Другая история

Лили предложила сходить в Хогсмид сразу после завтрака — не по делу, а просто чтобы размяться. Она сказала, что у Скрайвеншафта готов заказ, а по пути можно заглянуть в аптеку и, если повезёт, купить у старухи Грин сливочного пива из новой бочки. Гермиона согласилась, не раздумывая. За полторы недели после рейда она так и не смогла до конца вытряхнуть из себя холодную ясность, поселившуюся в груди той ночью, и прогулка обещала хоть ненадолго её разогнать. Они вышли из штаба, когда солнце уже поднялось над крышами, но воздух ещё не прогрелся. Дорога к Хогсмиду шла через мокрый луг, потом ныряла в редкий перелесок и снова выныривала к полям. Лили шагала впереди, перепрыгивая через лужи, и её корзинка мерно покачивалась на локте. Гермиона шла чуть позади, засунув руки в карманы, и вдыхала запах влажной земли и первой травы. Где-то в полях кричали грачи. В деревню они вошли через северную окраину, мимо старой мельницы, которую давно не использовали. Хогсмид в этот час был тих — не та тишина, какая бывает ночью, а та, какая стоит между завтраком и обедом, когда лавки уже открыты, но покупателей ещё мало. Они миновали кондитерскую, откуда тянуло карамелью, и свернули к аптеке. Там было темно и пахло сушёной полынью. Лили забрала у аптекаря свёрток с какими-то редкими кореньями, которые она заказывала ещё до рейда, и они снова вышли на свет. У лавки Скрайвеншафта им пришлось задержаться. Старик Скрайвеншафт, похожий на сушёный гриб в очках, долго пересчитывал склянки, сверялся с реестром и бормотал, что одну позицию пришлось заменить аналогом, потому что оригинальный ингредиент не пришёл из-за перебоев с поставками. Лили терпеливо ждала, задавала вопросы, делала пометки в маленьком блокноте. Гермиона тем временем разглядывала полки — от пола до потолка заставленные банками с заспиртованными тварями, пучками сушёных трав и мотками драконьей жилы. Когда они наконец вышли, Лили предложила зайти к старухе Грин. Та держала крошечную лавчонку на отшибе, где торговала сливочным пивом собственного изготовления. Место было тёмное, с низким потолком и липкими столами, но Лили сказала, что пиво здесь лучшее в Британии. Они заказали по кружке и сели у окна, глядя, как по улице проходят редкие прохожие. Пиво было холодным и густым, с лёгкой горчинкой. Гермиона отпила глоток и вдруг заметила, что её плечи, всё это время сведённые напряжением, чуть опустились. Она не расслаблялась специально — просто тело само отозвалось на тепло, на вкус, на тишину. — Я в детстве думала, что сливочное пиво делают из сливок, — сказала она, разглядывая пену. — Я тоже, — отозвалась Лили. — А потом узнала, что это просто ириски. Только менее приторные. — И всё? — И всё. Магия. Обе усмехнулись. За окном как раз проезжала машина — старая маггловская колымага с круглыми фарами, выкрашенная в ядовито-зелёный цвет. За рулём сидел пожилой волшебник в нелепой шляпе с пером, и машина дёргалась, чихала и плевалась сизым дымом. Прохожие оборачивались, качали головами, а одна ведьма даже погрозила водителю клюкой. Лили кивнула в окно: — Это Генри Хиггс. Он ещё в прошлом году купил эту развалюху и с тех пор пытается её зачаровать. — Зачем? — Говорит, что магглы не глупее нас и могли придумать что-то дельное. — Лили отпила из кружки. — Магическое сообщество его не понимает. Автомобиль для них — это такая диковина, которую нужно либо запретить, либо высмеять. Вот он и катается, пока они решают. Машина как раз заглохла посреди улицы. Водитель выбрался наружу, пиная колесо, а из лавки Скрайвеншафта высунулся старик и что-то возмущённо крикнул. Гермиона прыснула в кружку. Лили расхохоталась — открыто, запрокинув голову, и её смех был таким заразительным, что Гермиона тоже не выдержала. — Джеймс, кстати, считает, что свадьба должна быть большой, — сказала Лили, отсмеявшись. — Он хотел бы позвать всю команду по квиддичу, всех авроров, с которыми служил, и вообще всех, кого когда-либо встречал. Но я сказала нет. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы наша свадьба выглядела как парад. — Лили отпила из кружки и задумчиво провела пальцем по её краю. — Понимаешь... вокруг столько смертей. Каждый месяц кто-то не возвращается. И я не хочу ждать. Мы с Джеймсом решили, что не будем откладывать жизнь на потом. Никакого «потом» нет. Есть только сейчас. Она сказала это без надрыва, спокойно, как говорят о давно обдуманном. Гермиона смотрела на неё и думала, что в этом, наверное, и есть ответ. Не в том, чтобы победить страх. В том, чтобы жить, пока он рядом. — Ты уже знаешь, когда? — спросила она. — Мы думали о весне. Но весна уже здесь. — Лили улыбнулась. — Может быть, даже на этой неделе. Просто тихо, без шума. Все, кто дорог. Гермиона кивнула и подняла кружку. — Тогда за это. — За это. Они чокнулись и допили пиво. За окном Хиггс наконец завёл свою колымагу, и она с чиханием скрылась за поворотом, оставив после себя сизое облачко. Прохожие ещё какое-то время качали головами, а потом улица снова опустела, и в лавке стало тихо, только тикали старые часы над стойкой. Из лавки они вышли, когда солнце уже перевалило за полдень и улицы Хогсмида начали заполняться народом. Лили взглянула на небо, прищурилась и сказала, что до вечера ещё далеко, а ей хотелось бы заглянуть в одно место в лесу — поляну, где рос редкий серебристый мох, который она давно собиралась взять для зелий. Гермиона не стала спорить. После пива и смеха ей не хотелось возвращаться в штаб, где всё ещё висело эхо последних новостей. Они обогнули деревню по краю, миновали последние дома и вышли к опушке Запретного леса. Здесь было тише, чем в Хогсмиде, и тишина эта была другой — не деревенской, а глухой, влажной, пахнущей прелью и хвоей. Под ногами пружинил мох, и каждый шаг отдавался мягко, почти беззвучно. Лили шла первой, раздвигая низкие ветки, и её корзинка цеплялась за кусты, оставляя на них крошечные нити от плетёной ручки. Гермиона шла следом и думала, что этот лес не похож на тот, в котором она встречалась со Снейпом. Тот был полон напряжения, ожидания, скрытой угрозы. Этот был просто лесом — старым, равнодушным, живущим своей жизнью. Они углублялись в чащу, и свет постепенно менялся: солнечные пятна на земле становились реже, и воздух делался прохладнее. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Лили больше не говорила — она шла, глядя под ноги, и Гермиона не нарушала молчания. Она замечала, как ветки смыкаются за их спинами, как паутина блестит в развилке старого дуба, как пахнет сыростью из невидимого оврага. Всё это было настоящим, осязаемым, и в этом настоящем её собственная тревога казалась чем-то призрачным, почти несуществующим. Поляна открылась внезапно, словно кто-то раздвинул занавес. Это был неширокий луг, залитый солнцем, окружённый старыми елями, и земля здесь была устлана мхом — тем самым, серебристым, который Лили искала. Он рос пятнами, похожими на заплатки, и в солнечном свете отливал металлом. Лили опустилась на корточки и провела ладонью по ближайшему пятну. Мох был влажным и мягким, и когда она отняла руку, на ладони остались крошечные серебряные ворсинки. Гермиона села рядом, вытянув ноги, и принялась помогать: она отщипывала мох маленькими пучками и складывала