Два героя — одна крыша

***

Маринетт Дюпэн-Чен привыкла наблюдать. Это было профессиональное качество — не только будущего дизайнера, но и супергероини. Замечать детали. Фиксировать в памяти позы, жесты, мимику. Однажды она нарисовала целую серию эскизов, посвящённых тому, как двигается Кот Нуар в бою: пластика хищника, резкие развороты, мягкие приземления. Это помогало предугадывать его действия. Это спасало жизни. Но теперь наблюдать стало больно. Она сидела на балконе своей комнаты, закутавшись в плед, и перебирала фотографии в телефоне. Старые снимки, сделанные украдкой: вот Адриан в школьном коридоре, вот он смеётся над шуткой Нино, вот поправляет волосы рассеянным движением — ладонь проводит от лба к затылку, оставляя лёгкий беспорядок. Она коллекционировала эти моменты годами, как другие коллекционируют марки или монеты. Теперь она смотрела на них иначе. Через призму того, что узнала в логове Монарха. — Тикки, — позвала она тихо. Квами выпорхнула и устроилась у неё на плече. — Скажи мне честно. Я должна была рассказать ему? Тикки вздохнула. Этот разговор повторялся уже не в первый раз. — Ты дала слово Габриэлю Агресту в его последние минуты, — сказала квами. — Он пожертвовал собой ради Натали. Это было его искупление. Ты сохранила тайну, которую обещала сохранить. — Но Кот Нуар... — Маринетт запнулась. — Он ведь имеет к этому прямое отношение. Его отец... его семья... Я не знаю подробностей, но вижу, как ему больно. Он не просто злится. Он разрушается, Тикки. Прямо сейчас. А я могла бы предотвратить это, если бы рассказала правду сразу. — Или сделала бы только хуже, — мягко возразила Тикки. — Представь: ты узнаёшь, что твой любимый отец был террористом. И что твоя напарница знала об этом и сообщила тебе на следующий день после его смерти. Ты бы справилась? Маринетт промолчала. Она представила своего папу — большого, тёплого, пахнущего мукой и корицей. Представила, что кто-то говорит ей: «Твой отец — Монарх». И поняла, что не справилась бы. Совсем. Но Коту Нуару от этого было не легче. Она снова пролистала фотографии. Вот Адриан сидит в классе, подперев щёку рукой. Рассеянный взгляд в окно. Пальцы левой руки постукивают по парте — нервный тик, который она замечала за ним ещё в коллеже. А потом её память перенеслась в другое место. В логово. Габриэль Агрест стоит у алтаря. Рассеянный взгляд в окно. Пальцы левой руки постукивают по мрамору. Маринетт вздрогнула и чуть не выронила телефон. Она пролистнула фотографии дальше — быстрее, лихорадочнее, словно искала подтверждение чему-то, что уже начала подозревать. Вот Адриан на пресс-конференции, которую устроил его отец. Габриэль говорит о новой коллекции, а Адриан стоит за его плечом — прямая спина, расправленные плечи, холодная вежливая улыбка. Поза статуи. Поза идеального сына. Поза самого́ Габриэля, когда он стоял перед акуматизированными жертвами. Вот Адриан в булочной, случайный кадр. Он тянется за круассаном, и на секунду его лицо становится отстранённым, почти надменным. Та же линия скул. Тот же разворот головы, когда он смотрит на кого-то сверху вниз. Габриэль смотрел так же. Вот Адриан злится. Редкий кадр — она сняла его в день, когда Хлоя очередной раз кого-то унизила. Рот сжат в тонкую линию, желваки играют на скулах, взгляд испепеляющий. Точь-в-точь Габриэль за секунду до того, как сказать «Нет, это невозможно». — Тикки, — голос Маринетт дрогнул. — Посмотри. Она показала квами экран. Тикки склонила голову, рассматривая коллаж, который Маринетт на скорую руку составила: слева — Габриэль в разных эмоциональных состояниях, справа — Адриан в тех же позах и с той же мимикой. — Да, — тихо сказала квами. — Очень похожи. Но это естественно, Маринетт. Он его сын. Дети часто перенимают мимику родителей, это происходит неосознанно... — Я знаю, — перебила она. — Но ты не понимаешь. Я видела их вместе