Открытая категория

Утром Шейн проснулся с привкусом вчерашнего кофе во рту. Не настоящего, конечно. Он почистил зубы перед сном. Выпил воду. Не ел тот ужасный круассан целиком, только маленький кусок, сухой и жирный, который Илья держал между пальцами так, будто это была не еда, а проверка. Но вкус все равно остался. Не на языке. Где-то глубже. Неприятная сладость в одном месте. Пустота во всех остальных. Шейн лежал в темноте несколько секунд, смотрел на серый потолок и пытался вспомнить, в какой момент вчерашний вечер стал таким. Не плохим сразу. Сначала было почти хорошо. Плохой кофе. Мокрый снег за окном. Илья напротив, злой, усталый, слишком живой. Его голос, когда он сказал: "Потому что я увижу, blyad'". Его пальцы с крошками. То глупое, почти интимное движение через стол. Касание к худи ниже ключицы. "Пока нет". А потом красный светофор. Женщина у бара. Рука Ильи на ее талии, свободная и уверенная. Шейн закрыл глаза. Самое неприятное было не в поцелуе. Поцелуй ничего не значил. Люди целовались. Люди флиртовали. Люди пытались доказать себе что угодно через чужие руки, чужой рот, чужую близость. Самое неприятное было в том, что Шейн понял слишком много. И не имел права ни на одну реакцию. Телефон лежал экраном вниз на тумбочке. Он не трогал его до самого выхода. Это было почти детски. Как будто если не открыть экран, ночные сообщения Ильи останутся где-то там, в темном стекле, и не перейдут в утро. Но в машине, уже на парковке у катка, телефон все равно завибрировал. Один раз. Шейн посмотрел. Розанов: Ты будешь сегодня вести себя как мудак? Шейн долго смотрел на сообщение. Потом заблокировал экран. Не ответил. Через минуту пришло еще одно. Розанов: Понял. Значит, да. Шейн вышел из машины. На улице было холодно и влажно. Асфальт у катка блестел после ночного дождя. Небо висело низко, серое, ровное, как грязный лед до заливки. Утро выглядело так, будто оно тоже не хотело начинаться, но расписание не спрашивало. В раздевалке пахло резиной, заточенными лезвиями и чужим дезодорантом. Ильи еще не было. Шейн сел на свое место, открыл сумку, достал коньки и начал шнуровать ботинки. Медленно. Аккуратно. Слишком аккуратно для человека, которому все равно. Он почти успел затянуть второй ботинок, когда дверь открылась. Илья вошел громко. Не специально. Просто он всегда входил так, будто пространство должно было сразу понять, кто появился. Черная спортивная сумка на плече, светлые волосы чуть влажные, лицо закрытое. На нем была та же темная худи, что вчера в кофейне. Шейн увидел ее и сразу вспомнил свою руку у его ключицы. Крошку на ткани. Тепло под пальцами. Илья тоже, кажется, вспомнил. Потому что на секунду остановился у двери. Совсем коротко. Потом бросил сумку на скамью. — Доброе утро, канадец. Шейн не поднял головы. — Утро. — Ого, без "доброе". Серьезно. Шейн затянул шнурок. — Не хотел врать. Илья застыл. Первый удар попал легко. Слишком легко. Шейн не испытал от этого удовольствия. Только понял, что день будет длинным. Илья сел напротив. — Ты всегда такой неприятный, когда обижаешься? — Я не обижаюсь. — Конечно. Ты же канадец. Вы не обижаетесь, вы "обрабатываете эмоции". Шейн наконец поднял взгляд. — А ты что делаешь? Илья улыбнулся. Плохо. — Я? Я живу нормальную жизнь. — Заметно. Тишина стала резкой. Илья медленно положил руки на колени. — Хочешь сказать что-то? — Нет. — Врешь. — Возможно. Илья коротко усмехнулся. — Не используй мое слово. — Оно не твое. — Вчера было мое. Шейн посмотрел на него. И вот это было ошибкой. Потому что Илья сидел напротив в той самой худи, с тем же лицом человека, который всю ночь дрался с чем-то внутри себя и не выиграл. Злость на нем выглядела почти привычно. Усталость — нет. Под левым глазом легла тень. На губе была маленькая трещина, будто он кусал ее слишком долго. Пальцы на коленях были неподвижны, но слишком напряжены. Шейну на секунду захотелось спросить, спал ли