Открытая категория

Открытая категорияГлава 5. Плохая картинка В день медиа-брифинга льда в расписании не было. Шейн понял это не сразу. Письмо от федерации пришло в 05:40, когда он уже стоял на кухне с кофе, собранной спортивной сумкой у двери и неприятной тяжестью в бедре после вчерашних заходов. Он открыл расписание, ожидая увидеть утренний лед, разминку, Виктора, новую порцию схем и, возможно, еще один способ унизиться технически правильно. Вместо этого там было: 09:30 — Media orientation 10:15 — Press release photoshoot 11:00 — Promo video 11:40 — Joint interview Шейн перечитал последнюю строку дважды. Совместное интервью. Он поставил чашку на стол слишком резко. Кофе плеснул на край, темное пятно расползлось по белой поверхности. На льду всё хотя бы было честно. Лезвие держало или нет. Тело принимало вес или сопротивлялось. Рука вела правильно или сбивала элемент. Даже боль была понятной: вот бедро, вот нагрузка, вот цена. Медиа были хуже. Там ошибка не падала сразу. Она расползалась. Ее вырезали из контекста, подписывали чужими словами, выкладывали с удачным кадром и называли историей. Шейн посмотрел на телефон. Сообщения от Ильи не было. Это тоже было неправильно. За последние дни Розанов уже успел выработать отвратительную привычку появляться именно тогда, когда Шейн меньше всего хотел видеть его имя на экране. Обычно первым словом было blyad', вторым — обвинение федерации в каком-нибудь новом преступлении против спорта, здравого смысла и лично Ильи Розанова. Сегодня — ничего. Шейн открыл чат. Пусто с ночи. Он почти написал первым. Почти. Потом положил телефон экраном вниз и пошел вытирать кофе. Федерация пахла дорогим кофе, свежей краской и людьми, которые считают слово "образ" важнее слова "спорт". Шейн приехал в 09:12. Слишком рано для человека, который не нервничал. В конференц-зале уже стоял длинный стол, проектор, несколько папок с логотипом программы и бутылки воды, расставленные так ровно, будто кто-то пытался создать иллюзию контроля хотя бы на столе. Мелисса из PR-команды проверяла презентацию. Рядом двое ассистентов переговаривались тихо, с тем осторожным напряжением, которое появляется у людей перед встречей с тем, кого они заранее считают проблемой. Виктор стоял у окна. Без спортивной куртки, в темной футболке и черных брюках, с руками в карманах. Выглядел так, будто его сюда притащили силой, но он решил не сопротивляться, потому что хотел посмотреть, кто первым скажет хуйню. — Доброе утро, — сказал Шейн. Виктор даже не повернулся. — Не начинай. Шейн остановился у стола. — Я просто поздоровался. — Вот именно. Он сел. Папка перед ним была подписана: Hollander / Rozanov — Media Positioning От этих двух фамилий рядом у него уже начинала болеть голова. Как от яркого света после плохого сна. — Где Розанов? — спросила Мелисса, стараясь звучать спокойно. Шейн посмотрел на пустое место рядом. — Я думал, он уже здесь. Виктор наконец повернулся от окна. — Он не здесь. — Я это вижу, — сказала Мелисса. — Тогда зачем спрашиваешь? Она выдохнула слишком профессионально, чтобы это не выглядело раздражением. — Потому что встреча начинается через пятнадцать минут, а у нас очень плотный график. Виктор пожал плечом. — У Розанова тоже плотный график. Он там страдает, бесится, делает вид, что ему плевать. Очень занятой человек. Шейн достал телефон. Ни одного сообщения. Он написал: Шейн: Ты где? Сообщение ушло. Осталось непрочитанным. Он положил телефон рядом с папкой и заставил себя не смотреть на экран каждые три секунды. Получалось плохо. В 09:30 Ильи не было. В 09:35 Мелисса уже не улыбалась. В 09:40 один из ассистентов тихо вышел в коридор звонить. В 09:47 Шейн понял, что Розанов не опаздывает. Розанов не придет. Это понимание легло в живот холодным, тяжелым комком. Не потому что Шейн был удивлен. Нет. Часть его ждала этого с самого утра. Но ожидать катастрофу и смотреть, как она происходит, — разные вещи. Мелисса закрыла