То, что сломалось

      В середине осени дом неожиданно открывался для гостей. Каэлуса обычно это касалось мало: лет до десяти его просто в дни приемов не выпускали из классных комнат до позднего вечера, провожали в одиннадцать часов в комнату, чтобы он отошел ко сну.       Когда ему исполнилось десять, разрешили сидеть с учебником в отдельной, “детской” гостиной вместе с отпрысками приглашенных семейств. Его это вполне устраивало, поскольку общих тем со сверстниками он зачастую не находил. Изредка следил за остальными краем глаза, но скорее с интересом учёного-исследователя, чем действительно желая присоединиться к играм или обсуждению.       В тринадцать ему разрешили выходить в общий зал. Родители еще не представили его свету, но показательно гордились им, а потому позволили стоять возле колонны, в углу или подле себя. Полуофициально. Как изысканный аксессуар, которым можно похвастаться, обронив пару-тройку намеков на исключительность. Для Каэлуса изменилось при этом немногое. Он все так же молча разглядывал окружающих с выражением спокойного равнодушия на лице. Лишь порой, когда что-то слишком выбивалось из картины мира, он позволял себе крохотную искорку любопытства в глазах. Но не более.       Вскоре все гости привыкли, что в зале можно увидеть наследника Морталисов, похожего на статую больше, чем на живого человека. Увидеть и проскользить взглядом дальше, потому что даже когда кому-то хотелось варварски нарушить этикет и он обращался к мальчишке напрямую, тот не реагировал. И гости переставали его замечать. Обычно Каэлус в такие вечера мысленно повторял параграфы пройденного за день или размышлял о структуре плетений и новых заклинаниях, которые можно создать и использовать. Ему тоже было не до гостей.       Так был достигнут идеальный баланс.       Порой, тем не менее, Каэлус ловил на себе недовольные взгляды матери. Молниеносные, как удары профессионального бойца. Леди Морталис порицала его истинную отстраненность от гостей, раз за разом выговаривая после вечеров, что на лице должна быть маска легкой скуки и снисходительности, а не выражение полного безразличия. Открыто на приемах, тем не менее, она замечаний не делала. И не задерживалась взглядом на Каэлусе дольше — не более секунды — чем считала приемлемым. Изредка в сторону сына смотрел и отец. Больше с показательной гордостью, греющей его собственное самомнение, чем с действительным довольством отпрыском. В остальном старшие Морталисы оставались выше таких мелочей, как их собственный наследник и его полуофициальное присутствие.       Два проведенных то в тени колонн, то подле родителей, то возле окна года Каэлусу практически не запомнились. Они просто слились в сознании Каэлуса в суетливую и громкую серую массу, в которой он неизменно глох и слеп настолько, что переставал быть кем-то и становился частью интерьера. Впрочем, как и всегда.       Близилось пятнадцатилетие.       Год перед пятнадцатилетием был хлопотным. Каэлуса должны были представить наконец в свете. Еще загодя к его обычным занятиям добавили обучение танцам, знание которых мать считала строго обязательным для каждого приличного юноши, а исполнение, по её же мнению, должно было быть эталонным. Мать терроризировала учителей, те со всем жаром тиранили младшего Морталиса. Каэлусу танцы не нравились. Это была пустая, как ему казалось, трата времени, но приходилось прикладывать усилия, чтобы не выглядеть деревянным и чтобы мать хоть немного удовлетворилась.       Но танцы были лишь половиной беды. Куда больше раздражало Каэлуса то, что чем ближе становилась дата “представления”, по традиции совпавшая с днем рождения, тем больше его отвлекали от занятий в угоду бесчисленным примеркам нового взрослого платья. В последний месяц почти ежедневно. Мать врывалась в комнату так, будто вместо тяжелой дубовой двери зияла арочная пустота. В такие дни у нее неизменно была папка с эскизами и образцами тканей, пуговиц и ниток. И всякий раз она выдергивала его из занятий, заставляла вставать на невысокий табурет, раньше стоявший в назидание, как немая угроза наказанию, а теперь превратившийся в наказание сам по себе — ставший подиумом. Каэлус внутренне морщился, хотел дернуться и уйти, но его заставляли простаивать на стульчике часами, пока раздевали, прикладывали ледяные метровые ленты, обмеряя, вертели и критиковали. В один день портному не понравилось, что Каэлус слишком худ, после критике подверглись недостаточно широкие пока еще плечи. Штат портных осуждал его бледность, то находя