Другая история

За два дня до рейда, вечером, Дамблдор собрал в гостиной тех, кто должен был идти на операцию. Кроме Гермионы, там были Сириус Блэк, Римус Люпин и Джеймс Поттер. Директор расстелил на столе карту Ливерпуля и объяснил задачу. По данным Снейпа, на заброшенном складе в восточной части города Пожиратели хранили групповой порт-ключ, способный перебрасывать до десяти человек за раз. Именно через него отряды Волан-де-Морта появлялись в разных точках Британии, нанося удары и исчезая до того, как мракоборцы успевали среагировать. Склад также был заставлен зельями и ингредиентами, часть из которых не имела маркировки. Когда Дамблдор сообщил, что четвёртым в группе пойдёт Гермиона, Сириус поднял голову и спросил: «Она вообще в рейдах не была. Ты уверен?» Дамблдор ответил, что Гермиона разбирается в зельях лучше любого из присутствующих, кроме, возможно, Лили, и на месте сможет определить, что забирать, а что уничтожать. Сириус поджал губы, но больше не спорил. Гермиона ничего не сказала. Дамблдор добавил, что захват порт-ключа — главная цель, и если захват окажется невозможен, порт-ключ нужно уничтожить на месте. Гермиона выслушала инструктаж, запомнила схему склада, проверила палочку и накануне выхода взяла у Лили пару старых драконьих перчаток — Лили сама предложила их ещё неделю назад, сказав, что они ей немного жали. Перчатки оказались впору. В ночь рейда группа аппарировала на окраину Ливерпуля и дальше двигалась пешком. Склад стоял в конце заброшенного проезда, окружённый ржавыми контейнерами и битым кирпичом. Ветер нёс с реки запах мазута и гнилого дерева. В одном из окон горел слабый свет — дежурный фонарь или заклинание. Сириус шёл первым, за ним Люпин, потом Гермиона, замыкал Джеймс. Они вошли через боковую дверь, которую Люпин открыл без заклинаний — замок был сорван ещё до них. Внутри пахло сыростью и чем-то кислым — не то прокисшим зельем, не то старой плесенью. Пол под ногами был бетонным, в трещинах, и каждый шаг отдавался глухо, но не гулко — стены гасили звук. Сириус, шедший первым, поднял руку, призывая к тишине, и указал направо. Из-за угла доносился слабый свет и бормотание. Первый Пожиратель стоял у стеллажа в десяти шагах от них — сутулый, в засаленной мантии, с коротко остриженными волосами и грязными пальцами, перебиравшими склянки. Он что-то тихо напевал себе под нос и не услышал, как Сириус шагнул из тени. «Ступефай» прозвучал почти беззвучно, и Пожиратель мешком осел на пол. Склянка, которую он держал, покатилась по бетону, и Люпин придержал её носком ботинка прежде. Они двинулись дальше, мимо стеллажей, заставленных жестяными банками и пыльными бутылями. Где-то в глубине склада капала вода. Гермиона держалась за Люпином, палочка наготове, взгляд перебегал с тени на тень. Она не боялась — она была собрана, как всегда бывало перед экзаменом или сложным заклинанием, когда мир сужается до нескольких метров вокруг. Второй Пожиратель выскочил из боковой двери слева. Он был моложе первого, с рыжеватой бородой и безумными глазами. Он выкрикнул что-то неразборчивое и запустил в Джеймса ярко-фиолетовым заклинанием — Гермиона не узнала его, но воздух загудел, как наэлектризованный. Джеймс выбросил щит, заклинание ударило в него и рассыпалось искрами. В ту же секунду он ответил — связывающее опутало Пожирателя, и тот рухнул, не успев даже вскрикнуть. — Сзади! — бросил Люпин. Гермиона обернулась. Третий Пожиратель — крупный, с мощными плечами и рваной мантией, открывавшей тёмную метку на предплечье, — появился из-за дальнего стеллажа. Он не стал атаковать. Он бросился к окну, явно намереваясь уйти. Гермиона вскинула палочку и