сотни раз. Раньше разница была очевидна. Адриан улыбался открыто, всем лицом, по-настоящему. А Габриэль улыбался только губами. Адриан сутулился, когда нервничал, а Габриэль, наоборот, выпрямлялся, как струна. Они были... они были разными, Тикки. Она замолчала, прокручивая в голове последние недели. Их ночные встречи на крыше. То, как Кот Нуар поворачивает голову, когда слышит шум. То, как он щурится, глядя на город. То, как он застывает на краю крыши перед прыжком, оценивая расстояние холодным, расчётливым взглядом — взглядом, которого у него никогда не было раньше. — Он меняется, — прошептала Маринетт. — Горе меняет его. И оно... оно делает его похожим на отца. Не на того Габриэля, которого мы знали до разоблачения. А на того, кого он видел дома, в закрытые часы. На того, кто потерял жену и не смог справиться. Тикки притихла. Маринетт отложила телефон и обхватила колени руками. Она вспомнила сегодняшнюю ночь. Кот Нуар — нет, не Кот Нуар, а мальчик под маской, чью личность она не имела права знать, но всё равно знала, — он сидел рядом и говорил о предательстве. И в какой-то момент, когда она сказала что-то о «защите», он повернул голову и посмотрел на неё. Не с яростью. С чем-то похуже. С холодным, отстранённым разочарованием. Так смотрел Габриэль на нерадивых сотрудников. Так смотрел Монарх на героев, которые снова сорвали его план. Этот взгляд пронзил её насквозь. Потому что она видела его раньше. В тёмном логове под особняком Агрестов. — Я боюсь, Тикки, — призналась она. — Не Кризалис. Не акум. Не конца света. Я боюсь, что он идёт по тому же пути. Сначала обида, потом изоляция, потом... одержимость. Габриэль тоже начинал с благой цели. «Спасти жену». «Защитить семью». А закончил террором. — Кот Нуар другой, — возразила Тикки, но голос её прозвучал менее уверенно, чем обычно. — У него доброе сердце. — У Габриэля оно тоже когда-то было добрым, — Маринетт закрыла глаза. — Натали рассказывала мне. До того как Эмили... заболела, он был другим. Смеялся. Обнимал сына. Любил. Она представила Адриана через пять лет. Через десять. Один в огромном особняке. Ни друзей, ни любви, ни надежды. Только талисман разрушения и бесконечная, выматывающая война против мира, который его предал. Это был портрет Габриэля Агреста. И теперь по тем же рельсам шёл его сын. — Я должна что-то сделать, — сказала она решительно, поднимаясь. Плед упал на пол. — Я не знаю что именно, но я не могу просто смотреть, как он превращается в копию отца. — Сейчас три часа ночи, — напомнила Тикки. — Значит, крыша ещё не опустела. Она потянулась к серьгам, но квами мягко остановила её. — Маринетт. Ты уверена, что хочешь идти к нему именно как Леди Баг? Не как Маринетт? Маринетт замерла. Вопрос повис в воздухе. — Он не знает Маринетт, — сказала она тихо. — Для него я просто... одноклассница. Друг. Не больше. Если я приду и скажу: «Привет, я та самая, которая скрыла от тебя правду о твоём отце, давай поговорим», — он возненавидит меня навсегда. И Леди Баг, и Маринетт. Обеих. — Но может быть, ему нужен именно друг? — мягко спросила Тикки. — Не напарница. Не враг. Просто человек, который будет рядом. Без масок. Без супергеройства. Маринетт снова села. Снова посмотрела на коллаж. Габриэль и Адриан. Отец и сын. Два отражения в зеркале времени. — Я пока не могу открыться, — решила она наконец. — Не сейчас. Сначала я должна понять, как вернуть его обратно. Не в команду. А... к себе самому. К тому Коту Нуару, который смеялся и флиртовал и никогда не смотрел на меня как на врага. Она взяла телефон и написала короткое сообщение в никуда. Без адресата, просто заметка для себя: «Он не должен стать своим отцом. Я не допущу». А потом всё-таки произнесла слова для трансформации и шагнула в ночь — туда, где на старой крыше её, возможно, ещё ждал мальчик с глазами своего отца и сердцем, которое она поклялась спасти.