Открытая категория

На следующее утро Илья пришел раньше. Не намного. На две минуты до начала. Но для Розанова это выглядело почти как плевок в лицо собственному характеру. Шейн заметил его через стеклянную дверь: темная куртка, сумка на плече, светлые волосы убраны назад, лицо слишком спокойное. Без кофе. Без телефона. Без этой ленивой наглости, с которой Илья обычно входил в любое помещение так, будто его туда не пригласили, а он сам решил оказать честь. Сегодня он не играл. И это нервировало сильнее. Виктор стоял у борта со схемами в руке. Он не поднял головы, когда Илья вошел, но сказал сразу: — Две минуты. Я почти горжусь. Илья бросил сумку на скамью. — Не привыкай. — Не собирался. На этом разговор закончился. И от тишины стало лучше. Хуже. Шейн еще не решил. Лед с утра был жесткий и быстрый. Под лезвиями он отдавал сухим скрежетом, без мягкости, без прощения. На таком льду не получалось кататься красиво случайно. Каждое движение сразу становилось честным: где зажал корпус, где берег бедро, где опоздал с весом, где соврал себе, что не страшно. Шейн сделал круг. Потом второй. Бедро тянуло с самого утра. Не остро, не так, чтобы остановиться. Просто глухо, упрямо, как плохая мысль, к которой возвращаешься против воли. На другом конце катка Илья разминался молча. Он не рвал лед, как вчера. Не пытался доказать, что сильнее, быстрее, опаснее всех в радиусе километра. Он катался собранно, почти экономно. В каждом движении было меньше ярости, но больше контроля. Шейн поймал себя на том, что смотрит. Слишком долго. Илья не был легким фигуристом. Не был воздушным, изящным, "красивым" в привычном смысле. Он катался весом. Силой. Поздним входом в дугу, который у любого другого выглядел бы ошибкой. У него же тело каждый раз успевало в последний момент, и от этого движение казалось живым, почти опасным. Шейн ненавидел такой стиль. Раньше ему было удобно называть его безответственным. Теперь он начинал понимать, что это не отсутствие дисциплины. Это был другой язык. И тело Шейна, к его раздражению, уже пыталось его выучить. Виктор позвал их к центру через пятнадцать минут. — Сегодня Илья ведет, — сказал он без вступлений. — Шейн принимает вес. Без подъема. Без цирка. Один разворот, выход параллельно. Илья даже не усмехнулся. Шейн тоже ничего не сказал. В этом и была проблема. Если бы Илья начал ругаться, было бы проще. Если бы сам Шейн ответил что-то сухое, правильное, можно было бы спрятаться в привычной роли. Но они оба молчали, и от этого сказанное Виктором стало слишком реальным. Илья должен был вести. Шейн должен был позволить. В одиночном катании Шейн отвечал только за себя. За собственное ребро, собственный прыжок, собственное падение. Даже травма была его. Его бедро. Его ошибка. Его боль. Теперь ему предлагали отдать часть веса человеку, который вчера едва не превратил тренировку в драку. Илья подъехал ближе. Не вплотную. Еще нет. Но достаточно, чтобы Шейн почувствовал его присутствие у плеча. — Боишься? — спросил Илья. Голос был тихий. Почти без насмешки. От этого хуже. — Нет. — Врешь. — Возможно. Илья посмотрел на него. Шейн сам удивился, что сказал это вслух. Виктор не дал им развить разговор. — Рука сначала выше. Ребра. Потом ниже. Не обсуждаем политику, ориентацию, детские травмы и прочую херню. Это элемент. Делаете. Илья выдохнул через нос. Шейн не повернул головы, но боковым зрением увидел, как тот снимает перчатку. — Зачем? — спросил Шейн. — Чтобы не было ощущения, что я держу манекен. — Это должно меня успокоить? — Мне похуй, успокоит тебя это или нет. Но голос у Ильи не был злым. Ладонь легла Шейну на бок. Высоко, на ребра. Горячая. Твердая. Слишком уверенная для человека, который сам боялся этого контакта. Шейн напрягся мгновенно. Не хотел. Не успел остановить. Илья