ноутбук. — Мы не можем срывать весь день. Виктор тихо усмехнулся. — Можем. Очень легко. Смотри: уже срываем. — Виктор. — Что? — Это не помогает. — Я не PR. Мне не надо помогать красиво. Шейн посмотрел на телефон снова. Ничего. Он написал еще раз: Шейн: Если ты не придешь, они начнут без тебя. Несколько секунд ничего не происходило. Потом сообщение стало прочитанным. Ответа не было. Шейн почувствовал раздражение. Горячее, быстрое, почти приятное после всего утреннего ожидания. Конечно. Конечно, Илья прочитал. Конечно, молчит. Конечно, делает из собственного отсутствия заявление, потому что просто сказать "я не справляюсь" было бы для него хуже, чем разбить колено об борт. Телефон завибрировал. Розанов: Пусть начинают. Шейн долго смотрел на эти две фразы. Потом встал. Мелисса подняла голову. — Куда вы? — Найду его. — Шейн, у нас через двадцать минут фото. — Тогда у вас есть двадцать минут. Виктор смотрел на него с таким выражением, будто Шейн наконец сделал что-то интересное. — Старый тренировочный каток, — сказал он. Шейн остановился. — Что? — Если он не в отеле и не здесь, он там. За служебным корпусом. Малый лед. Дверь обычно не закрывают, потому что все думают, что туда никто нормальный не ходит. — Почему ты сразу не сказал? Виктор посмотрел на него спокойно. — Хотел посмотреть, пойдешь ли сам. Шейн сжал челюсть. — Это глупая игра. — Да. Но ты пошел. Старый каток находился за основным корпусом, в низком сером здании, которое выглядело как место, где федерация хранила старое оборудование, плохие решения и спортсменов, которым не хотелось быть найденными. В коридоре пахло пылью, резиной и холодом. Шейн услышал лезвия еще до того, как открыл дверь. Не музыку. Не голос. Не тренера. Только лед. Резкий скрежет, глубокий вход в дугу, остановка, снова разгон. Илья был один. На настоящем старом льду, тусклом, плохо освещенном, с желтоватыми пятнами от ламп и темными следами у борта. Без камеры. Без костюма. Без того ленивого лица, которое он надевал на людей, когда хотел, чтобы они отстали. Он катался зло. Не красиво для зрителя. Не чисто для протокола. Слишком резко, слишком много силы, слишком мало воздуха между движениями. Он входил в дуги так глубоко, будто пытался прорезать лед до бетона. Делал дорожку шагов, срывал ее в середине, возвращался, повторял. На одном развороте его чуть вынесло к борту, но он удержался и ударил ладонью по стеклу так, что звук разнесся по пустой арене. Шейн остановился у входа. Он видел Илью на соревнованиях, на тренировке, в ярости, в сарказме, в молчании. Такого — нет. Здесь не было образа. Не было "опасного русского". Не было человека, который подает свою злость как шоу. Здесь был кто-то, кто не знал, куда деть тело, чтобы оно не разорвало его изнутри. Илья заметил его не сразу. Или сделал вид, что не заметил. Шейн вышел к борту. — Ты должен был быть в федерации. Илья не остановился. — Я должен много чего. Это не значит, что я буду. Голос прозвучал ровно, но дыхание выдавало его. Он уже загнал себя. Не до конца, но близко. — Они начнут без тебя. — Пусть. — Они выберут фото без тебя. Текст без тебя. Историю без тебя. Илья резко остановился у дальнего борта. Лед вскрикнул под лезвиями. — Ты пришел пугать меня пресс-релизом? — Нет. — Тогда зачем? Шейн не ответил сразу. Потому что простой ответ был неприятным. Потому что "я не хотел, чтобы они сделали это без тебя" звучало слишком близко к заботе. А забота о Розанове казалась плохой идеей, даже если не произносить ее вслух. — Потому что если ты не придешь, это будет выглядеть как побег. Илья медленно повернул голову. Вот теперь попал. — Повтори. Шейн открыл калитку и вышел на лед без чехлов на ботинки, просто в обычной обуви. Сделал только пару шагов, остановился у борта. Не подходил ближе. Не был идиотом. — Ты не пришел. Они не знают, где ты. Ты молчишь. Как это выглядит? Илья подъехал ближе. Не быстро. Это было хуже. — Я не прячусь. — Тогда что ты делаешь? Илья