в подставленную корзинку, а Лили срезала его аккуратнее, стараясь не повредить корни. Некоторое время они работали молча. Поляна, залитая солнцем, казалась островком тишины в море старого леса. Лили, стоя на коленях, аккуратно срезала пучки серебристого мха, стараясь не повредить корни. Гермиона сидела рядом, подставив лицо под лучи нежаркого апрельского солнца, и собирала мох в корзинку, наслаждаясь редким моментом покоя. Где-то высоко над ними шумели кроны елей, и этот мерный звук убаюкивал. — Знаешь, — заговорила Лили, нарушая тишину, и её голос прозвучал мягко, почти интимно в этом лесном безмолвии, — я всегда думала, что любовь — это такое... бурное чувство. Как в романах. Страдания, признания под луной, безумные поступки. — Разве у вас с Джеймсом было иначе? — с лёгкой улыбкой спросила Гермиона, вспоминая рассказы о их бурном романе в Хогвартсе. — Поначалу — да, — Лили усмехнулась, бросив взгляд на подругу. — Но это было скорее похоже на безумство с его стороны. А потом, когда всё стало серьёзно... — она на мгновение задумалась, подбирая слова. — Это стало просто жизнью. Нашей общей жизнью. Просыпаться вместе. Пить чай на кухне. Слушать, как он спорит с Сириусом о квиддиче. Оказалось, что любовь — это не вечный пожар. Это когда тебе просто хорошо, что этот человек рядом. Гермиона молчала, но внутри у неё что-то тихо отозвалось. Она поймала себя на мысли, что прекрасно понимает, о чём говорит Лили. Что просто быть рядом — это, возможно, и есть самое важное. Ей вдруг вспомнился Рон. Не его смех или какая-то конкретная ссора в палатке, а просто то чувство уверенности, что он у неё есть. Чувство, которое теперь казалось ей призрачным и почти забытым, словно сон из другой, очень далекой жизни. Гермиона потянулась за новым пучком мха. Мысль о Роне больше не причиняла боли. Только светлую, почти прозрачную грусть. Она смотрела на влажный мох, поблескивающий в солнечном свете, и думала, что Лили права. Жизнь — это не ожидание великих свершений. Это то, что происходит с ними прямо сейчас. И впервые за долгое время она была благодарна именно этому мгновению. Солнце уже начало клониться к верхушкам елей, когда они закончили со мхом. Корзинка наполнилась доверху, и Лили, поднявшись с колен, отряхнула ладони от серебристой пыльцы. Они уже собрались уходить — Лили поправляла корзинку на локте, а Гермиона застёгивала мантию, — когда на дальнем краю поляны что-то хрустнуло. Не ветка, не упавший сук, а что-то более тяжёлое, живое, и обе замерли одновременно. Из-за елей выступил гиппогриф. Он был молодой, с ещё не полностью отросшим оперением на крыльях и длинной царапиной через всю грудь — запёкшаяся кровь смешалась с грязью, и одно крыло волочилось по земле. Он двигался неровно, припадая на левую переднюю ногу, и дышал тяжело, с присвистом. Гиппогриф не нападал, но его глаза — оранжевые, с узким зрачком — были полны страха, а напуганный гиппогриф опаснее разъярённого. Лили медленно опустила корзинку на землю и выпрямилась. Она не достала палочку, но её рука замерла в нескольких дюймах от пояса. — Он ранен, — сказала она тихо. — Не боевое заклинание. Похоже на когти. Может, акромантулы. — Что будем делать? — спросила Гермиона, тоже не повышая голоса. — Отходить. Медленно. Если он почувствует угрозу, бросится. Они начали пятиться к деревьям, не делая резких движений. Гиппогриф следил за ними, поворачивая голову — его клюв приоткрылся, и раздался низкий, клокочущий звук, больше похожий на стон, чем на рык. Гермиона видела, как дрожат мышцы под его шкурой, и понимала, что ещё немного — и он либо упадёт, либо атакует. — Не