он. Он не спросил. — Вчера ты написал много сообщений, — сказал Шейн вместо этого. Илья посмотрел вниз. — И? — Зачем? — Хотел убедиться, что ты не умер от морального шока. — Как видишь. — Вижу. Жаль. Шейн кивнул. — Хорошо. Илья резко поднял глаза. — Не делай так. — Как? — Не становись вежливым, когда хочешь ударить меня. Шейн почти улыбнулся. Без радости. — Ты бы предпочел, чтобы я ударил? Илья молчал на полсекунды дольше, чем нужно. — Было бы честнее. — Не все, что честно, полезно. — Опять открытка. — Опять защита. Илья встал. Слишком быстро. — Пошел ты. Шейн посмотрел на его руки. На то, как он схватил полотенце из сумки, потом бросил обратно, будто не помнил, зачем взял. — Вот теперь честнее. Илья шагнул ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы воздух между ними снова стал вчерашним: кофе, мокрый снег, крошки, чужая рука на чужой талии. — Ты думаешь, я должен был тебе что-то? — спросил Илья тихо. Шейн поднялся тоже. Не для угрозы. Просто сидеть стало невозможно. — Нет. — Тогда почему у тебя лицо такое, будто я изменил тебе после свадьбы? Вот это ударило уже грязно. Шейн почувствовал, как внутри что-то холодное поднялось выше. — Потому что ты ведешь себя так, будто поймали именно тебя. Илья замолчал. — Я ничего не сказал вчера, — продолжил Шейн. — Не написал. Не спросил. Не приехал к тебе выяснять, кто она. Я просто поехал домой. Ты сам писал мне десять сообщений. Ты сам объяснял то, что, по твоим словам, не обязан объяснять. Илья смотрел на него так, будто каждое слово было пощечиной. — Значит, ты прочитал. — Да. — И решил молчать как святой? — Нет. — Тогда как кто? Шейн помолчал. — Как человек, который понял, что ошибся. Лицо Ильи изменилось. Не сильно. Только взгляд стал жестче. — В чем? Шейн взял перчатки со скамьи. — В оценке ситуации. — Не уходи в свои красивые формулировки. — Хорошо. Я подумал, что вчерашний вечер значил больше, чем он значил. Илья не ответил сразу. А когда ответил, голос был ниже. — А сколько он значил? Шейн посмотрел на него. — Для тебя? — Для тебя, blyad'. В раздевалке стало тихо. Где-то за стеной хлопнула дверь, прошли люди, кто-то засмеялся в коридоре. Слишком обычные звуки для вопроса, который стоял между ними без защиты. Шейн мог соврать. Сказать: ничего. Сказать: просто разговор. Сказать: мы устали, комментарии, плохой день, плохой кофе. Но он устал врать. — Достаточно, чтобы не захотеть отвечать тебе ночью. Илья будто не сразу понял. Потом понял. И это, кажется, ударило сильнее, чем если бы Шейн сказал: да, было больно. Потому что это было холоднее. Взрослее. И хуже. Илья отвел взгляд. — Ты слишком гордый для человека, который вчера ел из моих пальцев. Шейн усмехнулся. — А ты слишком нервный для человека, для которого это ничего не значило. Илья резко посмотрел на него. — Не играй со мной. — Я не играю. — Играешь. Ты весь такой правильный, спокойный, с этой своей рожей, будто уже все понял и теперь просто ждешь, когда я сам себя добью. — Я ничего не понял. — Врешь. — Я увидел тебя с женщиной через лобовое стекло, Илья. Это не дает мне права понимать тебя. Имя вышло само. Не Розанов. Не фамилия как стена. Илья дернулся, будто его коснулись. — Не называй меня так. — Вчера ты называл меня Шейном. — Вчера я был идиотом. — Только вчера? Илья почти улыбнулся. Почти. Но не выдержал. Отвернулся первым. И вот это было страшнее любой драки. Дверь раздевалки открылась. Виктор вошел с бумажным стаканом кофе и лицом человека, который уже пожалел, что родился рядом с фигурным катанием. Он остановился на пороге, посмотрел на них обоих. Шейн стоял с перчатками в руке. Илья — слишком близко, слишком злой, слишком живой. Виктор сделал глоток кофе. — Я мешаю бытовому убийству? — Нет, — сказал Шейн. — Да, — сказал Илья одновременно. Виктор кивнул. — Отлично. Значит, еще не поздно. Он прошел внутрь и бросил на скамью две распечатки. — Сегодня без разговоров. У меня нет