Открытая категория

Илья вышел из ванной через двадцать семь минут. Шейн не считал. Почти. Сначала он пытался заняться нормальными вещами: убрать чашки, переложить телефон Ильи ближе к краю стола, проверить расписание, открыть сообщение от Виктора, закрыть сообщение от Виктора, снова открыть, потому что там было время, которое от этого не становилось менее реальным. 11:00. Внутренний прогон. Камеры. Без прессы. Без прессы звучало как плохая шутка. Камеры уже были достаточно. Потом Шейн услышал, как в ванной выключилась вода, и все нормальные вещи закончились. В квартире стало тихо. Слишком тихо. Тот тип тишины, где слышно, как человек за дверью двигается, берет полотенце, открывает шкафчик, наверное, смотрит на свое отражение и решает, кем именно выйти обратно. Шейн стоял у окна с чашкой остывшего кофе и думал, что утро, вероятно, решило уничтожать их методично. Сначала поцелуй. Потом звонок Виктора. Теперь душ. Вода шумела бы проще. Вода хотя бы перекрывала мысли. Дверь ванной открылась. Шейн повернулся не сразу. Ошибка. Потому что за эти две секунды успел представить слишком много. Потом все-таки повернулся. Илья стоял в дверном проеме в своей вчерашней футболке и спортивных брюках. Волосы влажные, темнее у корней, зачесаны назад, но несколько прядей все равно упали на лоб. Лицо после душа стало свежее, но не спокойнее. Похмельная усталость ушла не до конца, просто уступила место другому напряжению. На нем была одежда. Полностью. И это почему-то не помогло. Шейн очень четко вспомнил, как его пальцы уходили в эти волосы. Как Илья резко вдохнул. Как руки Ильи блуждали по его талии, сначала осторожно, потом увереннее, потом снова останавливались на границе. Илья посмотрел на него. — Ты пялишься. — Смотрю. — Разница? — В намерении. Илья медленно усмехнулся. — Опасный ответ. — Ты спросил. — Я много чего делаю себе во вред. Он прошел в гостиную, взял со стола свой телефон и проверил экран. Несколько секунд смотрел на уведомления, потом заблокировал. — Виктор еще не умер? — Не писал. — Жаль. Был бы повод не ехать. — Ты поедешь? Илья поднял на него глаза. — А есть вариант? Шейн не ответил сразу. Вариант был. Всегда был. Сказать: нет, сегодня не можем. Слишком быстро. Слишком много. Слишком неправильно после утра, после дивана, после того, как Илья сказал трезвым "хочу", и Шейн поцеловал его так, что теперь в комнате все предметы знали об этом больше, чем должны были. Но спортсмены редко выбирали вариант "не ехать". Особенно когда бояться было честнее именно на льду. — Есть, — сказал Шейн. — Но ты его не выберешь. Илья посмотрел внимательно. — А ты? — Тоже нет. — Вот. Два идиота, один проект. — Ноль мозгов. Илья на секунду улыбнулся. Коротко. Почти мягко. Потом эта мягкость исчезла, потому что исчезнуть должна была. — Я поеду отдельно, — сказал он. — Знаю. — Не потому что... Он замолчал. Шейн поставил чашку на стол. — Я знаю. — Нет, Холландер, ты не все знаешь. — Тогда скажи. Илья посмотрел на него так, будто уже пожалел, что начал. — Потому что если мы приедем вместе, я весь день буду думать не о камерах. А о том, кто увидел. Кто понял. Как ты вышел из машины. Как я вышел. Как далеко мы стояли. Достаточно далеко? Слишком далеко? Почему слишком далеко? Почему вообще это имеет значение? Он усмехнулся. — И потом Виктор посмотрит один раз, и я захочу его убить. — Логично. — Спасибо за поддержку. — Это была поддержка. — У тебя она иногда звучит как протокол допроса. — Я работаю над этим. Илья посмотрел на его рот. Быстро. Не так быстро, чтобы можно было не заметить. Шейн заметил. Илья понял. Воздух снова изменился. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы кухня, окно, диван и мокрое полотенце в ванной снова стали декорациями к чему-то, что не должно было продолжаться сейчас. Илья отвел взгляд первым. — Не начинай. — Я ничего не сделал. — Вот именно. У тебя иногда "ничего" хуже, чем у других людей "все". Шейн почти улыбнулся. — Ты тоже ничего не сделал. — Я сделал достаточно. — Утром? Илья резко посмотрел на него. Шейн сказал это спокойно. Слишком спокойно. Илья сделал шаг ближе, будто собирался ответить, но остановился. — На тренировке нельзя, — сказал он. — Мы не на тренировке. — Уже почти. — Это удобно? — Что? — Делать вид, что каток начинается у моей двери. Илья молчал. Попал. Шейн понял это по тому, как у него напряглась челюсть. — Нет, — сказал Илья наконец. — Не удобно. Потом добавил тише: — Но помогает. Шейн кивнул. — Тогда пусть помогает. Илья долго смотрел на него. — Ты сейчас опять сделал эту мерзкую штуку. — Какую? — Не стал ломать то, что мне нужно, даже если тебе от этого хуже. Шейн не ответил. Потому что да. Потому что хуже. Потому что после поцелуя утром часть его тела все еще жила в другом времени: не в 10:06, не в квартире, не за два часа до камер, а там, у кухонной стойки, где пальцы Ильи сжимались на талии поверх футболки, а его голос хрипло говорил: "Потому что мне нравится". Илья взял куртку. — Я поеду. — Подожди. Он остановился у двери. Шейн подошел к столу, взял блистер с таблеткой и протянул ему. — Голова. Илья посмотрел на таблетку. Потом на Шейна. — Это уже забота или еще техника безопасности? — Оба. — Невыносимо. Но таблетку взял. Запил остатком воды. Потом нахмурился. — Если Виктор спросит, я был дома. — Ты сам сказал ему это по телефону. — Я плохо врал. — Да. — Ты мог бы помочь. — Я не очень хорошо вру утром. Илья усмехнулся. — Утром? Шейн посмотрел на него. — Не начинай. — Твои слова. — Вернул. Илья задержался еще на секунду. Рука уже лежала на дверной ручке. — Холландер. — Да? Он явно хотел сказать что-то другое. Что-то про утро. Про поцелуй. Про "трезвым". Про то, что они теперь оба знали и не могли аккуратно убрать обратно. Вместо этого сказал: — На камерах не смотри на меня так. Шейн помолчал. — Как? Илья усмехнулся, но глаза остались серьезными. — Как будто помнишь. Шейн не ответил. Илья понял, что это и был ответ. — Блядь, — сказал он тихо. — Ладно. И вышел. Дверь закрылась. Шейн остался в прихожей один. Квартира сразу стала слишком тихой. На диване все еще лежал плед, смятый после Ильи. На столе стоял его пустой стакан. В ванной, наверное, оставалось влажное полотенце. В воздухе держался запах кофе, душа и того, что не успело стать ошибкой. Шейн убрал чашки. Сложил плед. Потом разложил обратно. Слишком аккуратно выглядело хуже. На каток он приехал через сорок минут. Отдельно. Как договаривались. Ильин автомобиль уже стоял на парковке. Шейн заметил его сразу и сразу же сделал вид, что не заметил. Первое правило дня, видимо: все видят все и делают вид, что нет. У входа было больше людей, чем обычно. Две женщины из федерации, оператор с камерой, молодой парень со светом, администратор катка, Виктор с лицом человека, который собирался кого-нибудь похоронить организационно. Илья стоял у стены. Один. В черной тренировочной форме, с сумкой на плече и телефоном в руке. Волосы уже высохли, но легли не так, как обычно. Шейн знал почему. Пальцы в волосах. Нет. Не сейчас. Илья поднял взгляд. Их глаза