ее излишне серой, то зеленоватой, то сизой. Ворчали на его рост, придирались к длине волос… И мать, что было для нее необычным, лишь согласно кивала. Истинно так, плечи надо бы сделать шире визуально, ведь Каэлус больше не школяр. Да, с такой бледностью никаких светлых оттенков и — упаси боги! — зеленоватых или голубых, у нее наследник, а не деликатесный сыр. И, разумеется, с этими космами надо что-то делать. Волосы Каэлуса ей никогда не нравились. Леди Морталис претила сама мысль, что супруг, в свое время увлеченный литературой одного из западных государств, потакал желанию сына и позволил случиться этому — волосам чуть ниже лопаток. Но пойти наперекор мужу она не могла.       И каждый раз во время примерок Каэлус еле держался, чтобы не сотворить ненароком магический пасс и не наградить всех вокруг на два-три дня непроходящей проклятийной чесоткой. Единственное, что немного скрашивало его мучения — мать стала уделять ему немного больше времени. Впрочем, довольно скоро он понял, что обманулся.       Готовый костюм привезли накануне праздника. Прошел и смолк шепоток, что леди Морталис уже посмотрела конечный результат и осталась довольна. Каэлус увидел свой наряд лишь в день рождения.       Первые несколько минут он даже не знал, как к нему подступиться. Дело было вовсе не в сложности. Просто… это не было им. В костюме было слишком много матери и отца, но слишком мало самого Каэлуса. Он нервно, пока никто не видит, сжал ладони в кулаки, тихо выдохнул неприязнь и сделал то, что посчитал нужным — заставил работать магию. Пусть его потом заклюют, но то, что выдумала фантазия матери и что воплотили портные он бы не надел. Уж слишком много позолоты и блеска, пусть и приглушенных чернотой ткани. Ткань у сюртука и впрямь была хороша. Она была… правильной.       Мать, пришедшая проверить, как идут сборы, изменений не заметила. Каэлус успел спрятать плоды собственного хулиганства обратно под чехол. Он сидел, когда она пришла, безучастный ко всему, и повторял в голове плетение заклинания оживления вещей. Мать окинула его критическим взглядом, шепнула камердинеру отца — своего у Каэлуса пока не было, но его должны были вот-вот выделить из дворни, — получше прилизать мальчишке волосы и пощипать перед выходом щеки, чтобы выглядел чуть здоровее. И вышла вон. Но стоило камердинеру приблизиться с расческой к Каэлусу, тот жестом показал остановиться. Сам пригладил волосы щеткой из кабаньей щетины и коротким кивком велел принести наряд.       Он терпел, пока на него надевали чуть царапающуюся от крахмала сорочку, повторял фамилии родов от самых древних до новейших, пока застегивали десятки, если не сотни пуговиц его наряда, даже снес повязывание галстука, хотя за последние три, если не четыре года привык завязывать его сам. Он даже кивнул, когда камердинер напомнил об ониксовой в серебре броши, которой “ее светлость” велела украсить шейный платок. А после ненадолго замер. Антрацитовое тонкое сукно строгого, чуть приталенного сюртука с узкими рукавами, застегнутыми на три пуговицы, черный шелковый жилет под ним со сдержанным шитьем белым золотом, прямые черные брюки, заправленные в лаковые сапоги. От задумки матери остались только серебряные пуговицы с гравировкой — первой буквой фамилии, — да та самая ониксовая брошь.       — Мастер похож на взрослого, — одобрение в голосе камердинера могло показаться. Но Каэлус чуть склонил голову в бок, разглядывая себя в зеркало.       Нет, “мастер” не был похож на взрослого. Он был взрослым. А вот похож он был на наряженную заботливой хозяйкой куклой. Мать уделяла время не ему. Она просто вспоминала юность, когда можно было переодевать игрушки.       — Перчатки.       Белые лайковые, они обтянули кисти второй кожей. Каэлус поймал в зеркале взгляд отцовского камердинера. Нет, одобрение ему не показалось. Старый слуга действительно смотрел куда теплее, чем ему было позволено. Но отраженное легкое восхищение в его глазах смешивалось с опаской.       — Ее светлости не понравится.       Сухо, как констатация факта.       Камердинер едва заметно кивнул.       Собственное имя оглушило на мгновение. Не привыкни Каэлус держать себя в руках, быть может, дернулся. Но дальше… все было как прежде. Как последние два года. Ослепительный свет люстры, дробящийся в лакированных почти до зеркального блеска стенных панелях, хрупкие призраки гостей — отражения в черно-белых мраморных плитах пола. Каэлус не признавался себе, но тешил себя надеждой, что поменяется хоть что-то. Нет, все осталось таким, как было.       