Открытая категория

Илья вышел из здания федерации первым и закурил прямо под табличкой.

NO SMOKING WITHIN NINE METERS.

Шейн заметил. Разумеется, заметил. Он вообще замечал такие вещи автоматически: запрещающие знаки, опоздания, чужие ошибки, неправильные формулировки в письмах, микроскопические нарушения порядка, из которых нормальные люди почему-то не делали трагедию. Обычно он бы сказал что-нибудь. Не кури здесь. Там знак. Это здание федерации, идиот. Но Илья держал сигарету так крепко, что фильтр почти смялся между пальцами. И Шейн промолчал. На улице было холодно, серо и слишком чисто после стерильного конференц-зала. Стеклянные двери за их спинами закрылись мягко и дорого, будто внутри им не только что попытались продать ультиматум как "будущее спорта". Илья затянулся. Дым вышел резким облаком и почти сразу порвался на ветру. — Ты будешь смотреть или скажешь что-нибудь? — спросил он, не поворачиваясь. — Я ещё выбираю. — Какой ужас. Канадец думает перед тем, как говорить. Шейн сунул руки в карманы пальто. — Ты правда считаешь, что тебя могут не пустить обратно? Илья медленно повернул голову. Вот теперь Шейн понял, что выбрал неправильно. Не вопрос. Не тон. Само право спросить. Лицо Ильи почти не изменилось. Только глаза стали плоскими и холодными. — Нет, Холландер, — сказал он. — Я просто решил добавить драму. Просто поныл. — Я не это имел в виду. — Конечно нет. Ты никогда не имеешь в виду ничего плохого. Это твой главный талант. Шейн сжал челюсть. — Я пытаюсь понять. Илья коротко рассмеялся. Некрасиво. — Ne nado. Не надо пытаться понять за пять минут то, от чего я всю жизнь пытаюсь отъебаться. Он снова затянулся. Пальцы уже не дрожали, или он просто заставил их не дрожать. В конференц-зале Илья был громким. Злым. Почти театральным. Он бил словами, потому что умел. Потому что если говорить достаточно грязно и быстро, люди не сразу замечают страх. Снаружи он выглядел иначе. Не слабее. Опаснее. Как человек, который уже просчитал все варианты и понял, что каждый заканчивается плохо. — Ты можешь отказаться, — сказал Шейн. Илья посмотрел на него так, будто Шейн только что сказал, что лёд холодный. — Ты правда такой или это канадская болезнь? — Что? — "Ты можешь отказаться". Blyad', конечно могу. И ты можешь. Мы оба можем красиво отказаться, а потом смотреть, как наши заслуги хоронят по частям. Тебе скажут, что бедро ещё не готово. Мне скажут, что мой характер не соответствует международному уровню. Он щёлкнул пеплом. — Все будут очень вежливые. Все будут очень sad. — Тогда откажись публично. Илья перестал улыбаться. — Что? — Скажи, что это давление. Что это не спорт, а медийный проект. Несколько секунд Илья просто смотрел на него. Потом медленно кивнул, будто Шейн наконец сказал что-то настолько глупое, что стало даже интересно. — Ты хочешь, чтобы я публично сказал федерации "идите нахуй"? — Нет, не так. — А как? "С глубоким уважением к вашему ебаному будущему спорта, я не буду плясать с мальчиком на льду, потому что у меня ещё есть инстинкт самосохранения"? Шейн напрягся. — Никто не просит тебя плясать. — Нет? — Илья резко ткнул сигаретой в сторону здания. — А что они просят? Держаться за руки под музыку? Смотреть тебе в глаза для камер? Рассказывать журналистам про доверие, партнёрство и смелость? Его голос стал ниже. Грязнее. — Это не будет выглядеть как спорт для людей дома. Это будет выглядеть как цирк. Как будто я согласился стать их красивым русским пидорасом для западной картинки. Слово ударило тяжело. Шейн почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Не называй себя так. Илья почти улыбнулся. — О, прости. В Канаде это невежливо? — Это мерзко. — Вау. Спасибо. Я передам это парням, которые будут ждать меня у подъезда, чтобы отпиздить за участие в вашем прогрессивном ледовом шоу. Может, они смягчатся. Шейн замолчал. Илья бросил недокуренную сигарету в урну. — Ты не понимаешь или делаешь вид? Для тебя это будет плохая неделя в прессе. Может, пара неловких вопросов. Может, кто-то напишет, что хороший канадский мальчик стал лицом смелого эксперимента. Он шагнул ближе. — А для меня это может стать клеймом. Дома такие вещи не заканчиваются аплодисментами и милым интервью. Дома за такое могут встретить в подворотне, а потом ещё сказать, что я сам виноват. Потому что нормальные, русские, мужики с мужиками на льду не пляшут. Последнее слово он почти выплюнул. — И это если меня вообще спокойно