успеем, — сказала она. — Он слишком напуган. — Тогда успокаиваем. — Лили вытащила палочку и направила её на гиппогрифа, но не на грудь, а на землю перед ним. — Я отвлеку. Ты ставь щит. Гермиона не спорила. «Протего» — и воздух перед ними задрожал, превращаясь в мерцающую стену. Лили тем временем сделала шаг вперёд, опустила палочку чуть ниже и начала говорить — не заклинание, а просто слова, ровным, спокойным голосом. Она не смотрела гиппогрифу в глаза — это был бы вызов, — а держала взгляд на его клюве. — Тихо, — говорила она. — Тихо. Мы не враги. Мы уйдём, а ты останешься. Гиппогриф замер. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, но клокочущий звук прекратился. Лили сделала ещё один шаг назад и плавным движением взмахнула палочкой. Из земли перед зверем поднялся невысокий куст, усыпанный мелкими ягодами — простой, ничем не примечательный, но гиппогриф скосил на него глаз и перестал дрожать. Что-то в этом движении — без угрозы, без магии — убедило его, что опасности нет. Он развернулся и, хромая, скрылся за елями. Ветки сомкнулись за его хвостом, и поляна снова опустела. Лили выдохнула и опустила палочку. Руки у неё не дрожали, но лицо побледнело. — Вот поэтому, — сказала она, и её голос звучал глухо, но твёрдо, — мы и не ждём. Она не стала развивать мысль. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано на поляне, а гиппогриф лишь подтвердил то, что она и так знала. Она подхватила корзинку с мохом, и они молча двинулись через лес. Солнце садилось, и тени между стволами становились длиннее. Идти было трудно — корни выпирали из земли, и корзинка цеплялась за кусты, — но они не останавливались. На опушке Лили задержалась ровно настолько, чтобы перевести дыхание, и они направились к точке аппарации за окраиной Хогсмида. Аппарировали в тихий переулок в нескольких минутах от штаба — ту точку, которую всегда использовали для возвращения. Дальше шли пешком. Когда впереди показался дом, Лили чуть ускорила шаг. — Я скажу ему сегодня, — произнесла она, не оборачиваясь. — Что не хочу ждать. Они поднялись на крыльцо. Лили толкнула дверь и вошла первой. В прихожей пахло чаем и подгоревшим хлебом, из гостиной доносился голос Джеймса. Лили поставила корзинку на пол и, не говоря больше ни слова, пошла на голос. Гермиона осталась в прихожей, стянула мантию и повесила на крючок. С кухни вышел Сириус с тостом в руке — чёрным, как обычно, — и, увидев её, поднял бровь. — Ну что, приключения? — Вроде того, — ответила она, но не успела ничего добавить: из гостиной раздался смех Лили, а потом её голос, громкий и звенящий: — Джеймс! Мы женимся. Сегодня. В гостиной что-то грохнуло — кажется, Джеймс уронил стул. Потом его голос: «Что? Прямо сейчас?» — и снова смех Лили. Сириус, не дожидаясь продолжения, сунул тост на тарелку и бросился в гостиную, сшибив по пути стопку книг. Гермиона медленно пошла следом. На пороге она задержалась, глядя, как Лили стоит посреди комнаты, всё в том же платье, в котором была днём, с запутавшейся в волосах серебристой нитью мха, а Джеймс смотрит на неё так, будто она только что объявила, что война закончилась. Вечер в штабе начался не с поздравлений, а с растерянного молчания. Когда Лили произнесла эти слова — «Мы женимся. Сегодня» — в гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне капает кран. Джеймс замер на полуслове, а потом его лицо осветилось той особенной, мальчишеской улыбкой, которую Гермиона до этого видела только на фотографиях Гарри. Сириус, опомнившись первым, хлопнул Джеймса по плечу и крикнул: «Наконец-то, Поттер! Я уж думал, ты до конца войны тянуть будешь!» — и