Открытая категория

Утром Илья не написал. Шейн тоже. На этот раз молчание не было игрой, и от этого оно стало тяжелее. Раньше между ними хотя бы что-то летело: злость, короткие сообщения, идиотские провокации, попытки задеть первым, пока второй не успел подойти слишком близко. Теперь ничего. Просто пустой экран. Просто утро. Просто тренировка, на которую оба должны были прийти, потому что расписание не интересовалось тем, кто кого видел на светофоре и кто кому не ответил. Шейн приехал раньше обычного. Не намного. Достаточно, чтобы успеть пройти по коридору без необходимости встречаться с Ильей у входа. Каток был занят детской группой. Маленькие фигуристы в ярких куртках делали круги у дальнего борта, падали, вставали, смеялись слишком громко для восьми утра. Один мальчик в красных перчатках пытался сделать вращение, но каждый раз уезжал боком, как плохо заведенная игрушка. Шейн остановился у стекла. Иногда дети на льду выглядели жестче взрослых. Падали без философии. Не пытались понять, что именно это значит для их личности. Просто хлопались на лед, морщились, поднимались и пробовали снова. У взрослых всё было сложнее. Взрослые падали даже тогда, когда оставались на ногах. — На лед сегодня позже. Шейн обернулся. Виктор стоял с кофе в руке и планшетом под мышкой. Выглядел так, будто уже успел кого-то разочаровать и был этим умеренно доволен. — Почему? — Потому что дети заняли лед. У них соревнования на выходных. Они важнее вас. — Приятно знать место в иерархии. — Вот. Уже полезная тренировка. Виктор кивнул в сторону коридора. — Сначала зал. Разбор поддержки. Шейн посмотрел на него. — Поддержки? — Не полной. Подводка. Захват, вход, баланс. Без красивой смерти. — Мы еще не готовы. — Конечно не готовы. Поэтому и делаем подводку, а не поддержку. Шейн хотел сказать, что это плохая идея. Не из-за техники. Из-за вчера. Из-за руки Ильи на чужой талии, слишком легкой. Из-за своей собственной фразы: я не хочу быть твоим сложным вариантом. Из-за того, что после таких слов идти в зал и позволять Илье держать себя было почти глупо. Почти непрофессионально. Виктор смотрел на него так, будто слышал всё, что Шейн не сказал. — Тело не обязано ждать, пока голова станет умной, — сказал он. — Это ваш тренерский принцип? — Это мой жизненный ужас. Пошли. Зал находился за главным катком: длинное помещение с зеркальной стеной, матами у угла, низкими платформами, стойками для резины и старым пианино, которое, судя по виду, давно использовали только как полку для бутылок с водой. Илья уже был там. Без телефона в руках. Это Шейн заметил первым. Илья стоял у зеркала, растягивая плечо, в черной тренировочной футболке и спортивных брюках. Волосы были убраны назад, лицо спокойное. Слишком спокойное. Он не посмотрел на Шейна сразу, хотя точно увидел его в отражении. Вот и всё, подумал Шейн. Значит, сегодня они будут взрослыми. Это почти всегда означало, что кто-нибудь в итоге скажет что-то жестокое. — Доброе утро, — сказал Виктор. Илья скривился. — Не начинай как он. Шейн снял куртку. — "Доброе утро" теперь провокация? — От некоторых людей да. — Запишу. Илья наконец посмотрел на него. Не зло. Хуже. Ровно. — Ты любишь записывать. Шейн не ответил. Виктор поставил кофе на пианино. — О, прекрасно. Вы оба неприятные. Значит, день будет продуктивный. Он развернул планшет, показал им короткое видео. На экране пара делала вход в поддержку: партнер вел, партнерша принимала импульс, корпус уходил вверх, движение было легким, почти незаметным в своей сложности. — Мы так не делаем, — сказал Илья. — Да неужели. — Я серьезно. — А я похож на клоуна? Илья посмотрел на него. — Иногда. — Спасибо. Мы не