пустят обратно. Сегодня я спортсмен, а завтра какой-нибудь политический мудак решит, что я западная пропаганда на коньках. Предатель. Иноагент. Грязь. Очень легко, когда ты уже наполовину скандал. Шейн смотрел на него и впервые за всё утро не нашёл ни одного правильного ответа. Илья усмехнулся. — Вот. Видишь? Даже ты наконец заткнулся. — Я не твой враг, — сказал Шейн тихо. Илья рассмеялся. Без веселья. — Нет, Холландер. В этом и проблема. Он достал телефон. На экране высветилось имя кириллицей. Илья ответил сразу, отворачиваясь от Шейна, но недостаточно далеко, чтобы тот перестал слышать. — Da. Пауза. Ветер дёрнул ворот его пальто. — Ya znayu. Net, ya znayu, chto oni skazali. Русский делал его голос резче. Темнее. Будто каждое слово цеплялось за зубы. — Ya ne budu etim yebanym poster boy. Net. Ty menya slyshish? Net. На другом конце говорили долго. Илья молчал. Шейн смотрел на мокрый асфальт, на отражение стеклянных дверей, на собственные ботинки, поставленные слишком ровно даже на улице. Пиздец как полезно, когда рядом человек пытается удержать свою жизнь от развала. — Net, — сказал Илья громче. — Ya ne gey. Ya ne budu katat’sya s mal’chikom, chtoby eti mudaki poluchili svoi zagolovki. Шейн понял не всё. Но достаточно. Илья закрыл глаза. На том конце снова что-то сказали. Спокойно. Долго. Так говорят люди, у которых нет ножа у горла, но есть таблица рисков. — Da poshel ty, — сказал Илья тихо. Потом почти сразу: — Ne nado mne skazki pro shans. Eto ne shans. Eto bred. Пауза. Длинная. Илья слушал. С каждым словом по ту сторону он становился тише. Не спокойнее. Тише. Как будто кто-то медленно затягивал ремень. — Ya ponimayu. Вот это прозвучало хуже всего. Не мат. Не злость. Не "иди нахуй". А эти два слова. Ya ponimayu. Я понимаю. Как будто человек на другом конце сказал ему нечто настолько очевидное и настолько безвыходное, что спорить уже не было смысла. Илья сбросил звонок. Несколько секунд он просто держал телефон в руке. Потом убрал его в карман и повернулся к Шейну. — Ну что, Холландер. Ещё хочешь объяснить мне про выбор? Шейн не ответил сразу. — Это был твой агент? — Это был человек, которому платят, чтобы говорить мне, когда я в жопе. — И? — Я в жопе. Илья прошёл мимо него к парковке. Шейн не пошёл следом. Не сразу. Он остался у входа в федерацию, под холодным стеклом и табличкой о запрете курения, и почему-то вспомнил, как два года назад Илья выиграл этап Гран-при после чудовищной короткой. Тогда все писали, что он непредсказуемый, скандальный, опасный, гениальный. Что он катается так, будто ему плевать на последствия. Шейн тогда поверил. Потому что это было удобно. Легче думать, что Илья Розанов ничего не боится, чем признать: возможно, он просто боится так давно, что научился делать из этого шоу. Телефон Шейна завибрировал в кармане. Тайсон. Он посмотрел на экран и не ответил. Потом телефон завибрировал снова. Шейн выругался почти беззвучно. — Fuck. И ответил. — Шейн, — сказал Тайсон слишком бодро. — Как прошла встреча? Шейн посмотрел на мокрый след от сигареты на асфальте. — Ты уже знаешь. Тайсон замолчал ровно на полсекунды. — Я знаю, что они предложили. — Тогда не спрашивай. — Это может спасти твой сезон. Шейн закрыл глаза. Вот она. Фраза, которую он ждал. Не потому что хотел услышать. Потому что все вокруг были слишком предсказуемы. Это может спасти твой сезон. Спасти сезон. Красивый способ сказать: твоя одиночная карьера истекает кровью, но мы нашли достаточно дорогой бинт, чтобы это выглядело как стратегия. — Мой сезон не нужно спасать, — сказал Шейн. Тайсон вздохнул. Терпеливо. Ненавистно терпеливо. — Шейн. Бедро всё ещё вызывает вопросы. Федерация нервничает. Спонсоры спрашивают, что дальше. Эта программа даёт тебе старты, видимость, историю. — Мне не нужна история. — Тебе нужна. Шейн открыл глаза. На другом конце парковки Илья стоял у машины и спорил с водителем так, будто тот был лично ответственен за международную политику, фигурное катание и плохой кофе в здании федерации. — Я не буду делать это только потому, что меня загнали в угол. — Тогда сделай это потому, что ты достаточно умён, чтобы понять, когда лёд под тобой двигается. Шейн усмехнулся. Без радости. — Ужасная метафора. — Зато точная. Он хотел бросить трубку. Не бросил. Разумеется, не бросил. Шейн Холландер не бросал трубки. Он завершал разговоры. Аккуратно. Контролируемо. Так, чтобы никто не мог сказать, что он сорвался. — Мне