Два героя — одна крыша

***

Крыша встретила её тишиной. Маринетт приземлилась мягко, почти беззвучно — годы практики сделали своё дело. Ночной Париж стелился внизу тёмным бархатным покрывалом, расшитым жёлтыми огнями фонарей. Шпиль Нотр-Дама, всё ещё окружённый строительными лесами после пожара, серебрился в лунном свете. Где-то далеко, в районе Монпарнаса, мигала красным сигнальная вышка. И он был здесь. Кот Нуар стоял на самом краю, спиной к ней, и смотрел на город. Никакого пафосного появления, никаких шуток про «миледи». Просто чёрный силуэт на фоне парижской ночи — неподвижный, как статуя. Она замерла на месте, боясь спугнуть момент. В голове всё ещё крутились мысли о коллаже, о фотографиях, о пугающем сходстве. И теперь, глядя на него со спины, она видела это снова. То, как он держит плечи. Прямо, жёстко, словно на них давит невидимый груз. Габриэль держал плечи так же. — Ты опоздала, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос звучал нейтрально. Ни злости, ни тепла. — Я уже решил, что ты не придёшь. — Я думала, что ты не ждёшь. — Я тоже так думал. Он повернулся, и Маринетт снова поймала себя на том, что всматривается в его лицо с болезненным, почти клиническим вниманием. Маска скрывала детали, но не всё. Линия подбородка. То, как сжаты губы — тонкая полоска, спрятанная эмоция. И глаза. Сегодня они были не яростными. Сегодня они были уставшими. — Ты снова дрался со злодеем, — сказала она утвердительно. Это был не вопрос. — Кризалис сегодня особенно настойчива, — он пожал плечами, и в этом жесте тоже было что-то от Габриэля. Та же сдержанная, аристократическая небрежность. — Послала какого-то парня с обидой на весь Департамент Транспорта. Хотел обрушить метро. Я... вмешался. — Ты спас людей. — Я уничтожил акуму, — поправил он сухо. — То, что при этом никто не погиб — случайность. Не нужно приписывать мне героизм, Леди Баг. Я больше не герой. — Ты никогда не переставал им быть, — тихо возразила она, делая шаг ближе. — Даже сейчас. Даже когда злишься. Ты всё равно защищаешь город. Кот Нуар усмехнулся уголком губ. Усмешка тоже была отцовской — кривая, холодная, лишённая настоящего веселья. — Может, я просто не люблю конкурентов. Кризалис хочет разрушить Париж — это моя работа. Я первый её занял. — Ты не хочешь разрушать Париж. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — резко спросил он, и в голосе мелькнула знакомая сталь. — Ты даже не знаешь, кто я под маской. Может, я всю жизнь мечтал смотреть, как этот город горит. — Если бы ты мечтал об этом, — спокойно ответила она, — ты бы не сидел здесь каждую ночь. На нашей крыше. Со мной. Он замолчал. Ветер трепал его светлые волосы, и в лунном свете они казались почти серебряными. Почти как у Габриэля на старых фотографиях, которые она видела в журналах. Только у Габриэля в волосах не было этого мальчишеского беспорядка. Идеальный пробор, ни волоска в сторону. А у Кота Нуара вечно торчат вихры, и от этого сердце Маринетт щемило ещё сильнее — потому что это была последняя деталь, которая отличала сына от отца. — Знаешь, что самое смешное? — заговорил он наконец. — Я помню, как он учил меня завязывать галстук. Мне было шесть. Я стоял перед зеркалом и путался в этом чёртовом узле, а он опустился на одно колено — представляешь? Мой отец, Габриэль Агрест, в костюме за десять тысяч евро, стоит на коленях перед шестилетним пацаном и показывает, как завязывать виндзорский узел. И у него были тёплые руки. Очень осторожные. Он ни разу не повысил голос, хотя я порвал галстук дважды. Маринетт затаила дыхание. Он говорил о своём отце. Открыто. Впервые. — А потом мама... — он осёкся, сглотнул. — После мамы он больше ни разу не встал передо мной на колени. Ни разу не прикоснулся ко мне просто так. Только по делу. Поправить воротник перед камерой. Смахнуть пылинку с пиджака для фото. Это всё. Как будто вместе с ней умерла и его способность быть отцом. — Мне