Глава 11. Трезвым
28 мая 2026 г., 14:32
Илья проснулся от запаха кофе.
Это было почти обидно.
Он ожидал чего угодно: головной боли, сухости во рту, стыда, резкого желания провалиться сквозь диван, чужого потолка над лицом, слишком аккуратного пледа на груди, тяжелого осознания, что он вчера все-таки приехал.
Но первым был кофе.
Нормальный.
Не тот автоматный яд с катка. Не кислая бурда из кофейни за старым льдом. Не горькая дрянь из бара, где он вчера пытался убедить себя, что может свернуть в любую сторону, кроме этой.
Кофе пах спокойно.
Домашне.
И от этого стало хуже.
Илья не открыл глаза сразу.
Сначала попытался понять, где он, не двигаясь. Под спиной был диван. Не его. Слишком ровный. Слишком чистый. Под щекой — подушка, которую он точно не клал. Плед на груди. Ноги немного затекли, потому что диван был рассчитан на людей меньшего размера и с меньшим количеством упрямства.
За окном шумел город.
Где-то рядом тихо звякнула чашка.
Илья открыл глаза.
Комната была серой от утреннего света. Не яркой, не теплой. Просто реальной. Вчерашняя ночь не растворилась в темноте, не стала красивее, не превратилась в сон.
Он был в квартире Шейна.
На диване.
Под пледом.
С привкусом алкоголя во рту и воспоминанием о собственной руке на чужой талии.
Илья медленно закрыл глаза обратно.
— Блядь, — сказал он тихо.
Из кухни ответили:
— Вода рядом.
Илья замер.
Шейн не спал.
Конечно.
Илья повернул голову.
На низком столике стоял стакан воды. Рядом таблетка в блистере, не выдавленная. Еще рядом — его телефон. Экраном вниз.
Илья смотрел на все это несколько секунд.
Потом сел.
Слишком быстро.
Голова тут же напомнила, что вчера он был не таким трезвым, каким пытался выглядеть.
Не катастрофа.
Но достаточно, чтобы утро стало неприятным.
— Жив? — спросил Шейн.
Илья поднял взгляд.
Шейн стоял у кухонной стойки в темной домашней футболке и спортивных штанах, с чашкой в руке. Волосы чуть растрепаны. Лицо спокойное, но не выспавшееся. В этом было что-то раздражающее: даже усталость на нем выглядела собранной.
Илья ненавидел это.
Особенно после того, как вчера просил не уходить далеко.
Он помнил.
К сожалению.
Не все ровно, не все чисто, но достаточно.
Дверь.
Порог.
"Ты пил".
"Достаточно, чтобы приехать. Недостаточно, чтобы забыть зачем".
Рука на талии.
"Потому что хочу не только сегодня".
Диван.
"Завтра я буду делать вид, что этого не было".
"Не верь".
Илья провел ладонью по лицу.
— Ты мог сделать вид, что не слышал.
— Мог.
— И?
— Не сделал.
— Очень благородно.
— Практично. Ты сам попросил не верить.
Илья посмотрел на него сквозь пальцы.
— Я много чего говорю, когда пью.
Шейн поставил чашку на стойку.
— Поэтому я тебя не поцеловал.
Тишина в комнате стала другой.
Не утренней.
Не бытовой.
Сразу туда.
Илья медленно убрал руку от лица.
— Вот так сразу?
— Ты помнишь?
— Не весь вечер в деталях.
— Достаточно?
Илья усмехнулся.
Горло было сухим.
— Достаточно, чтобы захотеть умереть.
— Это не ответ.
— Ты стал слишком требовательным для человека, который спал в своей кровати.
— Я почти не спал.
Илья посмотрел на него внимательнее.
Шейн сказал это ровно, без жалобы. Просто факт. И почему-то именно от этого Илье стало хуже.
— Почему?
— Потому что ты был в гостиной.
— Я храпел?