напряжение лопнуло. Дальше всё завертелось быстро, но без суеты. Дамблдор, которого позвали из кабинета, воспринял новость с таким видом, будто ждал её уже несколько недель. Он вызвался провести церемонию сам — просто, без помпы, как он выразился. Лили, бросив взгляд на своё простое повседневное платье, на секунду замялась, но Эммелина Вэнс, которая как раз вернулась из трёхдневного дежурства в Министерстве, решительно взяла её за плечи и увела наверх со словами: «Ничего, у меня найдётся кое-что получше». В гостиной тем временем собрались те, кто оказался в штабе этим вечером. Фрэнк и Алиса Долгопупсы сидели на диване рядом, и Алиса, положив голову мужу на плечо, улыбалась тихой, немного грустной улыбкой — она тоже выходила замуж во время войны и понимала, что значит это решение. Дедалус Диггл, невысокий человечек в фиолетовом цилиндре, который он не снимал даже в помещении, взволнованно перебирал пальцами и поминутно вскакивал, чтобы поправить то подсвечник, то скатерть, то просто выглянуть в окно. Доркас Медоуз и Бенджи Фенвик пришли вместе — они только что сменились с патруля и ещё не успели переодеться, от их мантий пахло сыростью и дымом. Карадок Дирборн, высокий и молчаливый, стоял у камина и смотрел на огонь. Аберфорт Дамблдор, который оказался в штабе проездом, ворчал что-то про то, что хорошее дело — не повод откладывать ужин, но его ворчание звучало скорее одобрительно, чем сердито. Гидеон и Фабиан Пруэтты, братья Молли, ввалились последними, шумные и взлохмаченные, с неизменными улыбками на лицах. Они только что вернулись с разведки в Йоркшире и ещё не знали о новости. Узнав, Гидеон присвистнул, а Фабиан немедленно исчез на кухне и вернулся с ящиком сливочного пива, который, судя по слою пыли, хранился в подвале с прошлого Рождества. «Свадебный подарок!» — объявил он, водружая ящик на стол. «Ты его стащил», — заметил Гидеон. «Я его реквизировал в пользу молодожёнов», — поправил Фабиан. Питер Петтигрю тоже был здесь. Он сидел в углу, стараясь занимать как можно меньше места, и нервно крутил в пальцах салфетку. Когда его взгляд встречался со взглядом Гермионы, он отводил глаза. Она знала, что он предатель, и он, кажется, чувствовал, что она знает, — но сегодня, в этот вечер, эта тень отступила на второй план. Сегодня был праздник, и она заставила себя не думать о том, что будет через полтора года. Лили спустилась через полчаса в платье Эммелины — простом, кремовом, чуть длинноватом, но подколотом булавками так ловко, что разница была почти незаметна. В волосах у неё всё ещё запуталась серебристая ниточка мха, и Джеймс, увидев её, сначала рассмеялся, а потом бережно вытащил её и спрятал в карман. «На удачу», — сказал он. Лили улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли страха. Дамблдор встал перед ними и заговорил. Он не произносил длинных речей, не говорил о долге, войне и грядущих испытаниях. Он сказал только, что любовь — это величайшая магия из всех, что известны волшебникам, и что сегодня двое его учеников доказывают, что эта магия сильнее страха. Потом он взмахнул палочкой, и над головами Джеймса и Лили рассыпался дождь из серебряных звёзд — не пышный, не ослепительный, а тихий и мерцающий, как первый снег. Звёзды падали им на плечи, на сплетённые пальцы и гасли, не долетая до пола. Сириус стоял рядом с Джеймсом в качестве шафера, и когда церемония закончилась, он обнял друга так крепко, что тот крякнул, а потом, отпуская, быстро смахнул что-то с ресниц. Люпин поймал взгляд Гермионы и чуть заметно улыбнулся. Алиса Долгопупс беззвучно плакала, и Фрэнк, обнимая её за плечи, шептал что-то