встретились на долю секунды. Этого оказалось достаточно. Илья первым отвернулся. Не резко. Профессионально. Так, будто Шейн просто еще один человек, пришедший на внутренний прогон. Виктор увидел. Конечно увидел. Он подошел к Шейну, не здороваясь. — Выглядишь почти живым. — Доброе утро. — Не ври. Оно не доброе. Шейн посмотрел на камеры. — Сколько людей? — Меньше, чем могло быть. Больше, чем хотелось бы. — Они будут снимать весь прогон? — Кусками. Для внутренней презентации. Федерация хочет посмотреть, "как проект выглядит в движении". — Уже? — Они хотели вчера. Я сказал, что если они хотят увидеть два трупа в красивой форме, пусть идут в балетный архив. Шейн почти улыбнулся. — И они согласились на сегодня? — Я умею торговаться. Виктор посмотрел в сторону Ильи. Тот говорил с администратором, коротко кивая и почти не меняя лица. — Он спал? Шейн не ответил. Виктор повернул к нему голову. — Понял. — Вы сказали, что не хотите знать. — Я передумал. Потом опять передумал. Сейчас не говори. — Хорошо. — Плохо. Но молчи. Шейн замолчал. Виктор потер переносицу. — Слушай внимательно. Сегодня камеры. Не пресса, но камеры. Это хуже, потому что люди расслабляются и думают, что "внутреннее" значит "безопасное". Ничего внутреннего не бывает безопасным, если файл можно переслать. Шейн кивнул. — Я понимаю. — Не только ты должен понимать. Он посмотрел на Илью. Шейн тоже. — Я скажу ему, — сказал Виктор. — Как тренер? Виктор усмехнулся. — Как человек, который тоже когда-то думал, что если дверь закрыта, значит никто не видит. Шейн не спросил. Виктор не продолжил. Только сказал: — Раздевайся. Через десять минут зал. Потом лед. В раздевалке Илья был уже без куртки. Они остались вдвоем на несколько секунд, пока остальные возились в коридоре с техникой. Никто не сказал "привет". Это было бы слишком мало. И слишком много. Шейн поставил сумку на скамью. Илья завязывал шнурки на тренировочных ботинках для зала. Пальцы двигались уверенно, но слишком быстро. Он нервничал. — Голова? — спросил Шейн. Илья не поднял глаз. — На месте. — Болит? — Терпимо. — Вода? Илья затянул узел. — Холландер. — Что? — Если ты сейчас продолжишь быть человеком, который знает, где у меня таблетка и вода, я не смогу сделать лицо, на котором ничего не написано. Шейн молчал. Илья поднял глаза. — Вот. Уже лучше. — Что? — Ты молчишь. Почти безопасно. — Я могу вообще не говорить. — Нет. Это будет еще хуже. Тогда я начну думать, что ты думаешь. — Я думаю. — Не надо. — Поздно. Илья закрыл глаза на секунду. — Сегодня нельзя. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. Нельзя не потому, что "проект", "спорт", "камеры". Нельзя потому, что если я сейчас хотя бы один раз вспомню твою кухню, я сломаюсь на элементе. Шейн почувствовал, как внутри все сжалось. — Тогда не вспоминай. Илья рассмеялся тихо. — Гениально. Спасибо. Дверь открылась. Вошел Виктор. Посмотрел на них. — Разговор о погоде? — Почти, — сказал Илья. — Погода херовая. В зал. Зал был уже подготовлен. Колонка, планшет, оператор у дальней стены, без яркого света пока. Женщина из федерации, Марина, стояла рядом с администратором и что-то отмечала в телефоне. Она улыбнулась Шейну, потом Илье. — Мы просто снимем несколько фрагментов. Не волнуйтесь, это не для публикации. Илья улыбнулся ей в ответ. Спокойно. Вежливо. Почти безупречно. — Конечно. Шейн услышал это "конечно" и понял: все плохо. Виктор тоже услышал. — Они не волнуются, — сказал он Марине. — Они профессионалы. Просто выглядят как люди перед расстрелом