— Нет.
— Тогда что?
Шейн не ответил сразу.
Взял чашку, сделал глоток кофе, будто ему правда нужно было время.
— Потому что я знал, что утром тебе будет плохо.
— Физически?
— Не только.
Илья рассмеялся.
Коротко.
Без радости.
— Поздравляю. Угадал.
Он взял воду и выпил почти половину. Вода была комнатной температуры. Конечно. Не ледяная, не из-под крана, не случайная. Подготовленная.
Илья поставил стакан обратно слишком резко.
— Не надо было меня оставлять.
Шейн посмотрел на него.
— На улице?
— У себя.
— Ты сам сказал, что не хочешь обратно.
Илья отвернулся к окну.
Город за стеклом был утренним: серые дома, мокрые крыши, машины внизу, люди, которые уже куда-то ехали, будто мир не был устроен как ловушка из слов, которые ты сам сказал ночью.
— Я был пьян.
— Да.
— Значит, не считается.
Шейн молчал.
Это молчание было хуже ответа.
Илья повернулся к нему.
— Что?
— Ты правда хочешь, чтобы я сказал, что не считается?
— А ты хочешь сказать обратное?
— Я хочу понять, что ты хочешь.
— Не начинай опять.
— Я не начинал. Ты спросил.
Илья встал.
Слишком резко, снова пожалел, но не сел обратно. Он был в своей вчерашней футболке, немного мятой. Волосы торчали после сна. На коже остался запах чужой квартиры, пледа и плохого решения.
— Я хочу кофе, — сказал он.
Шейн кивнул.
— Черный?
— Удиви меня.
— Ты вчера пил. Тебе лучше вода.
— Господи, ты невыносим.
— Черный, значит.
Шейн повернулся к кофемашине.
Илья смотрел на его спину.
На домашнюю футболку, мягкую ткань на плечах. На открытую шею. На то, как спокойно он двигался по кухне, как будто вчера не держал себя на краю, не сидел рядом, пока Илья засыпал, не оставил дверь спальни приоткрытой.
Полоска света между комнатами.
Илья это тоже помнил.
Сука.
Кофемашина зашумела.
— Я не должен был приезжать, — сказал Илья.
Шейн не повернулся.
— Возможно.
— Не используй это.
— Тогда нет. Не должен был.
Илья не ожидал.
Это было видно по тому, как он чуть выпрямился.
— Ого.
Шейн поставил чашку на стойку перед ним.
— Но приехал.
— И теперь что?
— Теперь кофе.
— Я серьезно.
— Я тоже.
Илья подошел к стойке, взял чашку.
Кофе был крепкий.
Горячий.
Нормальный.
Это бесило.
— Ты всегда так делаешь? — спросил Илья.
— Как?
— Вместо того чтобы сказать человеку, что он мудак, даешь ему воду, плед и кофе.
Шейн оперся бедром о стойку.
— Ты знаешь, что ты мудак.
— Знаю.
— Тогда зачем повторять?
— Иногда помогает.
— Тебе?
— Нет. Другим.
Шейн почти улыбнулся.
— Мне не нужно.
Илья сделал глоток.
Обжег язык.
Поморщился.
— Конечно. Ты же весь такой устойчивый.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
Простое слово.
Без объяснения.
Илья посмотрел на него.
Вот в этом была проблема с Шейном: он не доказывал. Не продавал свою боль. Не устраивал красивую сцену. Он просто иногда говорил одно слово так, что Илье становилось нечем ударить.
— Ты вчера сказал, что если я скажу это трезвым, ты меня поцелуешь, — сказал Илья.
Шейн не отвел взгляд.
— Да.
— Это было честно?
— Да.
— И сейчас?
— Сейчас ты трезвый?
Илья усмехнулся.
— Ты хочешь медицинский тест?
— Я хочу, чтобы ты не использовал утро как продолжение вчерашнего срыва.
— А если это не срыв?