настроения смотреть, как вы выясняете, кто кому разбил сердце, которого, конечно, ни у кого нет. Илья резко повернулся. — Не начинай. — Я уже начал. На лед. — Мы не... — Розанов. Виктор сказал это коротко. Без мата. Илья замолчал. — На лед, — повторил Виктор. — Оба. Через пять минут. Если кто-то хочет продолжить драму, делайте это в движении. Там хотя бы польза будет. Он ушел. Илья медленно выдохнул. — Ненавижу его. — Заметно. — И тебя. Шейн взял перчатки. — Это тоже заметно. Илья посмотрел на него. — Нет, Холландер. С тобой сложнее. Шейн остановился у двери. — Для тебя все сложнее, когда ты сам сделал это сложным. Илья тихо сказал ему в спину: — А ты был бы рад, если бы было просто? Шейн не обернулся. Потому что ответ был да. И нет. И еще что-то, чему он не хотел давать слова. На льду было холоднее обычного. Или Шейну так показалось. Главный каток уже залили, поверхность сияла бело-голубым под лампами. Свежий лед всегда выглядел невинно. Как будто на нем еще ничего не произошло. Как будто вчерашние сообщения, красный светофор, поцелуй у бара и вкус сухого круассана не могли добраться сюда. Илья вышел следом. На льду он сразу стал другим. Не спокойнее. Нет. Опаснее. Злость в обычной обуви выглядела неуклюже. Злость на коньках получала форму. Виктор стоял у борта. — Разминка. Отдельно. Без гонок. Без показухи. Без попытки умереть красиво, чтобы второй пожалел. Илья фыркнул. — Какая точность. — Я тренер. У нас это вместо терапии. Шейн выехал первым. Первые круги прошли ровно. Слишком ровно. Он держал корпус чисто, не смотрел на Илью, не искал его в отражениях на стекле, не считал звук его лезвий среди остальных. Пытался не считать. Получалось плохо. Илья катался на другом конце катка. Быстро, но без лишнего. Он не рвал лед, не провоцировал. И это было хуже, потому что Шейн знал: Розанов сдерживает себя, когда хочет сорваться. Через пятнадцать минут Виктор позвал их к центру. — Вчера был выходной, — сказал он. — Сегодня делаем элемент. Илья ведет. Шейн принимает. Тот же разворот. Шейн не посмотрел на Илью. Илья не посмотрел на него. Виктор заметил. — Боже. Дети в разводе. — Viktor, — сказал Илья глухо. — Что? Правда режет? Хорошо. Встали. Они заняли позицию. Илья зашел сзади-сбоку. Слишком знакомо. Шейн смотрел вперед, на чистую линию льда. Не на борта. Не на Виктора. Не на отражение Ильи в стекле. Ладонь легла на талию. И все вчера вернулось сразу. Не бар. Не женщина. Сначала круассан. Сухой вкус. Крошки на губах. Ильин палец у уголка рта. Его тихое: "Да, флиртую". Его "мне нельзя это". Его рука на столе рядом, близко, почти. Потом уже красный свет. Женщина. Поцелуй. Свободная рука. Шейн зажался. Не сильно. Но Илья почувствовал мгновенно. Конечно почувствовал. — Не делай этого, — сказал он тихо. — Чего? — Не превращайся в доску. — Веди нормально. — Я еще не начал. — Вот и начни. Виктор у борта сказал: — На счет три. Илья выдохнул. — Раз. Два. Три. Он повел. Шейн не принял. Не полностью. Телом — да. Достаточно, чтобы элемент не развалился сразу. Но внутри задержал вес, оставил часть контроля себе, не пошел за рукой так, как вчера. Илья дернул жестче. Ошибка. Поворот сломался на середине. Линия ушла, лезвия пересеклись слишком близко, Шейн резко вышел из контакта и остановился. Илья отъехал на полметра. — Ты специально? Шейн повернулся к нему. — Нет. — Врешь. — Не все ошибки из-за тебя. — Эта из-за меня. — Хорошо. Тогда веди лучше. Илья подъехал ближе. — Ты решил наказать меня элементом? Шейн холодно посмотрел на него. — Ты слишком много думаешь о себе. Илья улыбнулся. Вот теперь уже по-настоящему зло. — А ты слишком хорошо делаешь вид, что не думаешь. Виктор хлопнул ладонью по борту. — Еще раз. — Нет, — сказал Илья, не глядя на него. Шейн поднял бровь. — Нет? — Сначала он перестанет врать телом. — Я стою здесь. — Да. Как человек, который хочет, чтобы я почувствовал, где был неправ. Шейн молчал. Илья