на ухо. Потом были тосты. Фабиан поднял кружку и сказал, что Джеймс наконец-то поумнел, а Лили — наоборот, но он надеется, что это временно. Гидеон добавил, что они с братом держали пари, кто из Мародёров женится первым, и он проиграл, потому что ставил на Сириуса. Сириус фыркнул и сказал, что он ещё всем покажет, просто ему нужно найти кого-то достаточно безрассудного. Дедалус Диггл поднял тост за победу, которая обязательно наступит, и все выпили стоя, не сговариваясь. Гермиона сидела в стороне, у стены, и смотрела на этих людей. Фрэнк и Алиса, которые через полтора года будут пытать до безумия Беллатриса Лестрейндж. Гидеон и Фабиан, которые погибнут в бою. Доркас Медоуз, которую Волан-де-Морт убьёт лично. Все они были здесь, живые, смеющиеся, и никто из них не знал своего будущего. И в этом незнании была какая-то отчаянная, горькая свобода. Лили перехватила её взгляд и подошла. Она села рядом, взяла Гермиону за руку и сказала тихо, так, чтобы слышала только она: — Спасибо тебе. — За что? — спросила Гермиона. — За то, что ты здесь. За то, что пошла со мной сегодня. Гермиона сжала её пальцы в ответ. Они просидели так несколько минут, пока Джеймс не позвал Лили танцевать прямо посреди гостиной, под музыку, которую кто-то пустил из палочки. Сириус подхватил Доркас, Фрэнк — Алису, даже Аберфорт, кряхтя, притопывал ногой в такт. А потом, когда танцы немного стихли, а Фабиан как раз открывал вторую бутылку сливочного пива, вперёд вышел Дамблдор с громоздким фотоаппаратом в руках. Аппарат был старый, маггловский, с мехами и латунными защёлками, и он выглядел так, будто его последний раз использовали ещё при королеве Виктории. Дамблдор водрузил его на штатив, который заботливо притащил из своего кабинета, и с довольным видом объявил: — Я полагаю, что случай, когда почти все члены Ордена собрались в одном месте по счастливому, а не трагическому поводу, необходимо... увековечить. Прошу всех строиться! Сириус и Джеймс немедленно начали дурачиться, делая вид, что они не понимают, куда вставать, и специально путаясь у всех под ногами. Люпин, улыбаясь, мягко поставил их в центр. Лили встала рядом с Джеймсом, поправив волосы. Фрэнк и Алиса Долгопупс встали чуть справа. Дедалус Диггл принялся суетиться вокруг штатива, давая непрошеные советы Дамблдору по композиции. Доркас Медоуз и Эммелина Вэнс встали слева. Карадок Дирборн и Бенджи Фенвик вытянулись позади всех, почти в темноте. Гидеон и Фабиан Пруэтты с кружками в руках устроились по краям, продолжая отпускать шуточки. Даже Аберфорт, ворча что-то про «никчемную трату времени», встал с краю. Гермиона держалась в стороне, но Лили, обернувшись, заметила её и поманила рукой. — Иди сюда! Ты с нами. И Гермиона встала рядом с ней. Петтигрю пристроился с краю, в тени, нервно улыбаясь. Дамблдор поколдовал над аппаратом, и тот тихо загудел. Все замерли на несколько мгновений, и в этом молчании, в этой паузе, когда вспышка ещё не сработала, Гермиона ощутила странный покой. Она была здесь. Она была частью этого момента. А потом яркий белый свет озарил гостиную, и фотоаппарат, кряхтя, выдал готовый снимок. На фотографии, которая вылетела из аппарата и легла на стол, все были запечатлены так, как это бывает только на магических снимках: люди двигались, моргали, улыбались и щурились от вспышки. Джеймс на снимке поцеловал Лили в щёку, Сириус закатил глаза, но тут же сам рассмеялся, Доркас поправила причёску, а Фабиан, скорчив рожу, поднял кружку в беззвучном тосте. Марлин... Марлин на этом снимке не было. Но Гермиона была. И это обещание, казалось, было дано — жить, помнить и идти до конца.