улыбнулся. Плохо. — Катаюсь. — Нет. Ты наказываешь их своим отсутствием. Только они переживут. А картинка все равно выйдет. Он видел, как Илья сжал челюсть. — Какая картинка? — Любая, которую они выберут. Без тебя. Илья подъехал еще ближе. Между ними был борт, и Шейн был этому рад. — Ты думаешь, если я приду, будет лучше? — Нет. — Отличный аргумент. — Я думаю, если ты придешь, у тебя хотя бы будет шанс сказать "нет" самому. Илья рассмеялся. Глухо, без веселья. — Ты правда веришь в это слово, да? "Нет". Как будто оно что-то значит, если его говорят правильным тоном. — Вчера значило. Илья замолчал. Шейн не планировал говорить это. Но уже сказал. — Когда ты сказал "не надо убирать", я не убрался. Когда сказал "нет" на втором проходе, мы остановились. Когда ты говоришь прямо, люди иногда слышат. — Люди, — повторил Илья. — Ты сейчас про себя? Шейн не отвел взгляд. — Да. Илья смотрел на него долго. Слишком долго для человека, который должен был тут же укусить. Потом отвернулся и сделал короткий круг вдоль борта. Не ради движения. Ради времени. Шейн уже начинал понимать: Илья часто двигался не потому, что хотел куда-то ехать, а потому что стоять на месте с собственными чувствами было невыносимо. — Они будут просить смотреть на тебя, — сказал Илья наконец. Шейн молчал. — Просить встать ближе. Положить руку. Сделать вид, что это красиво. Потом выберут кадр, где всё выглядит… Он не договорил. Резко остановился. — Ты понимаешь. Шейн понимал. Не полностью. Не так, как Илья. Но достаточно, чтобы не говорить "это просто фото". — Тогда не давай им такой кадр. Илья повернулся. — Гениально. Почему я сам не догадался? — Дай другой. — Какой? — Технический. На льду. Без взгляда в глаза, без романтической позы, без спины к спине, будто мы соперники в дешевом постере. Илья прищурился. — Ты уже думал об этом. — Да. — Почему? Шейн выдохнул. Вот это был неправильный вопрос. Слишком прямой. — Потому что я тоже не хочу, чтобы они делали из нас то, чем мы не являемся. — И чем мы являемся, Холландер? Илья спросил это почти тихо. На пустом катке вопрос стал больше, чем должен был. Шейн посмотрел на лед между ними. На исцарапанные линии, на следы Ильи: злые, глубокие, уходящие в разные стороны. — Пока? — сказал он. — Двумя людьми, которых заставили работать вместе. — Очень романтично. — Ты хотел правду. Илья усмехнулся. — Нет. Я хотел повод назвать тебя идиотом. — И? — Пока терпимо. Это, в переводе с языка Розанова, вероятно, было почти согласием. Шейн позволил себе выдохнуть чуть глубже. — Поехали. Илья не двинулся. — Я не буду сидеть на их ебаном брифинге и слушать, как меня называют "смелым". — Хорошо. — Я не буду отвечать на вопросы про химию. — Хорошо. — И если фотограф скажет "чуть ближе, ребята", я уйду. — Скажи это им. — Они не услышат. Шейн посмотрел на него. — Тогда скажи, а я повторю. Илья замер. Не потому что фраза была громкой. Наоборот. Она была слишком спокойной, слишком простой, и поэтому в ней было некуда спрятать удар. — Зачем? — спросил он. Шейн мог сказать: потому что это правильно. Потому что так надо. Потому что мы в одном проекте. Всё это звучало бы как пресс-релиз. — Потому что если ты уйдешь, мне придется делать это одному. А я не хочу. Илья не ответил сразу. Он стоял по другую сторону борта, на льду, чуть выше из-за коньков, с влажными от пота волосами и тяжелым дыханием после слишком злого проката. Шейн стоял на резиновом покрытии у калитки, в обычной обуви, без льда под лезвиями, без привычной высоты, без возможности отъехать, если станет слишком близко. Илья смотрел на него так долго, что Шейн почувствовал это почти физически. Не как взгляд соперника. Не как вызов. Как руку на горле. — Не хочешь делать это один, — повторил Илья тихо. Шейн понял, как это прозвучало, только когда услышал фразу из его рта. Слишком лично. Слишком голо. Слишком не про пресс-релиз. — Я имел в виду проект. — Конечно, — сказал Илья. Но не усмехнулся. И от этого