копируем классическую пару. Но физика та же. Центр, ось, вход, ответственность ведущего. Разница в том, что у вас оба тела тяжелые, оба сильные, и оба считают контроль своей религией. Поэтому сначала учимся не убивать друг друга на полу. Шейн смотрел на экран. На чужую легкость. На то, как просто это выглядело, когда между людьми не было вчерашней улицы, сообщений без ответа и женщины под красным неоном. — Илья ведет? — спросил он. — Да. Илья тихо усмехнулся. — Осторожно, Холландер. Еще подумают, что ты переживаешь. Шейн повернулся к нему. — Я переживаю за свою шею. — Разумно. Она тебе идет. Фраза вышла слишком легко. Слишком почти как вчера в кофейне. Илья сам это понял. Улыбка не исчезла, но стала тоньше. Шейн отвернулся первым. Не из слабости. Из экономии. Виктор хлопнул в ладони. — Начинаем с захвата. Без подъема. Шейн стоит. Илья заходит сбоку, рука на талию и под лопатку. Не мнет, не хватает, не доказывает, что мужик. Просто находит точку. Илья не пошевелился. Шейн тоже. Виктор закрыл глаза на секунду. — Я сказал "рука на талию", не "признайтесь в любви перед федерацией". — Может, не надо сегодня? — сказал Илья. Шейн посмотрел на него. Вот оно. Не отказ. Не "нет". Почти просьба. Виктор услышал тоже. — Почему? Илья сжал челюсть. — Потому что сегодня плохой день. — Для кого? — Для всех, кто рядом со мной. Виктор помолчал. Шейн ожидал мата, резкости, привычного "мне похуй". Но Виктор только кивнул. — Хорошо. Тогда делаем медленно. Илья поднял глаза. — Ты слышал меня? — Да. Ты сказал, что плохой день. Не что ты мертв. Шейн неожиданно почти улыбнулся. Не вовремя. Илья заметил. — Смешно? — Нет. — У тебя лицо... — Знаю. — Ненавижу твое лицо. — Сегодня? — Сегодня особенно. Виктор указал на центр зала. — Встали. Шейн встал первым. На полу было страннее, чем на льду. Слишком устойчиво. Слишком мало оправданий. Никакого скольжения, никакой скорости, никакой траектории, которая могла бы объяснить, почему человек оказывается близко. Здесь каждый шаг был выбором. Илья подошел сзади-сбоку. Шейн видел его в зеркале. Это было хуже, чем не видеть. Илья выглядел собранным. Челюсть жесткая, взгляд опущен на точку контакта, плечи ровные. Профессиональный. Правильный. Ненавистно правильный. Рука легла на талию. Там, где уже знала место. Вторая — выше, под лопатку. Шейн вдохнул. Не резко. Но достаточно, чтобы Илья почувствовал. — Поздно бояться, — сказал Илья тихо. Шейн смотрел в зеркало. — Я не боюсь. — Врешь. — Возможно. Илья пальцами чуть сильнее обозначил хват. Не больно. Точно. — Я сказал не использовать это. — Ты много чего сказал. В зеркале Илья усмехнулся. — А ты теперь решил слушать выборочно? — Да. — Наконец-то нормальный человек. Виктор у пианино сказал: — Можете флиртовать после того, как не сломаете позвоночник. Шейн почувствовал, как тело Ильи за его спиной напряглось. Всего на секунду. Одно слово, и вся легкость умерла. Флиртовать. Вчера оно еще могло звучать почти смешно. Сегодня оно стало слишком точным и слишком публичным. Илья убрал руку. — Я не буду. Шейн не повернулся. — Что именно? — Делать вид, что это смешно. Виктор вздохнул. — Розанов. — Нет. Ты хочешь, чтобы я держал его? Я держу. Ты хочешь, чтобы я вел? Я веду. Но не надо комментировать так, будто мы в дешевой комедии. Шейн посмотрел на него через зеркало. — Он не это имел в виду. Илья резко повернул взгляд на него. — А ты теперь переводчик? — Нет. — Тогда не отвечай за него. — Я отвечаю за то, что ты используешь это как повод сорваться. Илья улыбнулся. Плохо. — А ты используешь что как повод? Вчерашнюю женщину? Мои сообщения? Свою обиженную гордость? Шейн медленно повернулся. — Ты хочешь говорить об