выкрикнула заклинание прежде, чем успела подумать. «Петрификус тоталус» — и Пожиратель рухнул лицом вперёд, проехавшись по бетону и застыв в нелепой позе, с вытянутой к окну рукой. В наступившей тишине она опустила палочку. Сердце колотилось в горле. Руки не дрожали, но внутри всё звенело. Она обернулась и увидела, что Сириус смотрит на неё. — Неплохо, — сказал он. — Стараюсь. Джеймс уже выпрямился и отряхивал мантию. Люпин молча проверил пульс у оглушённого и кивнул: жив. Они двинулись дальше. В основном помещении, куда они вошли через двойную дверь, стеллажи ломились от склянок. Гермиона прошлась вдоль рядов, читая этикетки. Крововосстанавливающие, общеукрепляющие, снотворное — стандартный набор полевой аптечки. На дальней полке она заметила несколько склянок с мутно-зелёной жидкостью без подписей. Открыла одну, принюхалась и отдёрнула нос. — Экстракт аконита, — сказала она подошедшему Люпину. — Концентрированный. Одна капля такой дозы убивает за минуту. — Это не для боя, — заметил Люпин. — Нет. Для отравления. Она закрыла склянку и сунула в карман. Остальные такие же разбила заклинанием и нейтрализовала остатки. Джеймс тем временем нашёл порт-ключ — медный шар, лежавший в отдельном ящике. Защиту он снял и шар убрал в кисет. — Уходим, — скомандовал Сириус. Они аппарировали в штаб. Гермиона стянула мантию. Руки дрожали — она сжала кулаки и держала так, пока дрожь не унялась. В гостиной было шумно: Джеймс что-то говорил Люпину, Сириус сбрасывал повязку и отмахивался от помощи. Входная дверь распахнулась. Связной — молодой парень, имени которого Гермиона не помнила, — ворвался в комнату, тяжело дыша. — МакКиннон, — выдохнул он. — Всю семью. Сегодня ночью. В гостиной наступила тишина — та особая, какая бывает, когда в комнату входит плохая новость. Связной стоял у двери, всё ещё тяжело дыша, и комкал в руке шапку. Из его сбивчивого рассказа выходило, что нападение случилось около полуночи. Пожиратели ворвались в дом под Ливерпулем и убили всех, кто там находился: Марлин, её мужа, двоих детей. Никто не выжил. Гермиона опустилась на стул. В ушах ещё звенело от грохота ящиков, которые она обрушила на Пожирателя, и этот звон мешал сосредоточиться на том, что говорили вокруг. Джеймс что-то спрашивал у Дамблдора. А она сидела и вспоминала дату. Август восемьдесят первого. Она знала это из своего времени, из книг, из рассказов выживших, из списка имён, который Гарри однажды показал ей в газетной вырезке. МакКиннон убили в восемьдесят первом. Эта дата сидела в памяти как гвоздь. Пока они брали склад, пока она сбрасывала ящики и спасала Сириуса, эта дата оставалась точкой где-то впереди, на которую ещё можно было успеть. Теперь точка исчезла. Марлин мертва в семьдесят девятом. Гермиона смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и думала, что единственное, что изменилось в этом мире, — она сама. Она пришла сюда, рассказала Дамблдору о крестражах, начала работать со Снейпом, и события сдвинулись с тех рельсов, по которым шли в её учебниках. Марлин убили раньше не потому, что так было суждено, а потому что кто-то — может быть, Том, может быть, его слуги — отреагировал на действия Ордена. И она была частью этих действий. Не чужой, не наблюдательницей — она сама двигала фигуры, и одна из них упала. Она подумала, что должна заплакать. Или почувствовать что-то определённое — горе, вину, злость. Но вместо этого она просто сидела и ощущала, как в груди разрастается холодная, почти спокойная ясность. Так бывает, когда долго боишься опоздать, а потом понимаешь, что уже опоздала. Страх кончается. Остаётся пустота, в которой отчётливо видно каждый свой шаг.