почувствовал. Конечно почувствовал. Под его рукой тело Шейна стало жестким, чужим самому себе. — Ты как доска, — сказал Илья. — А ты слишком резко держишь. — Я даже не начал. — Вот это и пугает. Молчание после его слов получилось странным. Не острым. Не злым. Почти честным. Илья не ответил. Только пальцы на ребрах Шейна на секунду стали осторожнее. Не мягче, нет. Илья вообще, казалось, не умел мягко. Но точнее. Он изменил хват так, чтобы не давить, а направлять. Виктор считал с борта. Раз. Два. Три. Илья повел. Первый вход развалился почти сразу. Илья дал импульс слишком рано, Шейн не доверился, вес остался в нем, движение умерло на середине. Они разошлись некрасиво, с грубым скрежетом лезвий. Виктор не сказал ничего. Только показал рукой: снова. На втором заходе Илья ждал дольше. Шейн всё равно опоздал. Не телом даже. Решением. Илья убрал руку и отъехал на метр. — Ты не принимаешь. — Ты торопишь. — Я жду. — Недостаточно. — Нет, Холландер. Ты не идешь за мной. Ты терпишь ровно до момента, когда сможешь снова все контролировать сам. Шейн хотел ответить. Не смог. Потому что это было слишком близко к правде. Виктор наконец заговорил: — Он ведет, ты споришь. Так не работает. Шейн повернул голову. — Я не спорю. — Твое тело спорит громче, чем рот. Это талант, но плохой. Илья тихо фыркнул. Шейн бросил на него взгляд. — Не начинай. — Я молчу. — Это ты называешь молчанием? Илья уже открыл рот, но Виктор ударил ладонью по борту. — Еще раз. Без ваших маленьких семейных сцен. На третьем заходе Шейн заставил себя не думать. Это оказалось труднее, чем прыгать с травмированным бедром. Илья подошел сзади-сбоку. Ладонь снова легла на ребра. Теперь ниже. Не на талии еще, но уже опасно близко к границе, где техника начинала ощущаться не только техникой. Шейн смотрел вперед. Не на Илью. Не на Виктора. На пустой конец катка, где утренний свет ложился на лед ровными белыми полосами. Рука Ильи стала сигналом. Не приказом. Не угрозой. Сигналом. Шейн принял импульс. Поворот начался резко, но чисто. Илья вел корпусом, не тащил, не дергал. Его движение было сильным, почти наглым, и Шейну пришлось решить в одну секунду: сопротивляться или идти. Он пошел. И элемент вдруг получился. Не красиво. Не идеально. Не так, чтобы аплодировать. Но они вышли из разворота вместе. Параллельно. И еще несколько метров ехали рядом, не пытаясь немедленно разойтись. Илья убрал руку первым. Слишком быстро. Но не сразу. Шейн заметил эти полсекунды. Илья тоже. — Еще, — сказал Виктор. Илья тихо выругался. Но встал на исходную. Они повторили. Потом еще. С каждым разом в движении становилось меньше шума. Не меньше напряжения. Напряжение никуда не ушло. Оно просто перестало мешать и начало работать внутри элемента, как натянутая струна. Шейн перестал зажиматься на первом касании. Илья перестал убирать руку раньше выхода. Виктор почти не говорил. И от этого стало ясно: он доволен. На шестом заходе Илья положил руку ниже. На талию. Без предупреждения. Шейн вдохнул слишком резко. Илья замер. Их движение еще не началось, но момент уже стал опасным. Ладонь на талии была другой. Там не получалось сделать вид, что это просто точка на схеме. Слишком человеческое место. Слишком ясно ощущался вес руки, тепло пальцев, расстояние между телами, которого почти не осталось. Шейн должен был сказать что-нибудь. Резкое. Сухое. Нормальное. Илья сказал первым: — Скажи "нет", и я уберу. Шейн не ожидал. Не от Ильи. Не таким тоном. Он повернул голову, но увидел только профиль: жесткую линию челюсти, светлые волосы у виска, взгляд вперед. Илья не смотрел на него. Наверное, потому что если бы посмотрел, фраза стала бы слишком настоящей. Шейн сглотнул. — Не надо. Пальцы Ильи чуть сжались. — Не надо что? — Убирать. Это было безумие. Просто элемент. Просто