для настроения. Марина засмеялась, не поняв до конца, шутка это или нет. — Хорошо. Тогда начнем с зала? — Сначала без камеры, — сказал Виктор. — Но нам нужно... — Я сказал: сначала без камеры. Хотите снять проект, дайте проекту вспомнить ноги. Марина поджала губы, но кивнула. Оператор опустил камеру. Илья посмотрел на Виктора. Быстро. Почти незаметно. Но Шейн увидел. Это было не спасибо. Илья не умел так просто. Скорее: понял. Виктор сделал вид, что не заметил. — В центр. Музыка включилась. Тот самый трек. После утра он звучал иначе. Ниже. Грязнее. Как будто каждая пауза знала, что произошло в квартире Шейна, и теперь собиралась проверить, кто из них первым выдаст себя. Илья подошел сзади-сбоку. Не сразу. Шейн видел его в зеркале. Илья смотрел не на его лицо. На талию. На место, где вчера и сегодня уже слишком много раз лежала его рука. Шейн сказал тихо: — Не думай. Илья усмехнулся. — Поздно. Ладонь легла на талию. Профессионально. Точно. И все равно Шейн почувствовал это так, будто рука была голой кожей по коже. Вторая легла под лопатку. Илья наклонился ближе, но не так близко, как на прошлой тренировке. Дистанция была правильной. Почти стерильной. От этого стало еще хуже. — Слишком аккуратно, — сказал Шейн. — Камеры. — Они выключены. — У меня в голове нет. Шейн посмотрел на него в зеркало. Илья не улыбался. Вот это было честно. Виктор хлопнул в ладони. — Делаем один раз без съемки. Потом один раз с камерой. Илья, не деревяней. Шейн, не спасай его. У вас обоих сегодня лица как у людей, которые знают слишком много. Используйте это, но не показывайте, что знаете. — Очень понятно, — сказал Илья. — Тебе все понятно. Ты просто хочешь поспорить. — И это тоже понятно. Музыка пошла сначала. Раз. Два. Три. Илья повел. На первом заходе все было почти хорошо. Почти. Тело помнило связку. Рука знала место. Шейн принимал без задержки, Илья вел ровно, осторожнее обычного, но не мертво. В зеркале они выглядели профессионально. Слишком профессионально. Виктор остановил музыку. — Нет. Илья отпустил сразу. Слишком быстро. — Что нет? — Вы делаете вид, что ничего не произошло. Илья замер. Шейн тоже. Марина у стены подняла глаза от телефона. Виктор даже не посмотрел на нее. — На льду будет еще хуже, если сейчас не исправим. Илья сказал тихо: — Не здесь. Виктор подошел ближе. — Здесь. Но не так, как ты думаешь. — А как? — Вы не обязаны показывать им правду. Но если вы сами от нее отрежетесь, останется пустая хореография. А пустую хореографию федерация любит. Я — нет. Илья смотрел на него жестко. — Ты же сам сказал про камеры. — Я сказал не быть идиотами. Это не то же самое, что стать мебелью. Шейн не вмешивался. Пока. Виктор повернулся к нему. — Холландер. Ты принимаешь движение так, будто заранее извиняешься за то, что помнишь. Шейн медленно вдохнул. — Понял. — Нет. Не понял. Ты не виноват, что помнишь. Не надо за это платить техникой. Илья тихо сказал: — Он не платит. Виктор резко повернулся к нему. — А ты не защищай его, когда сам боишься того же. Тишина стала плотной. Оператор у стены перестал поправлять камеру. Марина сделала вид, что читает телефон. Илья смотрел на Виктора. Виктор смотрел обратно. И это был странный момент: не тренер против спортсмена, не взрослый против резкого мальчишки, не человек с властью против человека, который привык огрызаться. Что-то глубже. Два человека из одного языка, где забота часто звучала как "соберись", а страх — как "не позорься". Виктор сказал тише: — Я знаю, что ты слышишь в слове "видно". Но