***

Немногим ранее Лаборатория в подвале Паучьего тупика тонула в зеленоватом полумраке от котла, в котором медленно закипала основа для крововосстанавливающего. Снейп только снял с огня первую партию и теперь разливал зелье по склянкам, когда в дверь ударили кулаком — три коротких удара, не дожидаясь ответа. Он узнал этот стук. Так стучал только один человек. Трэверс ввалился в лабораторию, заполнив собой дверной проём, и с порога выдохнул облако перегара пополам с запахом мокрой шерсти — на улице моросило, и его мантия промокла насквозь. Он не извинился, не поздоровался, просто рухнул на единственный табурет, который жалобно скрипнул под его весом. — Выпить есть? — спросил он, оглядывая полки. — Лаборатория, — ответил Снейп, не оборачиваясь. — Не бар. — Жаль. — Трэверс потёр ладони и протянул их к теплу от котла. — Тогда зелье. Крововосстанавливающее. У тебя же всегда есть. Снейп взял с полки готовую склянку и поставил перед ним. Трэверс выхлебал половину одним глотком, сморщился и утёр рот рукавом. По шее у него расползался свежий синяк — видимо, на прошлом задании прилетело. — Опять влипли, — заметил Снейп, возвращаясь к склянкам. — Не влип, а выполнял поручение Господина, — поправил Трэверс с важностью пьяницы, вспоминающего, что он ещё и волшебник. — Там, между прочим, трое авроров было. Трое! А я один. — И вы, разумеется, героически отступили. Трэверс хохотнул и приложился к склянке ещё раз. Снейп продолжал работать. Он знал, что Трэверс не уйдёт, пока не выговорится — таков уж был этот человек: ему требовался слушатель. А Снейп умел слушать. Этим он и был полезен. Этим и опасен. Разговор потёк сам собой. Трэверс жаловался на авроров, на погоду, на то, что Господин в последнее время стал дёрганым и раздаёт задания шёпотом, будто кругом шпионы. Снейп поддакивал в нужных местах, не отрываясь от работы, — и ждал. Он знал, что рано или поздно Трэверс скажет что-то, ради чего стоило его терпеть. Так и вышло. — Скоро у меня будет работёнка, — произнёс Трэверс, откидываясь на табурете. — После неё мне опять понадобится твоё зелье. Так что придержи пару склянок. Снейп поднял бровь, не оборачиваясь. — Что за работёнка? Трэверс осклабился и подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Слышал про МакКиннон? Грязнокровка. Засела под Ливерпулем, думает, никто не найдёт. А Господин нашёл. — Он постучал себя по носу. — Я пойду. Сегодня. Как стемнеет. Снейп замер на секунду — ровно на одну, не больше, — и продолжил разливать зелье. — Уверены, что справитесь? — спросил он, и это был тот же ровный голос, каким он спрашивал про авроров. — Обижаешь. Трэверс допил зелье, швырнул склянку на стол и поднялся. У двери он задержался и бросил через плечо: — Так я зайду завтра. За новой порцией. — Заходите, — ответил Снейп. Дверь закрылась. В лаборатории стало тихо. Снейп домыл руки, убрал пустую склянку со стола и поставил её в ящик для грязных. Потом прислонился спиной к стене. Времени было мало. Если Трэверс пойдёт, как стемнеет, до ночи оставалось несколько часов. Он мог передать информацию Дамблдору, и Орден успел бы перехватить. Но он не знал, кому ещё Трэверс проболтался, и знал, что каждому Пожирателю дают свой набор сведений. Если он сейчас передаст — его вычислят. Он сорвал мантию с крючка и аппарировал. Визит к Люциусу занял чуть больше получаса. Тот принял его в кабинете, и Снейп сначала выложил то, что обещал: ложный след, указывающий на Министерство. Люциус слушал с видимым облегчением, кивал. Когда