Шейн молчал.
Илья поставил чашку на стойку.
Слишком аккуратно.
— Вот. Теперь ты молчишь.
— Потому что это должен сказать ты.
Илья почувствовал, как внутри поднялось раздражение.
Не злость даже.
Паника, переодетая в раздражение.
— Ты очень любишь слова.
— Нет.
— Нет?
— Я люблю, когда потом нельзя сделать вид, что никто ничего не говорил.
Илья тихо рассмеялся.
— Вот именно.
— Что?
— В этом и проблема. Если я скажу, оно будет существовать.
— Оно уже существует.
— Не так.
Шейн смотрел на него.
Тепло.
Внимательно.
Почти жестоко в своей неподвижности.
Илья отошел от стойки.
Сделал пару шагов к окну.
Потом обратно.
Квартира была слишком маленькой для того, чтобы разойтись с самим собой.
— Я не знаю, как это сказать, — бросил он.
— Скажи плохо.
— Ты потом будешь помнить.
— Да.
— И это не пугает?
— Пугает.
Илья обернулся.
— Тебя?
— Да.
Еще одно простое "да".
Илья ненавидел, как оно работает.
— Ты боишься? — спросил он.
— Конечно.
— Не похоже.
— У тебя тоже не всегда похоже.
Илья медленно кивнул.
— Ладно.
Он потер пальцами переносицу.
Потом опустил руку.
— Я вчера приехал не потому, что пил.
Шейн не двинулся.
— Я пил, потому что хотел приехать. Разница есть.
Шейн молчал.
Илья заставил себя продолжить.
Слова шли тяжело. Не потому что их не было. Потому что каждое было как снять защиту с одного участка кожи.
— Я весь день думал, что это можно оставить на льду. Ну, типа... руки, музыка, эта ебаная программа, Виктор со своими умными фразами. Думал, выйду, переключусь, сделаю что-то нормальное. Выпью. Пойду куда-нибудь. Найду кого-то. Докажу себе, что все это просто перегрев.
Он коротко усмехнулся.
— Не сработало.
Шейн смотрел.
Без победы.
Без облегчения.
Это помогало.
И бесило.
— Я не хочу тебя хотеть, — сказал Илья.
Фраза вышла грубой.
Лучше так.
Иначе он бы не смог.
Шейн вдохнул.
Едва заметно.
Но Илья увидел.
— И все равно хочешь, — сказал Шейн.
Илья посмотрел на него.
— Да.
Тишина.
Короткая.
Полная.
Такая, после которой мир не взорвался.
Просто стал другим.
Илья ожидал, что после этого его накроет стыдом. Или злостью. Или желанием немедленно добавить что-нибудь мерзкое, чтобы испортить момент и сделать его пригодным для выживания.
Но сначала было только облегчение.
Уродское.
Горячее.
Постыдное.
Как первый вдох после долгой задержки под водой.
Шейн поставил чашку на стол.
Медленно.
— Илья.
— Не делай голос таким.
— Каким?
— Как будто сейчас все станет серьезно.
— Уже стало.
— Вот поэтому не делай.
Шейн сделал шаг к нему.
Не быстро.
Илья не отступил.
Хотя хотел.
Хотя тело дернулось по привычке: назад, в сторону, в шутку, в удар.
Не ушел.
Шейн остановился в полуметре.
— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?
Илья рассмеялся.
Резко.
Почти зло.
— Господи, Холландер.
— Ответь.
— Ты можешь хоть что-то сделать без протокола?
— Да.
— Тогда сделай.
Шейн не двинулся.
— Сначала ответь.
Илья закрыл глаза.
На секунду.
Когда открыл, в них было слишком много всего: усталость, желание, злость, стыд, и какое-то почти детское возмущение, что его заставляют быть честным в собственной трезвой коже.
— Да, — сказал он. — Хочу.
Шейн подошел.
И поцеловал его.