сейчас я говорю не про позор. Я говорю про работу. Илья не сразу ответил. Потом коротко кивнул. — Тогда говори точнее. — Буду. — Хорошо. Шейн поднял бровь. Илья бросил на него взгляд. — Не начинай. — Я молчу. — У тебя лицо. — Оно часто делает твою работу за меня. Илья почти улыбнулся. Почти. Виктор закрыл глаза. — Господи, дайте мне пенсию. Второй прогон в зале был лучше. Не мягче. Не откровеннее. Просто честнее в движении. Илья держал не как чужого человека и не как утреннее воспоминание, которое надо срочно спрятать. Он держал как партнера в элементе, где между ними уже есть то, что нельзя отменить, но можно направить. Шейн принимал без извинения. Не расслаблялся полностью. Но не отступал внутренне каждый раз, когда ладонь Ильи ложилась на талию. Это было достаточно. Виктор позволил камере включиться на третьем повторе. Красная точка загорелась маленьким глазом. Илья увидел ее. Шейн почувствовал, как рука на талии на секунду стала жестче. Не от желания. От страха. Он сказал тихо, почти не двигая губами: — Я здесь. Илья не ответил. Но хват изменился. Не сразу. Через один счет. Потом через второй. На "шесть" движение вернулось. На "восемь" они вышли из связки почти идеально. Виктор сказал: — На лед. И вот там стало хуже. Камера на льду была другим зверем. В зале можно было забыть о ней в зеркалах, в счете, в слишком близком дыхании. На льду камера стояла у борта и смотрела прямо. Не красная точка в углу. Объектив. Чужой глаз. Файл, который потом кто-то откроет, поставит на паузу, перемотает, обрежет, обсудит, не так поймет или поймет слишком правильно. Шейн видел, как Илья заметил камеру. Не лицом. Телом. Плечи собрались. Шея стала жестче. Пальцы в перчатках сжались и разжались один раз. Виктор подозвал их к борту. — Слушайте оба. Сейчас снимаем не любовь, не скандал и не политический манифест. Снимаем фрагмент программы. Но если вы будете кататься так, будто боитесь собственного дыхания, это и увидят. Не то, что вы прячете. А то, что прячете. Илья посмотрел на лед. — Спасибо. Очень успокоил. — Я не успокаиваю. Я предупреждаю. Марина подошла ближе. — Нам нужен красивый кусок на сорок секунд. Без слишком... спорных акцентов. Виктор медленно повернулся к ней. — Что значит "спорных"? Она улыбнулась той улыбкой, которая должна была быть дипломатичной. — Ну, чтобы это выглядело спортивно. Вы понимаете. Илья не поднял головы. Но Шейн увидел, как у него дернулась челюсть. Виктор помолчал. Всего секунду. Потом сказал: — Нет, не понимаю. Марина растерялась. — Виктор, я имею в виду... — Я знаю, что вы имеете в виду. Поэтому и спрашиваю. Повисла тишина. Не громкая. Очень неприятная. Оператор опустил взгляд на камеру. Марина выпрямилась. — Это внутренний материал. Нам важно, чтобы руководство увидело техническую сторону. — Тогда снимайте техническую сторону, — сказал Виктор. — Рука на талии в парном катании не становится спорной от того, что у вас два мужчины в кадре. Илья медленно поднял глаза. Не на Марину. На Виктора. В лице ничего не изменилось. Но Шейн стоял рядом и почувствовал, как будто лед под ними на секунду стал менее тонким. Марина покраснела. — Я не это... — Это, — сказал Виктор. — Просто красиво упаковали. Ничего страшного. Мы все иногда говорим старую хуйню чужими словами. Она замолчала. Виктор посмотрел на оператора. — Снимать будете с борта на выходе из разворота и общий план на подводке. Без обрезок рук и талий крупным планом. Если нужен крупный, спросите меня, не фантазируйте. Оператор быстро кивнул. — Понял. Илья