очень жаль, — прошептала Маринетт. Горло перехватило. — Не надо, — он мотнул головой. — Я не за этим рассказываю. Я хочу, чтобы ты поняла. Я любил его. Не Монарха — Монарха я ненавижу до дрожи. Но папу... того, кто учил меня завязывать галстук... я любил. И когда ты скрыла от меня правду, ты лишила меня возможности отделить одного от другого. Ты превратила их в одного человека. Монарх и отец — теперь это одно лицо. И я не знаю, как с этим жить. Он замолчал и снова отвернулся к городу. Маринетт видела, как напряжены мышцы его спины, как когтистые пальцы впились в край крыши, кроша старый камень. — Я не знала, — призналась она сдавленно. — Я не знала, что Монарх — твой отец. Когда он... в тот момент... он открыл лицо только мне. И я поклялась сохранить его тайну, потому что он спас человека ценой своей жизни. Это был его последний поступок. Я думала, что защищаю память того, кто попытался искупить вину. Я не знала, что у него есть сын, который заслуживает правды больше, чем кто-либо. Кот Нуар медленно повернулся. Его взгляд впился в неё — острый, изучающий, почти хирургический. — Если бы ты знала? — спросил он тихо. — Если бы ты знала, что у Монарха есть сын, ты бы рассказала? Маринетт выдержала его взгляд. — Я не знаю, — честно ответила она. — Правда не знаю. Потому что я всё ещё считаю, что правда может разрушить человека, если её бросить в лицо без подготовки. Но я знаю, что попыталась бы найти способ. Осторожный способ. Не такой, как... как вышло сейчас. Он долго смотрел на неё. А потом вдруг рассмеялся — тихо, горько, без намёка на веселье. — Знаешь, за что я тебя ненавижу больше всего? — спросил он. — За ложь? — За то, что ты всё ещё Леди Баг. — Он покачал головой. — Та самая. Которая не убегает, не оправдывается, а просто стоит и говорит правду. Даже когда это сложно. Я хочу злиться на тебя — и злюсь. Но когда ты вот так стоишь и смотришь своими дурацкими синими глазами... я почти готов тебя простить. И именно это бесит меня сильнее всего. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. За маской было не видно. Но голос всё равно дрогнул. — Я не прошу прощения. Пока не прошу. Но я здесь. Каждую ночь. И буду здесь, даже если ты никогда меня не простишь. Кот Нуар шагнул к ней. Один шаг. Второй. Теперь они стояли почти вплотную. Она чувствовала запах кожи, дождя и ещё чего-то — едва уловимый шлейф дорогого парфюма, который она узнала бы из тысячи. Так пахло в машине Агрестов. Так пахло в классе, когда Адриан садился рядом. — Ты пахнешь как он, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Кот Нуар замер. — Что? — Ничего, — она отступила на шаг, мысленно проклиная свой язык. — Просто... ты говорил о галстуке, и я подумала... ты, наверное, похож на него. Не как Монарх. А как... человек. Он нахмурился. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — точёные черты, острые скулы, та же аристократическая бледность. — Я не хочу быть на него похожим, — сказал он жёстко. — Ни в чём. — Ты не можешь выбирать, на кого быть похожим, — возразила она мягко. — Ты можешь только выбирать, каким человеком быть. Он открыл рот, чтобы ответить, но тут воздух прорезал истошный вой сирен где-то в районе Эйфелевой башни. Оба инстинктивно обернулись. — Кризалис, — процедила Леди Баг. — Похоже, у тебя работа, — Кот Нуар отступил на шаг. — У нас работа. Он покачал головой: — Я же сказал. Я не в команде. — Тогда просто не мешай, — бросила она, выхватывая йо-йо. — И если тебе вдруг станет скучно... знаешь, где меня найти. Она оттолкнулась от крыши и полетела в сторону башни. Сзади донёсся тихий смешок — почти прежний, почти тёплый. — До встречи, миледи, — прошептал ветер. Или ей показалось? Впереди разгорался бой. Кризалис, четвёртая акума за неделю. Город в опасности. Но впервые за долгое время Леди Баг улыбалась, рассекая ночной воздух. Потому что он назвал её «миледи». И это было маленькой, крошечной, но всё-таки победой.