Открытая категория

Шейн Холландер понял, что его карьеру продают, когда увидел свою фамилию на слайде. Не в заявке на сезон. Не в протоколе. Не в списке одиночников, где она должна была быть. Рядом с другой фамилией.

Hollander / Rozanov

Он перечитал дважды, потому что мозг отказался принять порядок букв с первого раза. На третьем разе захотелось рассмеяться. На четвертом — встать и уйти, пока кто-нибудь в этой стерильной комнате не произнес вслух слова "исторический момент". Поздно. Директор программы уже говорила что-то про будущее спорта, открытые категории, международный пилотный сезон и "смелость быть первыми". Слова падали на стол аккуратно, как хорошо отполированная ложь.

Будущее спорта.

Шейн почти услышал, как это будет звучать в пресс-релизе. Два выдающихся спортсмена. Смелый эксперимент. Новая эра парного катания. Никто не напишет: двух одиночников загнали в угол и заставили стать витриной чужой идеи. Напротив него Илья Розанов лениво крутил в пальцах ручку федерации. На ручке был логотип. Шейну почему-то захотелось, чтобы Илья ее сломал. Илья сидел развалившись, в черной водолазке, с лицом человека, который уже мысленно послал всех в этой комнате нахуй и теперь просто выбирал, кому повезет услышать это первым. Он выглядел слишком расслабленным для человека, которому только что предложили стать половиной экспериментальной пары в дисциплине, где таких пар вообще не существовало. Или, может, это было не расслабление. Может, это был тот особый вид злости, который русские каким-то образом умели носить как дорогую куртку: небрежно, красиво и так, будто замерзнуть должны все остальные. Директор переключила слайд.