стало хуже. Он подъехал ближе к калитке. Лезвия почти беззвучно разрезали старый лед. Остановился прямо перед Шейном, и теперь между ними остался только низкий борт, холодный пластик и несколько сантиметров воздуха, которые вдруг стали самым слабым барьером в мире. Шейн должен был отойти. Он знал это так ясно, как знал счет в короткой программе. Отойти. Сказать что-нибудь сухое. Вернуть разговор к расписанию, федерации, фото, Виктору, чему угодно. Но Илья был слишком близко. Илья, который всегда делал из близости оружие, сейчас выглядел так, будто сам не понял, как оказался у края. — Ты очень плохо врешь, Холландер, — сказал он. Голос был ниже обычного. Без издевки. Шейн почувствовал, как внутри что-то сорвалось с привычного места. — А ты очень плохо делаешь вид, что тебе всё равно. Илья замер. На секунду его лицо стало пустым. Потом злым. Потом чем-то еще. Он наклонился ближе, упираясь рукой в верх борта. Свет ударил по его скуле, по светлым волосам, по линии рта, которую Шейн внезапно заметил слишком четко. Слишком поздно. Илья сказал: — Не говори так, будто знаешь меня. — Тогда перестань смотреть так, будто хочешь, чтобы я узнал. Тишина после этих слов была почти оглушительной. Вот теперь Шейн точно должен был замолчать. Но Илья не отъехал. Шейн не отошел. Они оба просто стояли по разные стороны борта, слишком близко, слишком усталые, слишком злые, и между ними вдруг вспыхнуло что-то такое яркое, что стало почти больно смотреть. Не нежность. Не любовь. Не даже желание в чистом виде. Что-то быстрее и хуже: узнавание. Будто на секунду оба увидели, что под всей ненавистью есть не пустота, а голод. Быть понятым. Быть выбранным не как символ, не как проект, не как проблема, а просто потому что другой человек посмотрел и не отвернулся. И это было невыносимо. Илья первым двинулся. Совсем немного. Не поцеловал. Не коснулся. Просто наклонился ближе, так что его дыхание задело рот Шейна, и Шейн почувствовал запах льда, пота, мяты и злости. У него хватило разума только на то, чтобы не податься навстречу. Не сразу. Почти. Почти было хуже, чем если бы он сделал это. Илья увидел. Конечно увидел. Глаза у него потемнели, и на одну идиотскую, невозможную секунду Шейну показалось, что он сейчас всё-таки перелезет через этот чертов борт, схватит его за ворот куртки и разрушит им обоим жизнь раньше первого пресс-релиза. Потом где-то в старом катке щелкнула лампа. Обычный сухой звук. Дешевый. Реальный. Илья отшатнулся так резко, будто Шейн его ударил. — Нет, — сказал он. Шейн моргнул. — Я ничего не сделал. — Я знаю. Вот это прозвучало хуже. Илья отъехал на полметра. Потом еще на метр. Лицо у него снова стало закрытым, жестким, почти злым, но Шейн уже видел, как быстро он дышит. — Забудь. — Розанов… — Забудь, blyad'. Теперь это уже была не просьба. Приказ. И, возможно, мольба. Шейн почувствовал, как собственное тело медленно возвращается в норму: холод в пальцах, тяжесть в бедре, стук сердца, который никак не хотел становиться тише. Он кивнул. — Хорошо. Илья рассмеялся. Коротко. Почти мерзко. — Конечно. Хороший канадец. Всегда так быстро соглашаешься, когда надо соврать. Шейн поднял взгляд. — А ты всегда так быстро злишься, когда почти сделал что-то сам? Илья остановился. На секунду Шейн подумал, что сейчас он правда получит кулаком. Но Илья только посмотрел на него. Так, будто ненавидел. Так, будто ему было страшно. Так, будто между этими двумя вещами больше не было разницы. — Мы едем в федерацию, — сказал он наконец. — Делаем их ебаное фото. И ты не смотришь на меня так. — Как? — Как будто помнишь. Шейн не ответил. Потому что уже помнил. Илья развернулся и поехал к выходу со льда резко, зло, почти слишком быстро для старого покрытия. Искра погасла. Не исчезла. Просто ушла под лед. А Шейн остался у калитки и понял, что теперь медиа-день стал гораздо опаснее. Потому что раньше они боялись чужой картинки. Теперь появилась своя. Они опоздали на сорок