этом здесь? — Ты же любишь честность. — Я люблю точность. — Тогда точно: тебя задело. — Да. Илья замолчал. Виктор тоже. Даже зал будто стал тише. Шейн сам удивился, как легко это сказал. Не громко. Не драматично. Просто да. Да, задело. Не потому что Илья принадлежал ему. Не потому что имел право не целовать кого-то после кофейни. Не потому что между ними случилось что-то, чему надо было дать имя. А потому что на секунду вчера всё было настоящим. А через час Шейн увидел, как легко Илья делает вид, что нет. — Доволен? — спросил Шейн. Илья смотрел на него так, будто не знал, что делать с ответом, который нельзя высмеять. — Нет, — сказал он наконец. — Тогда продолжим? Илья медленно выдохнул. — Ты невозможный. — Это тоже уже звучало. — Значит, правда. Виктор поднял руку. — Чудесно. Теперь, когда все признали, что живые, вернулись к захвату. Илья подошел снова. На этот раз его рука легла осторожнее. Слишком осторожно. Шейн сразу сказал: — Нет. Илья застыл. — Что "нет"? — Не держи меня так, будто извиняешься. Илья посмотрел на него в зеркало. — Ты вчера не хотел быть вариантом. Сегодня не хочешь извинений. Список растет. — Ты справишься. — С чего такая вера? — С того, что ты любишь доказывать обратное. Илья хмыкнул. И хват стал нормальным. Не мягким. Не наказанием. Рабочим. Шейн позволил весу чуть уйти назад, в руку Ильи. На полу это было почти страшнее, чем на льду. Не потому что можно было упасть. Наоборот: падать было некуда. Они оба стояли слишком устойчиво. Любая ошибка была не из-за льда, а из-за них. — Хорошо, — сказал Виктор. — Теперь импульс. Маленький. Илья, ведешь через корпус. Шейн, не умираешь от контроля. Илья наклонился ближе, почти к уху. — Постарайся. — Ты тоже. — Я всегда прекрасен. — Женщина у бара согласилась бы. Илья замер. Шейн понял, что сказал это до того, как успел остановиться. Жестко. Низко. И не совсем честно. Илья убрал руку. Не резко. Вот от этого стало хуже. — Я понял, — сказал он. — Илья... — Нет. Все нормально. Теперь хотя бы звучишь как человек, а не как руководство по поведению при пожаре. Шейн хотел извиниться. Не сделал. Потому что Илья бы возненавидел извинение сильнее, чем фразу. — Возвращаемся, — сказал Виктор. — Я сказал, понял, — ответил Илья. — А я сказал, возвращаемся. У нас диалог глухих, но я главный глухой. Илья снова встал за Шейном. Рука на талию. Вторая под лопатку. На этот раз хват был жестче. Не болезненно. Но с тем самым: я услышал, теперь держись. Виктор считал. — Раз. Два. Три. Илья дал импульс. Шейн принял. Корпус ушел назад и в сторону, вес на секунду оказался в руках Ильи, не полностью, но достаточно. Шейн почувствовал, как пальцы на талии фиксируют его, как вторая рука держит под лопаткой, как Илья не просто касается, а отвечает. На полу не было скорости, чтобы спрятать это. Илья держал его. Шейн позволил. И оба, кажется, ненавидели, насколько правильно это получилось. — Еще, — сказал Виктор. Они повторили. И еще. На четвертом разе Илья задержал руку на полсекунды дольше. Не как вчера с женщиной. Не свободно. Не легко. Но и не как ошибку. Шейн посмотрел на него в зеркало. Илья не отвел взгляд. Вот это было уже новым. — Не делай выводы, — сказал Илья тихо. — Тогда не давай материал. Илья усмехнулся. — Сука. Виктор бросил: — Если вы закончили шептаться, у нас есть работа. — Мы не шептались, — сказал Шейн. — Вы просто говорили тихо друг другу в зеркало. Очень гетеросексуально, да. Илья резко отпустил его. — Viktor. — Что? Больно слышать? Значит, правда рядом. — Ты нарываешься. — Нет. Я тренирую. Ты путаешь, потому что и то и другое неприятно. Шейн почувствовал, что сейчас Илья либо взорвется, либо уйдет. Но Илья