OPEN PAIRS PILOT PROGRAM Future of figure skating

Илья перестал крутить ручку. — Blyad', — сказал он тихо. Шейн почти не слышал русский, но это слово он понял. В комнате стало на два градуса холоднее. Директор сделала вид, что не услышала. — Мы понимаем, что предложение неожиданное. Илья поднял глаза. — Неожиданное — это когда лифт застрял. Это, — он кивнул на экран, — когда кто-то ебанулся в PowerPoint. Шейн не должен был смеяться. Он усмехнулся. Тихо. Почти незаметно. Илья заметил. Конечно, заметил. Розанов вообще замечал слишком много для человека, который делал вид, что ему на всех плевать. — Мистер Розанов, — сухо сказала директор. — Что? Я помогаю с формулировками. "Future of figure skating" звучит скучно. "We fucked up two careers for publicity" честнее. Шейн посмотрел на экран. Фамилии всё еще стояли рядом. Hollander / Rozanov. Как ошибка. Как угроза. Как плохая шутка, которую кто-то уже отправил журналистам. — В парном катании нет мужских пар, — сказал Шейн. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Канадский, вежливый, аккуратный. Такой голос нравился спонсорам, федерации и пожилым болельщицам, которые писали ему письма после каждого чемпионата. Илья называл это "голосом человека, который извиняется перед дверью, если ударился об нее сам". — Пока нет, — сказала директор. Илья коротко рассмеялся. — О, poka net. Любимое начало любой хуйни. Шейн бросил на него взгляд. — Ты можешь хотя бы пять минут не материться? — Нет. — Отлично. — Ты можешь хотя бы пять минут не звучать как ебанная зануда? Шейн медленно повернул голову. Илья улыбнулся. Не тепло. Не красиво. Так, будто уже нашел место, куда воткнуть нож, и просто ждал разрешения. — Господа, — вмешался спортивный директор. — Мы здесь не для того, чтобы спорить. — Тогда зачем мы здесь? — спросил Шейн. — Судя по слайду, решение уже принято. В этот раз директор программы не ответила сразу. Вот оно, подумал Холландер. Правда. Она всегда приходила после паузы. — У вас обоих есть выбор. Розанов фыркнул. — Когда люди говорят это таким тоном, выбора нет. Шейн впервые за всё утро был полностью с ним согласен. Это раздражало почти сильнее самого предложения. Спортивный директор посмотрел в документы. — Мистер Холландер, после вашей травмы федерация не готова гарантировать вам место в одиночной сборной на следующий сезон. Шейн ничего не сказал. Под столом его пальцы сжались в кулак. Он знал. Конечно, знал. После травмы бедра он вернулся слишком рано. Потом слишком гордо делал вид, что всё в порядке. Потом слишком чисто откатал контрольные, чтобы кто-то мог назвать это провалом, и слишком осторожно, чтобы кто-то назвал это возвращением. Почти восстановился. Почти вернулся. Почти тот же Холландер. Федерация не любила "почти". Илья перестал улыбаться. Не из сочувствия. Нет. Илья Розанов, вероятно, скорее откусил бы себе язык, чем пожалел Шейна Холландера в присутствии свидетелей. Но он услышал. Шейн почувствовал это кожей. — Мистер Розанов, — продолжил директор, — после последнего инцидента дисциплинарный комитет всё еще рассматривает ограничения по вашим международным стартам. Илья медленно откинулся на спинку кресла. — Последний инцидент, — повторил он. — Как красиво. Будто я поджег автобус с детьми. — Вы назвали судейский состав "слепыми уебками в дешевых костюмах". — Неправда. Директор поднял брови. Илья пожал плечом. — Один костюм был дорогой. Шейн закрыл глаза на секунду. Господи боже. Это будет ад. — Этот проект, — сказала директор программы, — шанс для вас обоих. — Нет, — сказал Илья. Его голос вдруг стал ниже. Суше. Без улыбки. — Это поводок. Просто с красивой биркой. В комнате повисла тишина. Шейн посмотрел на него. Илья смотрел на экран. На их фамилии. На аккуратную типографику, которой федерация пыталась сделать из шантажа миссию. — Вы хотите пару, — сказал Илья. — Хотите камеры. Хотите интервью, где мы будем говорить, как гордимся быть частью "нового формата". Хотите, чтобы канадец улыбался, русский был опасный, все хлопали, спонсоры текли, журналисты писали про революцию. Он наклонился вперед. — А потом что? — спросил он тише. — Вы поедете домой, будете пить свое дерьмовое вино на благотворительном ужине и говорить, какие вы смелые. А мне куда? В Москву? В Питер? К журналистам, которые спросят, кто из нас "мужчина" в паре? К федерации, которая сделает вид, что не понимает, почему меня начали называть пидором в комментариях? В комнате стало так тихо, что Шейн услышал, как щелкнул проектор. Илья усмехнулся. Уже без веселья. — Вы хотите революцию, пока она красиво выглядит на английском. А по-русски это будет звучать иначе. Грязнее. Там это не будет называться "смелым экспериментом". Там это будет поводом, чтобы какой-нибудь уебок решил подождать меня у подъезда и объяснить кулаками, что я позорю страну. Директор программы осторожно выпрямилась. — Мистер Розанов, мы обеспечим медийную поддержку и юридическое сопровождение проекта. — Ohuenno, — сказал Илья. — Юридическое сопровождение. Прям спасение от всего. Он постучал пальцем по столу, глядя на экран с их фамилиями. — Вы не понимаете или делаете вид? Для вас это "открытая категория". Для прессы — клики. Для спонсоров — прогрессивная картинка. Для него, — Илья коротко кивнул на Шейна, — может быть, неловкие вопросы на канадском телевидении. Шейн напрягся. Илья посмотрел на него. На секунду. Не насмешливо. Почти зло, но не на него. — А для меня это может стать клеймом, blyad'. Не слухом. Не мемом. Клеймом. Дома такие вещи не заканчиваются милым интервью и аплодисментами. Дома за такое могут отпиздить в подворотне, а потом еще сделать вид, что я сам виноват. Он замолчал на секунду. Когда заговорил снова, голос стал ниже. — И это если меня вообще спокойно пустят обратно. Потому что сегодня я "лицо нового формата", а завтра кто-нибудь решит, что я неудобный, неправильный и слишком громкий. И всё. Добро пожаловать домой, Розанов. Только дома для тебя больше нет. Шейн ничего не сказал. Впервые за всё утро ему не нашлось правильного ответа. Илья откинулся на спинку кресла и снова улыбнулся. Теперь уже привычно, остро, неприятно. — Так что да. Хотите, чтобы русский был опасный? Поздравляю. Он опасный потому, что ему правда есть что терять.