Не так, как мог бы вчера.
Не резко, не в стену, не в срыв, не с той жадностью, которую оба потом могли бы списать на алкоголь, усталость и плохой вечер.
Сначала почти осторожно.
Губы к губам.
Проверка, но не такая, как у Ильи. Не на слабое место. Не на границу. На присутствие.
Илья замер.
На одну долю секунды.
Потом выдохнул в поцелуй так, будто это "да" было не последним, а первым.
Шейн почувствовал, как у Ильи дрогнула рука, прежде чем лечь ему на талию.
Туда же.
Конечно туда.
Сначала осторожно, почти сдержанно, будто Илья еще пытался сделать вид, что это продолжение привычного захвата, просто без льда под ногами.
Потом пальцы сжались.
Сильнее.
Не больно.
Так, что Шейн сразу понял: теперь это уже не техника.
Вторая рука Ильи скользнула выше, к боку, остановилась на ребрах поверх футболки, потом снова вернулась к талии, будто он сам не знал, где можно, а где уже слишком. Его ладонь двигалась неровно: то уверенно, почти собственнически, то вдруг осторожно, словно он вспоминал, что это не элемент и не музыка, а чужое тело, которое отвечает ему без принуждения.
Шейн поднял руку к его лицу.
Пальцы коснулись скулы, прошли к виску, задели влажные после сна волосы.
Илья резко вдохнул.
Вот это его сбило сильнее поцелуя.
Не талия.
Не близость.
Не чужие губы.
А пальцы в волосах.
Шейн почувствовал, как Илья почти незаметно подался навстречу, и это движение оказалось слишком честным. Без защиты. Без грубости. Без привычного "пошел нахуй" раньше, чем кто-то успеет понять, что ему понравилось.
Шейн запустил пальцы глубже в светлые пряди, осторожно сжал у затылка.
Илья глухо выругался ему в рот.
Почти неслышно.
Почти беспомощно.
Поцелуй сразу стал другим.
Тяжелее.
Глубже.
Уже не проверочным. Илья ответил так, как катался, когда переставал беречь себя: резко, точно, с опасной уверенностью, будто если движение началось, его нельзя остановить без падения.
Он шагнул ближе, заставляя Шейна отступить до кухонной стойки.
Не ударил о нее.
Просто прижал пространством.
Коленом почти коснулся его бедра, рукой на талии подтянул ближе, и Шейн почувствовал, как у него сбилось дыхание уже не от неожиданности, а от того, насколько правильно тело Ильи ложилось рядом с его собственным.
Это было хуже, чем в зале.
Там были зеркало, счет, Виктор, музыка.
Здесь не было ничего.
Только утренний свет, остывающий кофе и Илья, который держал его так, будто наконец перестал искать оправдание своим рукам.
Шейн ответил.
Не уступил.
Не поддался.
Ответил.
Пальцами в волосах, второй рукой на его плече, потом ниже, к спине, чувствуя через ткань напряженные мышцы. Илья дернулся от этого касания, не отстраняясь, наоборот, прижимаясь ближе, будто злость и желание у него наконец перестали спорить и на секунду выбрали одну сторону.
Шейн потянул его за волосы чуть сильнее.
Не больно.
Достаточно, чтобы Илья оторвался от его губ на сантиметр и открыл глаза.
Темные.
Горячие.
Почти злые.
— Не делай так, — сказал он хрипло.
Шейн не убрал руку.
— Так?
Он чуть сжал пальцы у затылка.
Илья закрыл глаза на секунду.
Очень коротко.
Но Шейн увидел.
— Да, — сказал Илья. — Так.
— Почему?
Илья рассмеялся почти беззвучно.
— Потому что мне нравится.
Признание вышло грубым.
Сорванным.
Будто он не хотел отдавать эти слова, но уже не мог забрать.
Шейн почувствовал, как от этого стало тяжело в груди и ниже, в животе, горячо и неприятно остро.
