странного? — Снейп приподнял бровь. — Мы сидели в гостиной, пили вино, обсуждали политику. Всё было как обычно. — Да, конечно. — Люциус отвёл глаза. — Просто... после вашего ухода я кое-что обнаружил. Вернее — не обнаружил. Он говорил окольными путями, подбираясь к сути, как человек, который боится, что стены услышат. Снейп молча ждал. — Я проверял кое-какие бумаги, — продолжал Люциус. — Старые вещи, которые давно не доставал. И одна из них... её нет на месте. — Что за вещь? Люциус открыл рот и закрыл. Он посмотрел на Снейпа, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у людей, загнанных в угол: смесь страха и отчаянной надежды, что собеседник окажется другом, а не врагом. — То, чего не должно было пропасть, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, о чём я? — Нет, — ровно ответил Снейп. — Я не понимаю, о чём вы, пока вы не скажете прямо. Люциус выругался сквозь зубы и резко повернулся к нему. — Ты был здесь, Северус. Ты сидел в двадцати шагах от моего кабинета. И кроме тебя в ту ночь в доме не было никого чужого. — Он шагнул ближе. — Если ты что-то знаешь... если ты хоть как-то... Он осёкся, не закончив. Снейп не шевельнулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё напряглось. — Если я хоть как-то — что? — переспросил он холодно. — Причастен? Украл? Вы это пытаетесь сказать, Люциус? — Я никого не обвиняю. — Люциус отступил на шаг, но голос его дрожал. — Но ты был здесь. Ты — единственный, кто знал, что я принимаю гостя именно в ту ночь. Больше никого не было. — Значит, — произнёс Снейп, — вы подозреваете либо меня, либо кого-то из своих домочадцев. Это всё, что у вас есть? Люциус закрыл лицо ладонями и несколько секунд стоял так. Потом отдёрнул руки и выпалил: — Дневник. Старый дневник в чёрном переплёте. Он лежал в сейфе, и теперь его там нет. — Чей дневник? Люциус посмотрел на него, и в его взгляде читалась мука человека, который вот-вот скажет то, что боялся сказать даже себе. — Тёмного Лорда, — выдохнул он. — Он оставил его мне. Велел хранить до приказа. А теперь... — Он вцепился пальцами в спинку кресла. — Если Господин узнает, ты понимаешь, что со мной будет? Снейп выдержал паузу. Ровно такую, чтобы Люциус почувствовал вес сказанного, но не заподозрил наигранности. — Вы кому-нибудь говорили? — спросил он. — Нет. Никому. — Хорошо. — Снейп шагнул ближе. — Тогда слушайте меня, Люциус. Мы найдём вора. Но для этого вы должны взять себя в руки и рассказать всё. Кто бывал в кабинете в последние недели? Кто мог узнать заклинание для сейфа? Кто из прислуги заходил в дом? Люциус потёр виски и заговорил — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Нарцисса никогда не интересовалась сейфом. Эльф-дворецкий знает о нём, но не знает заклинания. Гостей в ту ночь не было — только Снейп. Он рассказал, как нашёл сейф открытым, как перепроверил замок, как полночи сидел у камина, пытаясь понять, кто мог это сделать. И ещё — эльф. — Мой эльф, — сказал Люциус, и в его голосе мелькнула растерянность. — Я нашёл его в коридоре без сознания. Кто-то оглушил его. Никаких следов борьбы, просто лежал у стены. Когда очнулся, ничего не помнил. — Заклинание? — спросил Снейп. — «Ступефай». Обычное оглушающее. Ничего сложного, ничего тёмного. Но ведь это значит... — Что вор был в доме, пока вы сидели в гостиной. — Снейп чуть склонил голову. — И что он не хотел убивать. Ему нужен был только дневник. Люциус замер и посмотрел на него. — Но кому, Северус? Кому мог понадобиться старый дневник? — Он осёкся и перешёл на «ты», не заметив этого. — Если Господин узнает, что я не смог уберечь даже его... Снейп поднял руку, обрывая его. — Вы должны молчать, — сказал он твёрдо. — Никому ни слова. Даже Нарциссе — если она ещё не знает. Я проверю всех, кто мог иметь доступ к сейфу. И я выясню, куда делся дневник. — Ты поможешь мне, — выдохнул Люциус. Это был не вопрос. — Помогу, — ответил Снейп. — Но вам придётся довериться мне. Люциус кивнул. Его плечи опустились, и он стал похож на человека, который слишком поздно понял, что играл с огнём и обжёгся. — Спасибо, Северус, — сказал он тихо. — Я знал, что могу на тебя положиться. Снейп кивнул