разговор был исчерпан, Снейп как бы между делом обронил: — Трэверс сегодня заходил. Упомянул Ливерпуль. Не знаете, что там? Люциус поднял бровь. — Трэверс? Мне говорили, его цель — Бирмингем. Какая-то явка авроров. А что? — Ничего, — ответил Снейп. — Просто любопытно. Он попрощался и вышел. На улице моросило. Снейп не стал аппарировать — пошёл пешком через маггловский Лондон, сам не зная зачем. Каблуки стучали по мокрому асфальту, и этот ритм помогал думать — или не думать, а просто перебирать факты, как чётки. Трэверс сказал Ливерпуль. Люциусу дали Бирмингем. Трэверс — болтун, он не проверяет, он просто не умеет держать язык за зубами. Но Том знает это. И Том использовал его болтовню как часть проверки: если Трэверс проболтался, а Орден среагировал — значит, утечка рядом с тем, кому он проболтался. Круг сомкнётся за несколько часов. И тогда Снейп умрёт. Снейп не боялся смерти. Он боялся, что умрёт зря. Что всё, что он делал — уроки с Гермионой, информация для Дамблдора, дневник, вытащенный из-под носа у Люциуса, — всё это рухнет, потому что он не смог вовремя заткнуться. Или потому что кто-то другой не смог. Он свернул на Кренбурн-стрит. Магглы обходили его стороной, не глядя — высокий человек в тёмном плаще не вызывал желания заглядывать ему в лицо. А если бы заглянули, то увидели бы только сосредоточенность. Не муку, не раскаяние — сосредоточенность. Потому что Снейп давно научился разделять чувства и решения. Чувства можно отложить. Решения нужно принимать сейчас. Вот факты. Марлин МакКиннон, её муж, её дети — они умрут сегодня ночью. Трэверс войдёт в дом и сделает то, что умеет. Снейп знает это. Он мог бы передать информацию Дамблдору, и Орден успел бы перехватить. Но если он передаст, Том узнает. Не сразу — постепенно. Сначала поймёт, что утечка связана с Трэверсом. Потом начнёт перебирать тех, с кем Трэверс говорил. А Трэверс говорит со всеми. Но Снейп — единственный, с кем он говорит регулярно и без свидетелей. Единственный, кто варит ему зелья. Единственный, кому он доверяет настолько, чтобы хвастаться заданиями. Снейп думал об этом без жалости к себе. Он знал, что́ такое его жизнь в глазах Тома: полезный инструмент. И он знал, что́ такое его жизнь в глазах Дамблдора: полезный союзник. И там и там он был средством. Но средство, которое перестало работать, выбрасывают. А если его выбросят — кто будет передавать информацию? Кто будет учить Гермиону окклюменции? Кто поможет Дамблдору с крестражами? Никто. Потому что второго такого идиота, согласного сидеть между двух стульев, у Ордена не было. Он шёл мимо закрытых лавок, мимо облезлых афиш, мимо пьяного маггла, который что-то крикнул ему вслед и осёкся, не получив ответа. Снейп думал о детях МакКиннон, которых он никогда не видел. Он не знал, сколько их — может, двое, может, трое. Он не знал их имён. Он знал только, что они умрут. И что он не спасёт их. Не потому что не хочет. А потому что цена спасения — его собственная жизнь. Эта арифметика не была холодной. Она была невыносимой. Но он принял её много месяцев назад, когда согласился стать двойным агентом. Тогда он не знал, что придётся выбирать между жизнью одной семьи и своей шкурой. Он остановился у фонаря. Морось оседала на плечах, и плащ потяжелел. Он думал о том, что скажет завтра Гермионе. Она узнает. Она всегда узнаёт. И она спросит — не вслух, но глазами. И он не будет врать. Скажет: «Я не мог её спасти». Он аппарировал домой. Спустился в лабораторию. Там всё ещё пахло разогретым зельем — тем, что он варил для Трэверса. Он взял с полки грязный котёл, поставил его на огонь и начал новую партию. Крововосстанавливающее. Завтра Трэверс снова зайдёт, и у него будет свежая склянка. Руки работали, и это помогало не думать о том, что в этот самый момент где-то под Ливерпулем Трэверс уже, возможно, поднимает палочку. Что орёт женщина. Что плачут дети. Что всё уже случилось. Снейп снял котёл с огня и разлил зелье по склянкам. Ровными рядами они встали на полку. Он закрыл лабораторию и поднялся наверх. Утром он прочитал «Пророк». Заголовок был именно таким, как он ожидал. Он отложил газету и допил чай. Завтра нужно было жить дальше. Потому что если не жить — всё это было зря. Стройка встретила их тем же запахом сырого бетона. Снейп стоял у колонны и ждал. Гермиона поднялась по лестнице, и он сразу увидел: что-то не так. Она не кивнула, не поздоровалась, даже не посмотрела на него. Просто прошла к краю перекрытия и встала спиной, засунув руки в карманы. Он начал перечислять: Йоркшир, Люциус, перемещение. Она не перебивала. Когда он закончил, она не двинулась. — Это всё? — спросила она, не оборачиваясь. — Всё. — Вы уверены? Пауза затянулась. Он знал, о чём она спрашивает. Она знала, что он знает. — Вы не сказали про МакКиннон, — произнесла она и обернулась. Глаза у неё были не заплаканные — сухие, злые. — Почему? — Потому что не мог. — Не могли? — Она шагнула к нему. — Или не захотели? Снейп сжал зубы. Внутри что-то поднялось — не страх, а глухая, давно знакомая ярость, которая всегда приходила, когда его загоняли в угол. — Вы думаете, я просто сидел и ждал, пока их убьют? — проговорил он. Голос был ровным, но в нём уже звенело. — Думаете, мне было всё равно? — Я не знаю, что вы думали. Вы мне не сказали. — А что я должен был сказать? Что Трэверс проболтался мне лично? Что если бы Орден среагировал, меня бы вычислили за одни сутки? — Да! — выкрикнула она. — Вы должны были сказать! Мы должны были хотя бы попытаться! — И тогда меня бы не стало! — Он повысил голос, и его слова ударились о бетонные стены. — А со мной — всего, что я делаю. Всей информации, всех предупреждений. Вы остались бы одна, без связи, без данных. И МакКиннон всё равно погибла бы. Просто на день позже. Она стояла напротив него и тяжело дышала. Он видел, как она сжимает кулаки в карманах. — Вы даже не попробовали, — сказала она тише, но в голосе всё ещё дрожала ярость. — Вы просто решили, что их жизнь не стоит риска. Вы испугались. — Да! — почти выкрикнул он. — Испугался! Испугался, что всё рухнет. Что я рухну. Что зря всё это было. Она замолчала. Он тоже. В тишине ветер гнал сквозь пустой проём мелкую морось. Снейп стоял и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не собирался этого говорить. Не ей. Не сейчас. — Я тоже знала, — сказала она вдруг. Голос стал глуше. — Знала из будущего. Что она погибнет. Но я думала, это случится позже. Думала, ещё успею. — Она отвернулась к окну. — Я ждала восемьдесят первого года. А она умерла сегодня. Из-за меня. — Не из-за вас. — Из-за нас. — Она обернулась. — Мы оба знали. И оба опоздали. Он смотрел на неё и не находил слов. Она не просила прощения. Она просто стояла и смотрела на него, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни жалости. Что-то другое. Что-то, чего он не умел назвать. — Я не прощу вас, — сказала она наконец. — Не за это. — Я не прошу. — Но я понимаю. Она развернулась и пошла к лестнице. Он не окликнул её. Просто стоял и слушал, как её шаги стихают внизу.