подъехал к Виктору ближе, пока Марина отошла к администратору. — Ты сейчас что, заступился? Виктор посмотрел на него. — Не привыкай. — Поздно. — Розанов. — Что? — Я не святой. Завтра могу опять сказать что-нибудь кривое. Илья усмехнулся. — Я знаю. — Но им я тоже не дам. Илья молчал. Потом коротко сказал: — Понял. Это было почти спасибо. В их языке — точно. Шейн смотрел на них и вдруг понял Виктора чуть лучше. Тот не был безопасным человеком. Но, возможно, пытался стать полезным. На льду это иногда было важнее. Музыка началась. Первый заход они сорвали. Не грубо. Не так, чтобы Марина заметила. Но Виктор заметил сразу: Илья вошел в контакт слишком поздно, Шейн принял слишком осторожно, выход получился красивым, но пустым. — Еще, — сказал Виктор. Второй был лучше. Илья положил руку на талию вовремя. Шейн принял. Камера шла сбоку, и Шейн заставил себя не думать о том, что объектив может поймать микросекунду, где его лицо перестает быть нейтральным. Не думать получилось плохо. На подводке он чуть задержал вес. Илья поймал. Слишком быстро. Слишком точно. И прошептал почти беззвучно: — Не уходи. Шейн едва не сбился. Но не ушел. Вышел из связки вместе с ним. Виктор поднял руку. — Еще. Илья резко повернул голову. — Сколько? — Пока не перестанете кататься для камеры. — Мы и катаемся для камеры. — Нет. Вы катаетесь против нее. Разница есть. Шейн выдохнул. В груди было тесно. Не от усталости. Камера, утренний поцелуй, душ за закрытой дверью, рука в волосах, Виктор, Марина, "спорные акценты" — все это смешалось в одно движение, которое никак не хотело становиться просто спортом. Илья подъехал к нему ближе. — Смотри на меня. Шейн посмотрел. — Не на камеру. Не на Виктора. На меня. — Это плохой совет. — Да. — Почему тогда даешь? Илья усмехнулся. — Потому что хороший не сработал. Музыка началась снова. Третий заход был их. Не идеальный. Именно поэтому — их. Первые восемь счетов рядом, без касания. Напряжение между руками, которые не касались, стало почти видимым. На втором восьмисчетии Илья зашел сзади-сбоку. Ладонь на талию — ровно на акцент. Вторая под лопатку. Шейн принял сразу. Без извинения. Без отступления. Разворот получился резким, живым. Подводка — тяжелой, почти опасной. На выходе Илья задержал контакт ровно на грани допустимого: не лишнее, но и не стерильное. Шейн не выскользнул слишком быстро. Дал движению закончиться там, где оно должно было закончиться, а не там, где стало страшно. Когда музыка оборвалась, на катке несколько секунд было тихо. Даже Марина молчала. Виктор смотрел на планшет оператора, где тут же перематывали фрагмент. — Вот, — сказал он. Только одно слово. Но Илья услышал. Шейн тоже. Марина подошла ближе, уже осторожнее. — Это... выглядит сильно. Виктор не повернулся. — Надо же. Она проигнорировала. — Можно еще один дубль, но чуть менее... — Нет, — сказал Виктор. — Виктор. — У вас есть дубль. Если хотите слабее, попросите монтажера испортить. Я не буду. Илья отвернулся, чтобы скрыть выражение лица. Шейн заметил. Конечно. Виктор тоже, наверное, но сделал вид, что нет. После прогона они разошлись по разным сторонам катка. Слишком быстро для людей, которым нечего скрывать. Шейн пил воду у борта. Илья сидел на скамье у выхода, расшнуровывая коньки, хотя мог сделать это в раздевалке. Просто ему нужно было занять руки. Виктор подошел к Шейну. — Жив? — Пока. — Плохо. Я надеялся, кто-нибудь из вас умрет и расписание станет проще. Шейн посмотрел на него. — Спасибо за Марину. Виктор скривился. — Не