и вышел. В коридоре позволил себе долгий выдох. Люциус напуган — и это хорошо. Пока он трясётся за свою шкуру, дневник лежит в защищённом тайнике Дамблдора, и никто из Пожирателей не знает об этом. На следующий день он аппарировал на пустырь за старой стройкой, когда солнце уже село. Недостроенное здание торчало из земли бетонным скелетом — ни окон, ни дверей, только голые перекрытия и ветер, гулявший сквозь пустые проёмы. Он стряхнул с плеч невидимую пыль и, не оглядываясь, прошёл внутрь, ступая по битому кирпичу и ржавой арматуре. Место он выбрал не ради романтики — просто здесь их никто не увидит, а любой шум спишут на ветер или бездомных. Гермиона ждала его на втором этаже. Сидела на корточках у бетонной стены, закутавшись в мантию. Увидев его, она поднялась, отряхнув ладони, и он машинально отметил, что под глазами у неё залегли тени. Может, не спала. Может, работала допоздна. А может, просто свет так падал. — Люциус Малфой вызвал меня к себе, — начал он без предисловий, останавливаясь в нескольких шагах. — Из-за дневника? — спросила она, и он уловил в её голосе не удивление, а скорее настороженность. — Из-за него, — подтвердил он и коротко пересказал ей суть разговора: паника Малфоя, его сбивчивые обвинения вперемешку с мольбами о помощи, страх перед Господином. — Ловко, — заметила Гермиона, выслушав его до конца. Ветер дёрнул край её мантии, но она этого, кажется, даже не заметила. — Вор должен найти вора. И как вы собираетесь выкручиваться? — Дам ему пару ложных следов, — пожал плечами Снейп, подходя к краю бетонного перекрытия и глядя в пустой проём. — Что-нибудь, что укажет на Министерство или на кого-то из Пожирателей, кому он не доверяет. — Этого хватит? — с сомнением спросила она. — Ему сейчас нужно не найти вора, — объяснил он, поворачиваясь к ней. — Ему нужно, чтобы страх перед Господином стал меньше. Если я дам ему виноватого — пусть даже вымышленного — он успокоится. На время. Гермиона кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение. Он понял: ей не нравится эта ложь. Но спорить она не стала. Вместо этого она вдруг спросила, как будто эта мысль только что пришла ей в голову: — А эльфа, того, которого Люпин оглушил, он упоминал? — Упомянул. Тот ничего не помнит. «Ступефай» прошёл чисто. — Мы чуть не попались, — сказала она, глядя прямо на него. — Если бы эльф заметил Люпина до того, как тот среагировал, всё пошло бы иначе. — Но не пошло, — оборвал он. — Обсуждать «если» после того, как операция завершена, — пустая трата времени. Она не стала спорить. Просто выпрямилась, убрала волосы с лица и спросила: — Тогда займёмся делом? — Урок, — подтвердил он, доставая палочку. — Здесь и сейчас. Посмотрим, не забыли ли вы за эти недели всё, чему я вас учил. Она ничего не ответила, только чуть сузила глаза, готовая к атаке. И тогда он вошёл в её разум. Но то, что началось как обычный урок, внезапно пошло не по плану. Гермиона защищалась яростно и умно. Её ложные образы были такими яркими, что он едва не увяз в одном из них. Но когда он наконец пробился к тому, что она прятала, когда перед ним мелькнули лица Поттеров и её собственная боль от их потери, он на мгновение ослабил контроль. И она ударила в ответ. Он почувствовал, как её сознание, словно отпружинив, скользнуло в образовавшуюся брешь. Его разум на секунду открылся, и перед ней мелькнули его собственные воспоминания: холодный взгляд отца, ощущение липкого страха, а затем — тёмный коридор и смех Поттера и Блэка. Он резко, с рывком разорвал контакт, чувствуя, как кровь стучит в висках. Гермиона стояла перед ним, тяжело дыша, и в её глазах он увидел не триумф, а ужас. Она поняла, что только что сделала, и что она только что увидела. Он молчал. Злость — на неё, а ещё больше на самого себя — боролась с невольным, холодным уважением. Она сделала то, чего не удавалось почти никому: она использовала его собственную силу против него. На сегодня урок был окончен. Он ничего ей не сказал, просто развернулся и пошёл прочь, к точке аппарации. Мысли путались. Её уязвимость и его собственная только что столкнулись лбами, и теперь это знание висело между ними невысказанным.