***

Квартира, которую Дамблдор выбрал для встречи, находилась на четвёртом этаже обшарпанного маггловского дома в Ислингтоне — одной из тех конспиративных точек, что не значились ни в каких реестрах и существовали только в устной памяти связных. Обстановка была скудной: стол, три стула, книжная полка с парой справочников по маггловскому праву двадцатилетней давности и чайник, который Дамблдор заставил кипеть одним лёгким движением палочки. Он сидел у окна и смотрел на улицу сквозь щель в занавесках, когда дверь открылась и вошёл Крауч. Бартемиус Крауч-старший двигался так, как привык двигаться в судах и коридорах Министерства: короткими, точными шагами, не оглядываясь по сторонам. Он был одет в строгий дорожный костюм, который сидел на нём безупречно, и только тени под глазами выдавали, что спит он в последние недели немногим больше, чем сам Дамблдор. Они не были друзьями и никогда не притворялись ими, но война свела их за один стол, и этого пока хватало. — Альбус, — произнёс он, садясь. — Барти. Чай? — Нет времени на чай. — Крауч положил ладони на стол. — Я запросил эту встречу, потому что не могу больше полагаться на сов и связных. То, что я должен сказать, не для пергамента. Дамблдор кивнул и отставил чайник. Некоторое время они обсуждали текущее положение. Крауч коротко доложил о переброске авроров в Йоркшир — там накрыли явку Пожирателей, взяли двоих, один ушёл. Дамблдор упомянул рейд Ордена на склад в Ливерпуле, не вдаваясь в детали. Порт-ключ изъят, запасы зелий уничтожены. Крауч выслушал, не перебивая, потом поставил локти на стол и сцепил пальцы. — Ваш Орден действует всё эффективнее, — заметил он. — Я бы сказал, даже слишком эффективно для организации, у которой нет доступа к министерским сводкам. — У нас есть доступ к информации, — спокойно ответил Дамблдор. — К другой информации, из других источников. — И вы не хотите делиться этими источниками. — Не хочу подвергать их опасности. Крауч чуть сузил глаза. Он не был дураком и понимал, что Дамблдор не скажет больше ни слова на эту тему. Но он был ещё и политиком, а политики не любят, когда союзники играют втёмную. — В Министерстве есть люди Тома, — продолжал Дамблдор, словно отвечая на незаданный вопрос. — Вы знаете это не хуже меня, Барти. Если имя моего источника станет известно хоть одному человеку за пределами Ордена, этот человек умрёт. Я не могу так рисковать. — А я не могу координировать действия, не зная, откуда ждать следующего удара. — Крауч откинулся на спинку стула. — Ваш Орден и мои мракоборцы воюют на одной стороне, но иногда мне кажется, что мы воюем на разных фронтах. — Это неизбежно, пока Том способен проникать в Министерство. — Дамблдор помолчал. — Я знаю, что вы делаете всё возможное, Барти. И я знаю, чего вам это стоит. — Вы не знаете, — резко ответил Крауч. — Вы не знаете, чего мне это стоит. Дамблдор не стал спорить. Он видел, как Крауч сжимает кулаки, как напрягается его челюсть. Этот человек жил войной двадцать четыре часа в сутки и давно перестал отделять себя от неё. Возможно, в этом была его сила. Возможно — его слепота. — МакКиннон, — произнёс Крауч, и его голос стал жёстче. — Вот что происходит, пока мы соблюдаем правила. Семья — женщина, муж, двое детей — убита в собственном доме. Пожиратели вошли и сделали своё дело, пока Орден и Министерство координировали действия. Марлин МакКиннон была членом вашего Ордена, Альбус. Вы не смогли её защитить. Я не смог её защитить. И знаете почему? Потому что мы играем по правилам, а они — нет. — Правила, — повторил Дамблдор, снимая очки и начиная медленно протирать их краем плаща, — это то, что отличает нас от них. Если мы начнём их отбрасывать, мы рискуем стать теми, с кем сражаемся. — Мы уже рискуем проиграть эту войну. — Крауч