подъехал ближе, почти вплотную. На льду он был выше, шире, тяжелее в пространстве. Шейн чувствовал его дыхание, злость, тепло под холодным воздухом. — Скажи словами, — сказал Илья. Шейн усмехнулся. — Ты вчера много писал. Тебе не хватило слов? Илья дернулся. — Ты мудак. — Возможно. — Не используй это. — Оно все еще не твое. — Все у тебя не мое, да? Фраза вылетела быстро. Слишком быстро. Они оба услышали. Виктор тихо сказал по-русски что-то короткое и, вероятно, очень неприличное. Шейн смотрел на Илью. — А что должно быть твоим? Илья сразу закрылся. Лицо стало жестким. — Ничего. — Вот именно. Это было жестоко. Шейн понял это сразу после того, как сказал. Илья тоже. На секунду в его глазах появилась пустота. Не боль даже. Что-то более сухое. Как будто внутри щелкнул выключатель. — Принято, — сказал он. И отъехал на исходную. Шейну стало холодно. Не от катка. От себя. Виктор посмотрел на них обоих. — Еще раз. И если сейчас кто-то будет доказывать характер, я выгоню обоих. Мне плевать, кто начал. Шейн встал на позицию. Илья подошел. Ладонь легла на талию. На этот раз хват был идеальным. Вот что было хуже. Не злой. Не слишком сильный. Не дрожащий. Профессиональный. Точный. Такой, какой нужен для элемента. Илья убрал из руки все лишнее. Вообще все. Шейн почувствовал это сразу. И почему-то стало еще больнее. — На три, — сказал Илья. Голос ровный. Чужой. — Раз. Два. Три. Он повел. Шейн принял. Элемент прошел чисто. Даже слишком. Вход, разворот, смена веса, выход параллельно. Никакой борьбы. Никакого сбоя. Никакой искры, которую можно было бы обвинить в ошибке. Просто технически правильный проход. Виктор ничего не сказал. Шейн остановился у борта. Илья убрал руку сразу после выхода. Ровно в нужный момент. Ни на секунду позже. Шейн ненавидел, что заметил. — Еще, — сказал Виктор. Они сделали еще. И еще. К пятому проходу элемент стал лучше, чем вчера. Чище. Холоднее. Невыносимее. Илья вел так, будто Шейн был телом, весом, задачей. Не человеком из кофейни. Не тем, кто забрал круассан губами. Не тем, кому он писал ночью "не молчи так". Просто партнер по эксперименту. Точка контакта. Механика. Шейн принимал так же. Без задержки. Без вопроса. Без доверия. Просто делал. Виктор остановил их через сорок минут. — Технически лучше, — сказал он. — По-человечески мертвые. Илья снял перчатку зубами. — Мы тут не люди, мы спортсмены. Ты сам говорил. — Я много говорю. Не надо все запоминать, когда удобно. Шейн взял воду у борта. Илья стоял рядом, но не смотрел на него. Между ними было меньше метра. И больше вчерашней ночи. — Пауза пять минут, — сказал Виктор. — Потом зеркальные дуги. Он ушел к другому борту, оставив их в тишине. Шейн открутил крышку бутылки. Пальцы слушались плохо. Не от холода. Илья сказал, не глядя: — Это было лучше. — Да. — Ты доволен? Шейн сделал глоток воды. — Ты хотел, чтобы я был? Илья повернулся к нему. Лицо спокойное. Слишком. — Я хотел, чтобы ты не вел себя так, будто я что-то сломал. Шейн медленно закрутил крышку. — А ты сломал? Илья усмехнулся. — Я поцеловал женщину на улице. Катастрофа века. — Тогда зачем ты писал мне всю ночь? — Потому что ты видел. — И что? — И смотрел так. Шейн повернул голову. — Как? Илья не ответил сразу. Потом тихо сказал: — Как будто я был понятен тебе. Вот это выбило воздух. Шейн ожидал злость. Оправдание. Удар. Не это. Илья сжал бутылку так, что пластик хрустнул. — Ты смотрел на меня, будто все стало очень просто. Будто ты поймал меня на чем-то жалком и теперь можешь сложить картинку: вот Розанов, он испугался, вот Розанов, он пошел доказывать, что нормальный, вот Розанов, он предсказуемый. Шейн молчал. Потому что это было почти правда. Не вся. Но почти. — Я не твой вывод, Холландер. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты любишь понимать. Тебе так легче. Шейн посмотрел на лед. На их следы. Чистые, ровные, почти красивые. — А тебе легче, когда тебя невозможно понять? Илья рассмеялся. Коротко. Пусто. — Да. Шейн кивнул. — Тогда поздравляю. Илья резко повернулся. — Что? — У тебя получается. Слова вышли тихо. Без злости. От этого они стали хуже. Илья смотрел на него так, будто хотел сказать что-то быстрое, грязное, спасительное. Но ничего не нашел. Виктор вернулся. — Пауза закончилась. Илья не сдвинулся. Шейн тоже. Виктор остановился в двух шагах. — О, отлично. Вы опять почти разговариваете. Это опасно. На позиции. — Viktor, — сказал Илья. — Нет. Не сейчас. Ты весь день хочешь либо ударить его, либо чтобы он ударил тебя. Надоело. На позиции. Илья побледнел от злости. — Ты нихуя не знаешь. — Знаю достаточно. Ты когда виноват, становишься идеальным спортсменом. Сегодня ты очень хорош. Делай выводы. Тишина упала резко. Шейн посмотрел на Виктора. Потом на Илью. Илья стоял неподвижно. Лицо закрытое, но рука с бутылкой дрожала. Совсем чуть-чуть. — Пошел ты, — сказал он Виктору. Тот кивнул. — Потом. Сейчас работа. Илья отъехал. Не сорвался. Не ушел. И это было почти хуже. Остаток тренировки прошел на злой точности. Зеркальные дуги, параллельные выходы, короткие входы в контакт без фиксации. Илья делал все идеально. Шейн тоже. Они ни разу не столкнулись, ни разу не сбились, ни разу не сказали лишнего. К концу Виктор выглядел недовольным сильнее, чем если бы они провалили все. — Свободны, — сказал он наконец. — Идите портить жизнь где-нибудь вне льда. Илья ушел первым. В раздевалке он собирался быстро. Не бросал вещи. Не хлопал шкафчиком. Просто убирал все с такой ровной точностью, что Шейну хотелось разбить что-нибудь за него. Шейн снял коньки и поставил их в сумку. Между ними лежала тишина. Сухая, как тот круассан. Жирная, неприятная, с чужим привкусом на языке. Илья уже был у двери, когда Шейн сказал: — Она была нужна тебе не потому, что ты ее хотел. Илья остановился. Не обернулся. — Осторожно. — Ты сказал, что я люблю понимать. — Я сказал, что ты любишь делать выводы. — Тогда поправь. Илья медленно повернулся. В его лице не было защиты. Пока. Только усталость. — Зачем? Шейн пожал плечом. — Чтобы я ошибался точнее. Илья смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг усмехнулся. Не зло. Почти с сожалением. — Ты правда не умеешь останавливаться. — Обычно умею. — Со мной нет. Шейн ничего не ответил. И это было ответом. Илья опустил взгляд. — Она была нужна, потому что с ней просто, — сказал он. — Вот и все. Не надо думать, что рука значит. Не надо слышать в голове чужие голоса. Не надо решать, кто я, если мне не противно. Он поднял глаза. — Доволен? Шейн молчал. Нет. Он не был доволен. Потому что правда оказалась ровно такой, какой он ее представлял. И от этого стало не легче. — Нет, — сказал он. Илья коротко кивнул. — Хорошо. Он потянул дверь. Шейн сказал: — Я не хочу быть твоим сложным вариантом. Илья застыл. Вот теперь попал Шейн. Точно. — А я не просил тебя быть вариантом, — сказал Илья. — Я знаю. — Тогда не веди себя так, будто я поставил тебя в очередь. — Я не в очереди. Илья повернулся. В глазах снова вспыхнуло что-то темное. — Нет? Шейн поднялся. — Нет. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слишком долго. Слишком близко к тому, чтобы кто-то сделал шаг. Илья первым отвел взгляд. — Тогда не стой у двери, Холландер. — Ты сам стоишь у двери. — Я ухожу. — Тогда уходи. Илья усмехнулся. — Ты невыносим. — Это уже звучало. — Будет звучать еще. Он вышел. Шейн остался один. Через несколько секунд телефон завибрировал. Шейн посмотрел. Розанов: Сегодня не пиши. Шейн выдохнул через нос. Впервые за сутки почти улыбнулся. Почти. Он набрал ответ. Шейн: Хорошо. Посмотрел. Стер. Заблокировал экран. Не написал. Потому что вчера он уже понял: иногда молчание было не послушанием. А выбором. Но вкус во рту все равно не исчезал. Плохой кофе. Сухой круассан. И что-то еще. То, что остается после слов, которые никто не должен был говорить, но все равно сказал.