Он поцеловал Илью снова.
На этот раз уже без осторожного начала.
Илья ответил сразу.
Его руки больше не притворялись случайными. Одна скользнула по талии Шейна, нащупала край футболки, но не пошла под ткань. Остановилась. Сжалась поверх, будто он сам себя удержал в последнюю секунду.
Шейн заметил.
Оторвался от поцелуя.
— Илья.
— Что?
— Не торопись.
Илья смотрел на него несколько секунд, тяжело дыша.
Потом усмехнулся.
— Ты правда умеешь испортить даже очень хороший поцелуй уважением.
Шейн провел большим пальцем по его скуле.
— Это был хороший поцелуй?
— Я сейчас уйду.
— Нет.
Илья прищурился.
— Нет?
— Не уйдешь.
— Самоуверенно.
— Ты без куртки.
Илья сначала не понял.
Потом рассмеялся.
Сорванно.
По-настоящему.
И смех сделал с комнатой что-то странное: снял с нее часть ночной тяжести, но оставил жар.
— Ты невыносим, — сказал Илья.
— Я слышал.
— И самодовольный.
— Сейчас немного.
— Я тебя ударю.
— Не до кофе.
Илья посмотрел на чашку.
Потом на Шейна.
— Ты правда собираешься делать вид, что мы сейчас просто будем пить кофе?
— Нет.
— Тогда что?
— Не делать вид.
Шейн отошел на шаг и взял свою чашку со стойки.
Не потому что хотел дистанцию.
Потому что иначе они бы не остановились.
Илья понял это.
Понял — и почему-то не стал спорить.
Он сел на край дивана, наклонившись вперед, локти на коленях, ладони сцеплены. Выглядел так, будто после поцелуя стало не легче, а сложнее.
Так и было.
— Я не знаю, что теперь делать, — сказал он.
Шейн сел в кресло напротив.
— Пить кофе.
— Холландер.
— Я тоже не знаю.
Илья поднял глаза.
Вот это ему было нужно.
Не решение.
Не план.
Не уверенность, которую можно ненавидеть.
Признание.
Шейн тоже не знал.
— Отлично, — сказал Илья. — Два профессиональных спортсмена, один экспериментальный проект, ноль мозгов.
— Один тренер с плохими советами.
— Виктор скажет, что предупреждал.
— Он всегда говорит.
— И всегда таким тоном, будто это не предупреждение, а проклятие.
Шейн улыбнулся.
Илья посмотрел на эту улыбку и снова захотел его поцеловать.
Не так, как минуту назад.
Тише.
Ближе.
Опаснее.
Он отвел взгляд.
— На тренировке нельзя, — сказал Илья.
Шейн понял сразу.
— Что именно?
— Вот это.
— Поцелуи?
— Не будь идиотом.
— Тогда уточни.
Илья закрыл глаза.
— Смотри. Вот ты сейчас опять.
— Что?
— Заставляешь говорить.
— Да.
— Ненавижу.
— Знаю.
Илья выдохнул.
— На тренировке нельзя делать так, будто это уже решено. Нельзя смотреть так. Нельзя ждать, что я буду...
Он запнулся.
Шейн не помог.
Илья открыл глаза.
— Нормальным.
— Я не жду.
— Врешь.
— Нет.
— Ты будешь ждать.
— Возможно.
— Не используй это.
Шейн поставил чашку на стол.
— Я буду помнить. Это не то же самое.
Илья смотрел на него долго.
Потом кивнул.
Слишком резко.
— Хорошо.
Шейн поднял бровь.
Илья поморщился.
— Плохо.
— Лучше.
— Не привыкай.
Пауза стала почти мягкой.
Почти.
Потом телефон Ильи завибрировал на столе.
Оба посмотрели.
Экран загорелся.
Виктор
Илья тихо сказал:
— Блядь.
— Ответишь?
— Нет.
Телефон продолжил звонить.