вдруг не сделал ни того, ни другого. Просто посмотрел на Виктора и сказал: — Не сегодня. Виктор замолчал. Шейн тоже. Две короткие фразы, а в них оказалось больше усталости, чем во всей вчерашней переписке. Не сегодня. Не сейчас. Не трогай это. Виктор кивнул. — Хорошо. Тогда без комментариев. Последний подход. Илья вернулся за спину Шейна. Молча. Положил руку на талию. Вторую под лопатку. Глаза в зеркало. Шейн встретил его взгляд. И вдруг понял: Илья больше не пытается доказать, что ему легко. Это было почти честнее любых объяснений. — Готов? — спросил Илья. Нормальный вопрос. Обычный. Технический. Только голос был не таким, как раньше. Шейн кивнул. — Да. — Скажи словами. Шейн почувствовал, как что-то больно дернулось под ребрами. Вчера он сам требовал от Ильи слов. Сегодня Илья вернул. Не как месть. Как напоминание. — Да, — сказал Шейн. — Готов. Илья повел. Лучший подход за утро. Чистый, сильный, без лишней жесткости. Шейн принял импульс сразу, корпус ушел по нужной линии, Илья удержал ровно столько, сколько требовалось. Не больше. Не меньше. А потом отпустил. В правильный момент. И вот именно это оказалось почти невыносимым. Не задержал. Не сделал из контакта что-то свое. Не извинился. Просто отпустил как ведущий, который знает, что партнер должен выйти сам. — Вот, — сказал Виктор. — Теперь похоже на работу. Илья отошел первым. Шейн остался перед зеркалом. В отражении он выглядел спокойно. Слишком спокойно. Как вчера в лобовом стекле. Только теперь он знал, что это лицо тоже может врать. После зала им дали десять минут до льда. Илья вышел в коридор. Шейн остался пить воду у пианино, хотя пить не хотел. Просто нужно было сделать что-то руками. Виктор подошел рядом. — Он не про женщину, — сказал он. Шейн не посмотрел на него. — Я знаю. — Не знаешь. Думаешь, знаешь. — Вы теперь тоже? — Я всегда. Очень неприятное качество. Шейн закрутил крышку бутылки. — Тогда про что? Виктор помолчал. Впервые за утро без раздражения. — Про то, что ты видел его в момент, где он сам себя не хотел видеть. Шейн посмотрел в коридор. Илья стоял у окна спиной к ним, телефон в руке, но экран был темным. Просто держал. — Он сам выбрал этот момент. — Да. — Тогда почему я должен делать вид, что нет? — Не должен. Но если хочешь с ним кататься, придется понять: Розанов бьет себя чужими руками. Иногда твоими тоже. Шейн горько усмехнулся. — Звучит здорово. — А ты что думал? Что open pairs будет красивый проект про доверие? — Нет. — Правильно. Это будет грязная работа. Доверие потом, если выживете. Шейн молчал. Виктор допил кофе. — И еще. — Что? — Не становись его судьей. Очередь уже длинная. С этими словами Виктор ушел на лед. Шейн остался у пианино. Не становись его судьей. Легко сказать. Гораздо труднее, когда человек сам приносит нож, кладет тебе в руку и злится, что ты заметил кровь. На лед они вышли уже без слов. Детская группа ушла, оставив после себя исцарапанную поверхность и забытый розовый чехол у борта. Лед был неидеальный. Это даже помогало. Слишком чистая поверхность всегда делала ошибки громче. Виктор поставил им зеркальные дуги, потом вход в разворот, потом короткий контакт без фиксации. После зала лед ощущался легче. Или опаснее. Здесь прикосновение снова имело скорость, а скорость давала возможность притвориться, что все дело в технике. Илья вел хорошо. Шейн принимал. Не идеально. Но честнее, чем утром. На одном из заходов они почти сбились. Шейн поздно перенес вес, Илья потянул его обратно, слишком резко, но удержал. Они остановились у борта, оба тяжело дыша. — Ты опоздал, — сказал Илья. — Ты дернул. — Потому что ты опоздал. — Потому что ты ускорил вход. — Потому что ты