тренировка. Просто рука. Но лед под ними будто стал тише. Виктор молчал. Илья повел. На этот раз Шейн не опоздал. Он принял вес сразу, почти до того, как понял, что делает. Ладонь Ильи держала его точно, жестко, без лишней осторожности. Не как слабого. Не как хрупкого. Как равного, которого нужно провести через поворот и не дать сорваться. Это оказалось проще, чем сопротивляться. И страшнее. Поворот прошел чисто. Слишком чисто. На выходе Илья не убрал руку. Они ехали рядом еще секунду. Две. Потом Шейн сам выскользнул из контакта, потому что если бы это сделал Илья, стало бы непонятно, почему это неприятно. Они остановились у борта. Никто не сказал "хорошо". Слава богу. Илья пил воду, отвернувшись. Шейн снял перчатки, хотя в них не было необходимости, и вытер ладонь о полотенце. Глупый жест. Илья увидел. Конечно. — Противно? — спросил он. Шейн поднял глаза. — Нет. — Тогда зачем? Шейн посмотрел на полотенце в руке. Ответ был простой: потому что ладонь всё еще помнила тепло Ильи, а это было слишком много для одного утра. — Привычка. Илья усмехнулся, но без обычного яда. — У тебя много привычек. — У тебя тоже. — Мои веселее. — Твои опаснее. Илья посмотрел на него внимательнее. — Ты боишься за бедро. Шейн напрягся. — Нет. — Да. На выходе. Ты снимаешь вес раньше, чем надо. — Это не твоя проблема. — Пока я веду, моя. Фраза вышла слишком быстро. Слишком прямой. Илья понял это сразу и закрылся почти физически: плечи жестче, взгляд в сторону, вода снова к губам. Шейн не стал добивать. Не сегодня. — Тогда веди аккуратнее, — сказал он. Илья опустил бутылку. — Это было почти доверие? — Это была просьба не уронить меня. — Скучно. — Зато понятно. На этот раз Илья улыбнулся. Не широко. Не тепло. Но живо. И ровно в этот момент Виктор вернулся к ним с двумя листами. — Домашка. Илья мгновенно стер улыбку. — Мы в школе? — Ты иногда да. Шейн взял лист. На нем были схемы хвата и две фразы на английском: No apology in hand. No panic in body. Шейн перечитал. — Здесь должно быть "in the hand" и "in the body". Виктор посмотрел на него. — Мне похуй. Илья неожиданно рассмеялся. Коротко. Почти не успел спрятать. Шейн посмотрел на него. Илья отвернулся, но поздно. Виктор ткнул пальцем в лист. — Смысл понял? Вот и хорошо. Завтра в шесть сорок пять. — Почему? — спросил Илья. — Потому что сегодня у вас получилось, и это самая опасная часть. Илья поднял бровь. — Обычно тренеры радуются, когда получается. — Я не обычно. И радоваться рано. Вы оба сейчас начнете думать о хорошем. Это вредно. Шейн сложил лист. — А что полезно? Виктор посмотрел на него. — Спать. Лечить бедро. Не писать друг другу ночью. Илья и Шейн одновременно повернулись к нему. — Что? — сказал Илья. — Я не тупой, — сказал Виктор. — Это всё. Он ушел к выходу, оставив их у борта в неприятной тишине. Шейн первым убрал лист в сумку. — Я не собирался тебе писать. — Я тоже, — сказал Илья слишком быстро. — Отлично. — Прекрасно. Они замолчали. И почему-то именно это молчание оказалось лучше всего, что было между ними за последние дни. Илья взял сумку. У двери остановился, не оборачиваясь полностью. — Завтра, если опять будешь зажиматься, я скажу Виктору, что ты боишься. — А если ты опять уберешь руку раньше выхода, я скажу ему, что ты плохой ведущий. Илья повернулся. В глазах вспыхнула злость. Но уже привычная. Почти удобная. — Не смей. — Тогда не давай повода. Несколько секунд Илья смотрел на него. Потом тихо сказал: — Suka. И вышел. Шейн остался у скамьи. На льду за ними остались линии: грязные первые заходы, сорванные дуги, резкие остановки. И одна чистая траектория ближе к центру, где Илья впервые не отпустил его слишком рано. Шейн знал, что завтра будет хуже. Потому что теперь он знал две вещи. Илья мог вести его. А он сам мог пойти за ним.