нужно время, — сказал он. — У тебя сорок восемь часов. — Я знаю. — Шейн… — Я сказал, что знаю. И вот теперь голос стал резче. Тайсон услышал. Замолчал. — Позвони мне вечером, — сказал он наконец. Шейн сбросил. Не попрощался. Маленький, жалкий акт бунта. Господи, как смешно. Он убрал телефон и пошёл к парковке. Илья уже садился в машину. Дверца была открыта. Он держался за верхний край, чуть наклонившись. — Розанов. Илья не повернулся. — Net. — Я ещё ничего не сказал. — Я устал. — Нам нужно поговорить. Вот теперь Илья обернулся. — Охуенно. Именно этого мне не хватало сегодня. Разговора с тобой. — Если мы согласимся… — Если? Шейн замолчал. Илья отпустил дверцу машины и шагнул к нему. — Ты ещё играешь в "если"? Cute. — Я не играю. — Играешь. Ты стоишь здесь с лицом человека, который думает, что правильное решение существует, если достаточно долго его искать. Нет, Холландер. Иногда есть только плохой вариант и вариант, где тебя ебут без смазки, но называют это возможностью. Шейн напрягся. — Ты всегда должен быть таким грубым? — Да. — Почему? Илья посмотрел на него почти с удивлением. Будто вопрос был не глупым. А слишком прямым. — Потому что если говорить красиво, люди начинают думать, что ты согласен. Шейн не нашёл, что ответить. Илья усмехнулся. — Вот. Видишь? Работает. Между ними проехала машина. По мокрому асфальту шуршали шины. — Я понимаю, что для тебя риск больше, — сказал Шейн. Лицо Ильи закрылось мгновенно. — Не надо. — Это правда. — Я сказал, не надо. — Я не пытаюсь… — Именно. Ты не пытаешься. Ты аккуратно кладёшь мой страх на стол и смотришь на него как на техническую проблему. "Оценка рисков для российского партнёра". Очень профессионально. Шейн почувствовал, как злость ударила в грудь. — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — Ничего. — Это невозможно. — Попробуй. Тебе понравится. — Розанов. — Холландер. Они стояли слишком близко. Не интимно. Не красиво. Просто два человека, которых поставили рядом насильно, и воздух между ними уже начал портиться. — Если ты думаешь, что я хочу быть лицом этого проекта, ты ошибаешься, — сказал Шейн. — О, бедный ты. — Не делай этого. — Чего? — Не превращай всё в соревнование боли. Илья замер. На секунду Шейн подумал, что тот ударит его. Не по-настоящему. Не здесь. Не при людях. Но что-то в лице Ильи стало настолько острым, что удар показался почти логичным продолжением разговора. Вместо этого Илья улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой журналисты сходили с ума, а соперники потом делали вид, что не хотели врезать ему локтем на разминке. — Ты прав, — сказал он мягко. — Твоя боль, конечно, очень особенная. Шейн шагнул ближе. — Я этого не говорил. — Но подумал. — Ты не знаешь, что я думаю. — Знаю. Ты думаешь: "я потерял одиночку, бедро болит, федерация давит, теперь ещё этот русский псих". Всё правильно. Только я думаю то же самое, кроме бедра. И кроме того, что когда ты облажаешься, Канада скажет: poor Shane, он пытался. А когда облажаюсь я, дома скажут: мы же говорили, что он грязь. Шейн вдохнул. Медленно. — Я не твой враг. Илья рассмеялся. Тихо. Почти устало. — Нет, Холландер. В этом и проблема. Он открыл дверцу машины. — Враг был бы проще. Шейн посмотрел на него. — Ты всё равно согласишься. Илья замер. Потом медленно повернул голову. Вот теперь в его лице появилось что-то настоящее. Не боль. Ненависть. — Повтори. Шейн понял, что надо остановиться. И, конечно, не остановился. — Ты всё равно согласишься, — сказал он. — Потому что тебе тоже нужен сезон. Илья смотрел на него так, будто за эти две фразы окончательно решил, каким человеком Шейн будет в его жизни. Не партнёром. Не союзником. Проблемой. — Ты такой же, как они, — сказал Илья тихо. Шейн сжал челюсть. — Нет. — Да. Просто вежливее. Илья сел в машину. Перед тем как закрыть дверь, он посмотрел на Шейна ещё раз. — Если нас заставят выйти на лёд вместе, я сделаю так, что ты пожалеешь первым. — Это угроза? — Нет, — сказал Илья. — Обещание. Дверь захлопнулась. Машина уехала через несколько секунд, оставив после себя мокрый след шин и запах бензина. Шейн остался на парковке один. Телефон снова завибрировал. Он не посмотрел. Уже знал, кто это. Уже знал, что скажет. Уже знал, что к концу этих сорока восьми часов оба они напишут федерации одно и то же слово. Согласен. Только у Шейна оно будет выглядеть как профессиональное письмо. А у Ильи, скорее всего, как плевок кровью на белую бумагу.