Шейн посмотрел на него.
Илья раздраженно схватил телефон и принял вызов.
— Что?
Голос Виктора был слышен даже из трубки, резкий и недовольный:
— Ты жив?
Илья закрыл глаза.
— Нет. Умер. Очень неудобно, перезвони позже.
— Ты где?
— Дома.
Шейн посмотрел на него.
Илья посмотрел в ответ.
Не отвел взгляд.
В трубке повисла пауза.
Виктор сказал:
— Врешь плохо.
— Я стараюсь.
— Не старайся. Через два часа тренировка.
Илья резко сел прямее.
— Какая тренировка? У нас выходной до обеда.
— Был. Теперь нет. Федерация хочет короткий прогон под музыку для внутреннего видео. Без прессы, но с камерами. В одиннадцать.
Илья посмотрел на Шейна.
Шейн понял по лицу раньше, чем услышал.
— Сегодня?
— Нет, через пять лет. Конечно сегодня.
— Почему ты говоришь мне сейчас?
— Потому что я сам узнал десять минут назад. И потому что ты, судя по голосу, либо пьян, либо у Холландера.
Илья молчал.
Шейн медленно опустил взгляд на чашку.
Виктор вздохнул.
— Я не спрашиваю. Не хочу знать. Просто приезжайте оба отдельно и с лицами, на которых не написано "мы только что сделали плохое решение".
— Мы не...
— Розанов.
Илья замолчал.
— В одиннадцать, — повторил Виктор. — И да. Если ты сейчас у него, не устраивай героический побег. Это будет видно еще сильнее.
Звонок сбросился.
Илья медленно опустил телефон.
Несколько секунд они молчали.
Потом Шейн сказал:
— Дома?
Илья посмотрел на него.
— Заткнись.
Шейн почти улыбнулся.
— Отдельно?
— Он невыносим.
— Ты врешь плохо.
— Утром все врут плохо.
— Не все.
— Ты вообще отдельная проблема.
Илья встал.
Слишком быстро.
Снова поймал легкое похмельное головокружение, но удержался.
Шейн заметил.
— Душ?
Илья замер.
— Что?
— Можешь принять душ. У меня есть чистое полотенце.
Илья смотрел на него так, будто это предложение было неприличнее поцелуя.
— Ты сейчас правда предлагаешь мне душ после того, как...
— После того, как ты спал на диване и пил вчера.
— Ты чудовище.
— Полотенце в шкафу справа.
— Я тебя ненавижу.
— Знаю.
Илья прошел мимо него к ванной.
У двери остановился.
Не обернулся.
— Холландер.
— Да?
— Если я выйду из душа, а ты будешь опять сидеть со своим лицом "мы взрослые люди и должны вести себя разумно", я тебя ударю.
— Понял.
— Ногой.
— Тоже понял.
Пауза.
Потом тише:
— И если ты будешь смотреть...
Шейн ждал.
Илья не закончил.
Шейн сказал:
— Я не буду.
Илья повернул голову.
— Вот поэтому ты бесишь.
— Потому что не буду?
— Потому что я теперь не знаю, хочу ли я, чтобы ты был приличным.
Шейн посмотрел на него.
— Я тоже.
Илья задержал взгляд.
Потом быстро отвернулся и ушел в ванную.
Дверь закрылась.
Шейн остался в гостиной один.
Через несколько секунд включилась вода.
И это оказалось гораздо хуже тишины.
Он сел обратно в кресло, провел ладонью по лицу и тихо выдохнул.
Кофе остыл.
За окном город стал светлее.
Через два часа им нужно было быть на катке. Под музыку. Перед камерами. С лицами, на которых ничего не написано.
Шейн посмотрел на дверь ванной.
Потом на телефон Ильи, забытый на столе.
Потом на свою руку, которая еще помнила его волосы.
Утро только началось.
И, судя по всему, уже собиралось их уничтожить.
