То, что сломалось

      По прошествию двух месяцев охрану с комнаты сняли. Каэлус стал послушен, соответствовал родительской "норме". И отец нанял новых учителей. Не таких, как бывшие почти постоянно рядом с Каэлусом — чтобы линейкой поправить спину, когда он горбится, легонько стукнуть по руке, когда жест вышел неидеально или буквы в прописях недостаточно изящными — гувернеры, а приходящие учителя, как у взрослых.       Мальчик быстро привык к новому расписанию. Сам просыпался в шесть двадцать пять, за пять минут до будильника, чтобы не слышать режущий слух визг артефакта. Позволял помочь себя одеть, умывался прохладной водой и чистил зубы, терпел, когда его причесывали, чтобы отправиться на занятия. Они были каждый день. Без выходных. В семь приходил учитель риторики и артикуляции. Раскладывал книги и карточки, тренировал произношение и учил излагать собственные мысли в таком витиеватом кружеве слов, что к концу третьего часа — финалу занятия — начинала болеть голова. Следом был пятнадцатиминутный перерыв на завтрак — пресную кашу и несладкий чай. В десять пятнадцать начинались три часа магических основ. Десять минут на обед и снова три часа основ. Логика, каллиграфия, основы анализа и языки. Предметы могли меняться, но одно оставалось неизменным: занятия начинались в семь, а заканчивались только с отбоем в десять, прерываясь на приём пищи и редкую возможность выглянуть в окно. Иногда разрешалось гулять. Исключительно в саду, чтобы больше не слышал лишнего.       В пять лет добавилось фехтование, которое с весенней оттепели до осенних заморозков проходило на свежем воздухе. Тогда прогулки стали ещё реже.

***

      В воздухе стояла стылость середины осени. Каэлусу было шесть. Он уже не плакал, не задавал лишних вопросов, научился говорить лаконично и только по делу, либо не говорить вовсе. Многочисленные занятия давали плоды, хотя отец, как и раньше проверяющий время от времени успехи, по-прежнему говорил, что можно лучше. Каэлус соглашался, можно. Но предпочитал логику, анализ и плетения фехтованию и музыке. Последнюю он не особенно жаловал. Теория давалась легко, он не путался ни в направлениях, ни в композиторах, ни в сольфеджио. А вот практика заставляла учителя морщится и поджимать губы. И Каэлус не особенно понимал, чего старый музыкант от него хочет, говоря, что музыка из-под пальцев мальчика не льется, а выходит какой-то мёртвой и техничной. Каэлус играл правильно, в нужном темпе, не ошибаясь в нотах, грамотно ставил пальцы, но ни фортепиано, ни флейта, по мнению педагога, не оживали…       Он думал об этом, пока шёл медленно с занятия по фехтованию. Воссоздавал в голове гамму с последнего урока, пытаясь найти, в чем ошибся. Не находил.       Он даже остановился, чтобы в воздухе наиграть особо сложные переходы. Пальцы скользили над невидимым рядом клавиш. Каэлус следил. И вдруг сбился, краем глаза заметив лишнюю деталь в безукоризненном, идеальном ландшафте сада. Уронил руки. Вгляделся. Лишняя чужеродная деталь в ответ вгляделась в него.       Деталь была маленькой. С тонкими передними лапами, заканчивающимися массивными пястями, и более длинными задними, такими же узкими и завершёнными мощными плюснами. А еще с огромными ушами, широкими у основания и сужающимися к округлому кончику. Деталь в принципе состояла в большей степени из ушей и лап. У нее была плотная лоснящаяся атласным отрезом шерсть, как сперва показалось, угольно-черная, но на деле же отливающая на боках и хребте дымчатым серебром. А ещё у неё были серо-стальные глаза. Деталь не металась, не пищала и не пыталась спрятаться. Она смотрела. Спокойно и немного высокомерно. Это была очень любопытная деталь.       Каэлус вновь приподнял руку, округлил запястье и пробежался пальцами по невидимым клавишам. Деталь проследила за пальцами взглядом, чуть дернула кончиком длинного хвоста, а после вновь повернула чуть суженную, как лисья, морду в сторону лица мальчика и впилась взглядом в его глаза.       Мальчик присел. Вытянул руку вперед, не столько желая коснуться существа, кажущегося внезапной игрой фантазии, сколько предлагая обнюхать его ладонь для знакомства.       — Кот… — уголки губ Каэлуса чуть дрогнули, но тут же опустились, потому что улыбаться без веской причины в доме тоже считалось дурным тоном. Кот, а скорее котенок, дернул огромными ушами вперед, став похожим на летучую мышь, насторожился и тихо зашипел, но не убежал. Каэлус тут же убрал руку. Котенок мгновенно успокоился.       Очень хотелось спросить, как это чудо оказалось в саду, чье оно, почему не уходит. И в то же время говорить совсем не хотелось. Коту это было не нужно. Каэлус ужасно боялся спугнуть гостя. Они просто смотрели друг на друга, пока котенок не прикрыл медленно глаза, моргая, и не перевел взгляд за плечо мальчика.       — Ну и урод… — голос, согнавший установившуюся хрупкую гармонию, принадлежал учителю музыки. Вероятно, замечание вырвалось случайно. Каэлус находил котёнка невероятно любопытным объектом. А еще, что-то, что сломалось три года назад, шепнуло, что они с котенком немного похожи.       “Наверное, я тоже урод…” — шевельнулась мысль. Каэлус встал с корточек, глянул мельком на учителя. Оглянулся на то место, где сидел гость. Кота не было. Пришлось снова посмотреть на учителя.       — Я опоздал? Извините. Пора начинать занятие. Идемте.       Учитель что-то говорил по пути. Что-то про то, что таких смесков, как этот, надо топить, что восточная и южная породы хороши сами по себе, а вместе дают неприятных глазу химер. Каэлус почти не слушал. Он думал, что хочет чуть больше посидеть с котом и чуть меньше позаниматься музыкой. А ещё больше он хочет променять музыку на кота, пусть даже такого, пусть даже кот не развивает мелкую моторику и не делает пальцы более ловкими и гибкими, не способствует точности движений.       Каэлус пришел к кусту, перед которым сидел котенок, на следующий день. И еще раз. И после. Он ходил так целую неделю, замедляя шаг возле места, где они встретились. Котенка не было. Наверное, ушёл. Или умер. Или ему помогли те, кто счел его уродом, уйти или умереть. Каэлус не знал. Но что-то, что ненадолго воспряло, хотя казалось сломанным и мёртвым, то самое что-то, что Каэлус ненавидел, потому что оно не давало спать три года назад ночами и плакало, царапалось изнутри. Оно влезало в мысли после отбоя, мешая выстраивать четкий план на следующее утро. Ныло, подбрасывая смутные картинки, как хорошо было бы лежать с этим котенком вместе, как было бы здорово, если бы ушасто-лапчатый черно-серебристый комок сопел бы под боком. Дергало, пугая мыслью, что котик просто замерз на улице, потому что на улице холодно, а он один. И снова заставляло тихо глотать слезы.       А потом что-то сломалось окончательно. Ушло вместе с мыслями, слезами и заманчивыми картинками. И забрало с собой способность мерзнуть.