Мать, следящая за тем, как он спускается по лестнице, на секунду позволила отразиться на лице крайней степени неприязни. Поцеловала традиционно. Первый поцелуй — исключительно для гостей — изобразила любящим и нежным, но второй, скрытый от чужих глаз, сопроводила процеженным сквозь зубы замечанием, как он посмел явиться в таком виде. Она поправила ему воротник — холодные пальцы, горько пахнущие стылой лавандой скользнули по шее и исчезли. Каэлус промолчал, но что-то внутри вдруг потянулось, выпустило длинные остренькие коготки, впившиеся под дых смесью жажды бунта и страха грядущей расплаты. Однако он не позволил и тени эмоций, ограничился обезличенным:       — Отец… матушка… — сопроводил легким наклоном головы.       Все как прежде. Сейчас можно будет окончательно спуститься со ступеней, пройти сквозь толпу гостей к излюбленному месту у окна и застыть до тех пор, пока не смолкнет музыка.       Однако прежде…       — Примите мои поздравления…       — Есть чем гордиться…       — Действительно достойный молодой человек…       … ярмарка тщеславия. Обмен ничего не значащими любезностями, при котором он, Каэлус, должен стоять предметом неискреннего восхищения и лживых поздравлений. Можно ненадолго закаменеть с тем выражением на лице, на которое натаскала мать. Можно думать в этот момент о богах, взирающих с потолочной фрески, что рисунок надо бы подновить, сделать не таким блеклым, что надо вытравить из него не подходящие каноничным описаниям штрихи. А можно снова мысленно повторять урок мультикультурализма. Но его отвлекли. Кто-то коснулся его рукава.       — Мальчик…       Женщина. Чуть выше его, с необычно светлыми волосами в сложной прическе, украшенной кучей едва заметных, но звонких заколок. Красивая, но…       “Шумно. Разве не болит от этого голова…”       — … я желаю тебе найти то, что ты выберешь сам. И надеюсь, что этот выбор окажется не холоднее, чем нужно. С днем рождения.       Каэлус скользнул по женщине взглядом. В голове зашуршал страницами том родов и фамилий. Вспомнилась удивительно кстати мать, просматривающая список гостей и поджимающая недовольно губы, брошенное ею мимоходом “Не наш круг, конечно, но… noblesse oblige”... в памяти сама всплыла фамилия, а вместе с ней положение в обществе. Губы дрогнули в тени улыбки — мать пыталась его выдрессировать, но потерпела фиаско.       — Благодарю, графиня.       Больше он не смотрел. А женщина словно бы растворилась в толпе, тут же будучи забытой за бесконечным потоком стандартных поздравлений и похвалы, большая часть которых предназначалась не ему. Не Каэлусу.       Все вернулось в прежнее русло. Каэлус стоял возле окна, спиной к гостям. Рассматривал, как медленно опускается снег на идеально выверенные линии сада. За спиной шуршали юбками и сплетнями гости. Изредка доносились хвалебные оды воспитательному гению Этера и Дайзы — его отца с матерью. Казалось, все будет, как прежде, всего-то различий — через час-два прозвучит тост от отца, наутро мать назначит наказание за сегодняшнюю выходку с костюмом. И все станет предсказуемым и подчиненным привычному распорядку. И Каэлус все больше поддавался этому ощущению предопределенности, уже без надежды на метаморфозы, все больше замирал, с каждым мгновением все сильнее походя на статую самому себе.       Тарелка взорвалась осколками, разбрызгивая звонкие, визгливые ноты. Каэлус повернул голову в сторону шума. В паре шагов от него сидел на коленках мальчик года на два-три младше него, судя по одежде — из гостей, и утирал левым кулаком нос. А правая рука, не сжатая в кулак, разукрашивала черно-белые квадраты пола в излишне яркий алый. Каэлус отстраненно подумал, что это даже немного красиво. Вытянул механически из кармана батистовый платок и протянул ребенку. Тот поднял голову, тихо шмыгнул носом, словно бы специально издеваясь над нормами местного общества.       — Мама сказала принести тебе печеньки.       “Зачем?”       — Но я, кажется, поскользнулся.       — “Кажется? Смешное слово…” Случается.       Каэлус вновь уставился в окно. Действительно случалось. Почти каждый вечер кто-нибудь ронял бокал или тарелку. Здесь не было чего-то сверхнеобычного. Просто в этот раз все произошло немного ближе, чем случалось обыкновенно. Не более.       Засуетились слуги, подбирая осколки и пытаясь увести мальчика в “детскую” гостиную. Каэлус смотрел в окно. Пейзаж почти не менялся. Удлинялись и углублялись тени, проплыл по дорожкам экипаж, увозя кого-то из гостей. Близилась середина приема.