две минуты. Мелисса выглядела так, будто за это время успела прожить несколько карьерных смертей. Виктор, наоборот, выглядел почти довольным. Это бесило Шейна отдельно. Илья вошел в конференц-зал первым, всё еще в тренировочной форме, волосы влажные от льда, лицо закрытое, спокойное. Слишком спокойное. Все разговоры оборвались. Он остановился у стола. — Я не буду делать брифинг. Мелисса открыла рот. Илья поднял руку. — Не перебивайте. Я не буду сидеть и слушать слова "смелый", "исторический", "ломаем границы", "химия". Я не буду делать фото, где мы смотрим друг на друга как два идиота из романтического постера. Я не буду отвечать на вопросы о личном. Если это проблема, пишите, что я сложный. Все и так знают. Мелисса медленно закрыла рот. Шейн стоял рядом, чувствуя на себе взгляды всей комнаты. Илья не посмотрел на него. — Что я сделаю, — продолжил он, — это выйду на лед. Настоящий лед. Мы покажем один технический элемент. Вы снимете спорт. Если вам нужна красивая фантазия, найдите актеров. Тишина после этого была почти приятной. Потом Мелисса посмотрела на Шейна. — Вы согласны? Шейн кивнул. — Да. Илья всё-таки повернул голову. Всего на секунду. Но в этом взгляде было что-то острое и почти неверящее. Виктор оттолкнулся от стены. — Отлично. Слава богу, кто-то наконец сказал план. На лед. Фотографию решили делать на главном катке. Без фальшивого дыма. Без черного студийного фона. Без костюмов, которые пытались рассказать историю раньше, чем они сами успели понять, какая она. Мелисса всё еще выглядела так, будто этот компромисс причиняет ей физическую боль, но согласилась. Возможно, потому что отказ Ильи был уже не истерикой, а условиями. С условиями работать проще. Их можно записать в протокол. Фотограф поставил свет у борта. Камера щелкнула пробно несколько раз. Ассистент принес маркеры для позиции на льду, но Виктор посмотрел на него так, что тот унес их обратно. — Делаете вчерашний разворот, — сказал Виктор. — Илья ведет. Шейн принимает. Медленно. Два прохода. Если кто-то начинает умирать красиво, я ухожу. — У тебя драматичнее всех, — сказал Илья. — Я тренер. Мне можно. Шейн выехал на центр. Илья подъехал следом. Камера меняла всё. Вчера рука Ильи на талии была проблемой, потому что они оба чувствовали слишком много. Сегодня проблема стала другой: теперь это могли увидеть. Не просто увидеть. Остановить в кадре. Выбрать. Подписать. Отправить туда, где никто не будет знать, как Илья стоял на старом катке и пытался не развалиться на куски от одной мысли о том, что кто-то сделает из него символ. Илья встал сзади-сбоку. Шейн почувствовал его присутствие до касания. — Можем сделать через ребра, — сказал он тихо. Илья не ответил сразу. — Почему? — Камера. — Я не просил жалости. — Это не жалость. — Тогда что? Шейн смотрел вперед, на пустую дугу перед собой. — Выбор. Илья молчал. Долго. Потом сказал: — Талия. Шейн повернул голову. — Уверен? Илья усмехнулся. — Нет. Но я не дам им фото, где я боюсь собственной руки. Это было очень в его стиле. И очень не в его стиле. Одновременно. Шейн кивнул. — Хорошо. Илья подъехал ближе. — На три. Ладонь легла Шейну на талию. Раз. Твердая. Горячая. Уже знакомая. Два. Шейн заставил себя не зажиматься. Три. Илья повел. Медленно. Чище, чем на тренировке. Возможно, потому что камера. Возможно, потому что Илья ненавидел провал сильнее, чем боялся картинки. Шейн принял вес сразу. Не спорил. Не забирал контроль. Дал телу идти за рукой. Вход. Поворот. Смена веса. Выход. Они прошли элемент без ошибки. И еще несколько метров ехали рядом. Слишком близко. Слишком ровно. Фотограф не кричал. Только камера щелкала быстро, почти жадно. Илья убрал руку. Шейн почувствовал отсутствие контакта резче, чем сам контакт. — Еще раз, — сказал Виктор. Второй проход вышел технически чище. И хуже. Илья вел слишком жестко. Шейн слишком послушно принял вес. В движении появилось что-то чужое. Не спорт, а демонстрация. Не партнерство, а