думал слишком долго. Шейн посмотрел на него. — А ты слишком мало. Илья усмехнулся. — Баланс. Шейн почти улыбнулся. Почти. Илья увидел. Не сказал ничего. Это было похоже на перемирие. Маленькое. Недолгое. Но настоящее. Виктор испортил его через секунду: — Хорошо. Еще пять. Илья закрыл глаза. — Я передумал. Убьем его. — В очередь, — сказал Шейн. Илья повернул к нему голову. — О, шутка. Ты выздоравливаешь. — Не привыкай. — Мои слова в твоем рту опять звучат хуже. — Придумай новые. Илья посмотрел на него. Слишком долго для простой фразы. — Придумаю. И на этот раз это прозвучало почти как обещание. Тренировка закончилась без катастрофы. Что в их случае уже было событием. В раздевалке Илья собирался медленнее, чем обычно. Шейн тоже. Оба делали вид, что это совпадение. Виктор ушел первым, бросив напоследок: — Завтра в семь. И попробуйте не устроить личный апокалипсис до утра. — Никаких гарантий, — сказал Илья. — Я и не надеялся. Дверь закрылась. Тишина вернулась. Илья сидел на скамье, держа телефон в руке. Экран был темным. Как будто он сдерживал себя не открывать, не писать, не портить. Шейн застегнул сумку. — Я не должен был говорить про нее. Илья поднял глаза. Не ожидал. — Да. — Но я сказал. — Гениально. Люблю, когда люди пересказывают события. — Я не извиняюсь. Илья усмехнулся. — Уже лучше. — Я просто говорю, что это было низко. — Было. Шейн кивнул. — Хорошо. — Нет, не хорошо. Просто правда. — Тогда правда. Илья смотрел на него долго. Потом сказал: — Я не хотел ее. Шейн не ответил сразу. Воздух между ними стал другим. Опасным. Не кофейным. Не ледовым. Просто слишком прямым. — Ты не обязан мне это говорить, — сказал Шейн. — Знаю. — Тогда зачем? Илья посмотрел на телефон в своей руке. Потом положил его экраном вниз. — Потому что ты сделаешь вывод. И будешь прав. А я не хочу, чтобы ты был прав молча. Шейн почувствовал, как в груди что-то сжалось. — И какой вывод я сделаю? Илья криво улыбнулся. — Что я испугался. Шейн молчал. Илья кивнул, будто получил ответ. — Вот. — Я не хотел быть прав. — Никто не хочет. Просто у тебя получается. Шейн сел напротив. Не близко. Но уже не у двери. — Я не буду делать вид, что не видел. — Не надо. — И не буду делать вид, что мне все равно. Илья поднял глаза. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы не быть правым молча. Илья усмехнулся. Тихо. Почти устало. — Ты учишься у меня плохому. — У меня плохой партнер. На этот раз Илья не сказал "я не твой партнер". Не сразу. И это стало заметнее любых слов. Он только посмотрел на Шейна и сказал: — Завтра лед. — Да. — Сегодня не пиши. — Я помню. — Я все равно отвечу, если напишешь. Шейн почти улыбнулся. — Я знаю. — Поэтому не пиши. — Хорошо. Илья поморщился. — Опять. — Плохо? — Лучше. Он встал, закинул сумку на плечо. У двери остановился. — Холландер. — Да? Илья не обернулся. — Если я скажу "не пиши", это не всегда значит "не хочу". Шейн замер. Фраза была тихой. Грубой по форме. Почти невозможной по содержанию. — А что значит? — спросил он. Илья усмехнулся спиной. — Вот это ты сам думай. Ты же любишь. И ушел. Шейн остался сидеть напротив пустой скамьи. Телефон лежал в сумке. Тяжелый. Молчаливый. Он знал, что не напишет. Сегодня точно нет. Но впервые за два дня молчание не было ударом. Скорее паузой. Той самой, в которую можно не сорваться, не убежать, не доказать, что все просто. Плохой кофе. Сухой круассан. Красный светофор. Женщина у бара. Илья в зеркале зала, говорящий "готов?" так, будто это касалось не только элемента. Послевкусие все еще было неприятным. Но теперь в нем появилось что-то еще. Не сладость. Нет. Слишком рано. Скорее горечь, к которой почему-то хотелось вернуться.