подался вперёд, и его ладони снова легли на стол, на этот раз сжатые в кулаки. — Каждый день, пока мы медлим, они убивают. Вчера — МакКиннон, завтра — кто-то ещё. Вы знаете, сколько моих людей погибло за последний месяц только потому, что они пытались брать Пожирателей живыми? Трое. Трое опытных мракоборцев, которые могли бы ещё принести пользу. И ради чего? Ради принципов, о которых никто не вспомнит, когда Том Реддл будет диктовать свои законы? Он замолчал, переводя дыхание. Дамблдор не перебивал. Он ждал, потому что знал: Крауч ещё не закончил. — Я отдал приказ, — произнёс тот, и его голос стал тише, но твёрже. — Мракоборцам разрешено применять Непростительные заклятия к подозреваемым. Все три. В полевых условиях, без санкции суда. Дамблдор надел очки и долго смотрел на него. В комнате повисла такая тишина, что стал слышен стук капель по карнизу — на улице снова заморосило. — Вы понимаете, что это значит, Барти? — спросил он наконец. — Непростительные названы так не случайно. Их применение разрушает не только жертву, но и того, кто их применяет. Вы даёте аврорам право пытать и убивать. Не в бою — по приказу. — Я даю им право выживать, — отрезал Крауч. — И даю им право защищать других. Если для этого нужно применить Круциатус на допросе, чтобы узнать, где Пожиратели спрятали следующую цель, — я готов пойти на это. Если для этого нужно убить Пожирателя раньше, чем он убьёт аврора, — я готов. — И вы не видите разницы между убийством в бою и казнью без суда? — Я вижу разницу между жизнью и смертью. И я выбираю жизнь — жизнь тех, кого ещё можно спасти. Марлин МакКиннон уже не вернуть. Но если бы авроры имели право допросить подозреваемого с применением Империуса, возможно, мы бы узнали о налёте раньше. — Возможно, — согласился Дамблдор. — А возможно, аврор, применивший Империус, перестал бы видеть грань между необходимостью и привычкой. И тогда, когда война закончится, — а она когда-нибудь закончится, — нам придётся жить с теми, кого мы создали. С аврорами, привыкшими пытать. С обществом, которое привыкло, что это допустимо. — Когда война закончится, — Крауч встал и опёрся ладонями о стол, — нам вообще может быть не с кем жить. Вы понимаете это, Альбус? Пожиратели не остановятся. Они не устанут. Они не передумают. И если я должен стать чудовищем, чтобы остановить их, — я стану. Дамблдор поднялся. Двое мужчин стояли друг напротив друга, и между ними лежал стол — пустой, если не считать остывшего чайника и пыли на столешнице. За окном зажглись первые маггловские фонари, и их свет упал на лицо Крауча, выхватив из тени глубокие складки у рта и седину, которой не было ещё год назад. — Я понимаю ваш гнев, Барти, — сказал Дамблдор тихо. — И я понимаю, откуда он. Но то, что вы предлагаете, — это путь, с которого нет возврата. — У нас нет возврата, — ответил Крауч. — Возврат есть всегда. Пока мы живы. Крауч выпрямился и одёрнул рукав. Его лицо снова стало тем, чем было в начале встречи: каменным, непроницаемым, лишённым лишних эмоций. Только голос дрогнул на последней фразе. — Можете называть это страхом, Альбус. Я называю это решимостью. Когда Том Реддл будет повержен, мы, возможно, ещё вернёмся к вашему разговору о принципах. Но до тех пор я буду делать то, что считаю нужным. Он развернулся и пошёл к двери. Дамблдор не стал его задерживать. — Берегите себя, Барти, — сказал он, когда Крауч уже взялся за ручку. — Война не закончится завтра. И когда она закончится, нам понадобятся те, кто не потерял себя в пути. Крауч остановился на мгновение, но ничего не ответил. Дверь закрылась. Дамблдор остался стоять у окна, глядя, как на маггловской улице моросит дождь и фонари размываются в сером воздухе. Чай давно остыл. Он всё равно сделал глоток и, поморщившись, отставил чашку.