картинка для тех, кто хотел увидеть власть, близость, политику, секс, скандал — что угодно, кроме элемента. Илья почувствовал это на выходе. Резко остановился. — Нет. Фотограф опустил камеру. — Было хорошо. — Нет. Мелисса подошла к борту. — Илья, у нас может быть очень сильный кадр. — Поэтому нет. Шейн стоял рядом и смотрел на него. Илья не капризничал. Не играл. Он выглядел так, будто сам себя только что увидел чужими глазами и ему стало мерзко. — Удалите второй проход, — сказал Шейн. Мелисса повернулась к нему. — Что? — Второй проход. Удалите. Фотограф нахмурился. — Но там хорошая динамика. — Первый был лучше. Это была не вся правда. Но достаточно близко. Мелисса долго смотрела на них обоих. Потом кивнула фотографу. — Удалите второй сет. Илья не сказал спасибо. Шейн и не ждал. У борта он пил воду маленькими глотками, отвернувшись от всех. Шейн остановился рядом. — Не надо было, — сказал Илья. — Что? — Удалять. Теперь они решат, что я истеричка. — Они уже так думают. Илья хмыкнул. — Спасибо, blyad'. Утешил. — Я старался. Илья повернул голову. В его взгляде была привычная злость, но под ней что-то еще. Не благодарность. Не мягкость. Скорее усталое недоверие к тому, что кто-то услышал его "нет" и не попытался из этого что-то взять. — Почему? — спросил он. — Потому что ты сказал "нет". — И что? Шейн пожал плечом. — Я услышал. Илья смотрел на него слишком долго. Потом тихо сказал: — Опасная привычка. — Какая? — Слышать меня. Шейн не ответил. Иногда молчание действительно было лучшим из плохих вариантов. Интервью в итоге отменили. Официально — из-за "сдвига расписания". Неофициально — потому что Мелисса посмотрела на Илью, потом на Шейна, потом на Виктора, и, видимо, решила, что сегодня ей всё-таки хочется дожить до вечера. Вместо интервью они записали короткое видео на льду. Без личных вопросов. Без "химии". Без "как вы строите доверие". Только несколько кадров элемента, несколько нейтральных фраз про техническую адаптацию и одну фразу Ильи, которую Мелисса сначала хотела вырезать, но Виктор сказал "оставь, она нормальная". Илья смотрел в камеру и говорил спокойно: — Open pairs — это не про красивую идею. Это про тяжелую работу. Если получится, значит, получится на льду. Не в пресс-релизе. Шейн, к своему удивлению, подумал, что лучше сказать было нельзя. К вечеру первый кадр уже был в черновике пресс-релиза. Мелисса отправила его обоим на согласование. На фото они были на настоящем льду. Не смотрели друг на друга. Не улыбались. Не изображали близость. Илья стоял чуть позади и сбоку, рука на талии Шейна в технической точке, корпус собран, лицо напряженное. Шейн принимал движение, голова повернута по линии выхода, плечи раскрыты, вес уже уходит вперед. Это был момент внутри элемента. Не романтика. Не скандал. Но и не просто спорт. Шейн смотрел на фото дольше, чем стоило. Илья на нем выглядел не опасным русским, не символом, не красивой проблемой для пресс-релиза. Он выглядел как человек, который держит. А Шейн — как человек, который позволил. Сообщение пришло через минуту. Розанов: Плохая картинка. Шейн посмотрел на фото снова. Шейн: Почему? Ответ пришел не сразу. Розанов: Потому что выглядит правдиво. Шейн долго не отвечал. Потом написал: Шейн: Это плохо? Три точки появились. Исчезли. Появились снова. Розанов: Для меня обычно да. Шейн положил телефон экраном вниз. Потом снова взял. Шейн: Первый пресс-релиз выйдет завтра. Розанов: Я знаю. Шейн: Ты готов? Пауза была долгой. Очень долгой. Потом: Розанов: Нет. И почти сразу следующее: Розанов: Но я всё равно выйду на лед. Шейн смотрел на экран, пока тот не погас. За окном уже темнело. Бедро болело. В голове шумел слишком длинный день. На телефоне лежала фотография, которую они оба вроде бы ненавидели. Плохая картинка. Правдивая. Он не написал больше ничего. Илья тоже. Впервые за несколько дней молчание между ними не ощущалось как война. Скорее как место, куда они оба пока не знали, как войти.