надо. — Почему? — Потому что я сделал не что-то хорошее, а то, что должен был сделать сразу. Разница есть. Шейн кивнул. — Есть. Виктор посмотрел на Илью. — Он сегодня будет злой. — Он часто злой. — Нет. Сегодня по-другому. Когда тебя защищают там, где ты привык стоять с ножом сам, сначала хочется ударить защитника. — Вы знаете? Виктор усмехнулся. — Я русский тренер с плохим характером, а не табуретка. Конечно знаю. Шейн молчал. Виктор вдруг стал серьезнее. — Не целуй его на катке. Шейн медленно повернул голову. — Что? — Я сказал, не целуй его на катке. И не давай ему целовать тебя здесь. — Мы не... — Холландер, я старше, не слепой. Шейн сжал бутылку. Виктор продолжил тише: — Я не про мораль. Мне плевать на мораль, у меня профессия аморальная. Я про место. Здесь у него слишком много врагов в голове. Не добавляй себя в список. Шейн посмотрел на лед. — Понял. — Нет. Поймешь позже. Виктор похлопал его по плечу и ушел к оператору. Илья подошел через минуту. Без коньков, в тренировочных кроссовках, с сумкой на плече. — Что он сказал? — Что ты будешь злой. — Гений. — И чтобы я не целовал тебя на катке. Илья застыл. Шейн понял, что не должен был говорить это так прямо. Но было уже поздно. Илья посмотрел на него долго. Потом усмехнулся. — А ты собирался? Шейн не отвел взгляд. — Нет. — Врешь? Пауза. — Да. Илья закрыл глаза на секунду. Выдохнул. — Вот зачем ты это делаешь? — Что? — Говоришь правду в местах, где ее некуда деть. Шейн посмотрел на камеру, которую уже убирали в чехол. — Ты начал. — Я был пьян. — Сегодня нет. Илья открыл глаза. И улыбнулся. Не широко. Не безопасно. — Сегодня нет. На секунду между ними снова возникла кухня. Утренний свет. Пальцы в волосах. Руки на талии. Шейн почувствовал это так отчетливо, что пришлось сделать глоток воды, хотя он не хотел пить. Илья заметил. — Не смотри так, — сказал он. — Как будто помню? — Да. — Ты сам просил. — Я просил не смотреть так на камерах. — Камеры уже выключили. Илья медленно наклонил голову. — Опасное уточнение. — Техническое. — Конечно. Пауза. Илья посмотрел в сторону раздевалки. — Я поеду домой. — Один? — Да. — Хорошо. Илья поморщился. — Плохо. — Плохо. Он кивнул. Но не уходил. — Шейн. Имя прозвучало тихо. Без фамилии. Без защиты. Шейн почувствовал, как все внутри остановилось на полсекунды. — Да? Илья смотрел в сторону, не на него. — Утром было не ошибкой. Шейн не ответил сразу. На катке было слишком много людей, даже если никто не стоял рядом. Слишком много стекла, дверей, камер в чехлах, чужих глаз в голове Ильи. Он только сказал: — Знаю. Илья повернулся к нему. — Нет. Не "знаю". Просто запомни. — Запомню. — И не делай из этого праздник. — Не буду. — И трагедию тоже. Шейн почти улыбнулся. — Постараюсь. Илья кивнул. — Плохо. — Плохо, — исправился Шейн. Вот теперь Илья улыбнулся по-настоящему. Очень коротко. Потом ушел. Шейн остался у борта, пока за ним не закрылась дверь. Виктор издалека крикнул: — Холландер, если ты сейчас начнешь красиво страдать, я заставлю тебя смотреть запись с Мариной десять раз. Шейн повернулся. — Это жестоко. — Это тренерская работа. Шейн взял сумку. На телефоне завибрировало новое сообщение. Он достал его уже в коридоре. Розанов: Не пиши мне сегодня первым. Шейн остановился. Прочитал. Усмехнулся. Потом экран мигнул еще одним сообщением. Розанов: Я сам напишу. Шейн стоял посреди коридора с телефоном в руке и чувствовал, как впервые за весь день напряжение не исчезает, но меняет форму. Не становится легче. Нет. Просто перестает быть только страхом.