То, что сломалось

      В экипаже он сел у окна, смотрел, как дом становится всё меньше. Холодный, серый, чужой дом. Он думал, что должно быть грустно. Что он должен что-то чувствовать.       Но внутри было пусто. Каэлус даже не знал, как относиться к происходящему. С одной стороны, каждый несчастный ребенок мечтает, что однажды в его жизни найдется место чуду, что придет добрый родственник и заберет его. Чем Каэлус был хуже? С другой, он все еще не верил в реальность последних событий. Это казалось странным сном. Одним из тех, что снятся при лихорадке. Сном, в котором не знаешь, закончится все хорошо или окажешься в липком кошмаре.       И только легкая грусть, что пришлось расстаться с некоторыми книгами, царапала несильно изнутри.       — Элус, мальчик мой, — дед отвлек его от размышлений, — ты громко думаешь. Будут тебе твои книги. Любые, какие потребуются. И учителя, если они тебе вообще нужны.       Каэлус приподнял брови в немом вопросе.       — Тебе придется много путешествовать вместе со мной. Я не имею права в силу работы сидеть на одном месте, так что смысла держать профессорский штат нет. Многое придется тебе изучать самому, но если хочешь чего-то добиться, то справишься.       — Я понял.       — И еще. Первым делом в моем доме ты выучишь язык жестов. — Спрашивать, зачем, не понадобилось — дед пояснил сразу:       — Слуги. Ты поймешь. И, надеюсь, даже оценишь.

***

      Он пришел на следующее утро.       Каэлус еще не успел толком обжиться. Все еще тревожила обстановка чужого дома: слуги — бесшумные, потому что глухонемые, жарко натопленные кабинет деда и библиотека, даже комната, ставшая его собственной, даже одеяло, не тонкое шерстяное с крепко накрахмаленным пододеяльником, а пушистое, тяжелое.       В поисках хоть чего-то, что поможет успокоить тревогу, Каэлус вышел подышать в сад, надеясь увидеть хоть что-то знакомое. Но даже сад отличался от родительского дома. Здесь не было идеально ровных линий газонов, высаженных в педантичном порядке кустарников и деревьев. Сад был заросший, нарочито дикий. Здесь тонкие ветви сирени соседствовали с низкими густыми ветвями кустовых роз. Тропинки петляли, сворачивались клубками растревоженных змей. Черное око пруда слепо глядело в небо, шелестя полыми стебельками камыша на ветру.       Каэлус сел на край каменной лавочки возле пруда. Вслушался в тишину.       Он будто бы соткался из воздуха рядом — обретшая форму тень, растекшаяся возле бедра Каэлуса с ленивой вальяжностью. Годы не испортили “деталь”. Он заматерел. Длинные тонкие лапы, увенчанные крупными суставами лежали спокойно на камне лавки. Растянулось дугой поджарое гибкое тело, угольно-черное с серебром тикинга, кажущееся кусочком мерцающего ночного неба. Каэлус сперва покосился на животное. Закрыл глаза, пытаясь внутренне собраться, открыл, чтобы убедиться, что не мерещится.       Не померещилось. Рядом с ним разлегся кот. Тот самый смесок, которого учитель музыки назвал уродом. Огромные уши, широкие у основания и чуть закругленные у кончиков, нервно реагировали на уличные звуки. Каэлус протянул руку. Не погладить, нет. Просто вспомнил встречу из детства, решил повторить. Если убежит — чужой, случайный пришлый.       Кот не убежал. Открыл медленно глаза, темно-серые со стальным отблеском. Потянулся к руке чуть лисьей клиновидной мордой. Ткнулся в пальцы и снова отстранился, смежив веки и тихо заурчав.       — Кот…       Животное приоткрыло один глаз, сощурилось, тихо фыркнув, будто подтверждало, что, да, он кот. Более того, Кот с большой буквы.       Дед появился внезапно. Идущая рядом с ним горничная набросила на плечи Каэлусу теплый клетчатый плед, растворилась, исчезнув из поля зрения. Адалхарт и кот сверлили друг друга взглядами.       — Твой.       Это не было вопросом. Скорее дед утверждал, но Каэлус почувствовал острое желание оправдаться:       — Он свой собственный. Гуляет сам по себе. Мне нельзя было иметь питомцев. Это вульгарно. А с Котом мы просто встречались однажды. Я… — он посмотрел на животное, — я думал, что ты умер…       Снова фырканье.       Пренебрежительное и многозначное. Успокаивающее, что так просто его, Кота, не убить.       Самонадеянное, что не рожден еще тот, кто бы с ним, Котом, справился.       — Я не спрашивал, — отозвался дед, — это факт. Твой кот. Бери его и идем в дом, здесь вам обоим не место.       Кот поднялся. Потянулся, выпустив из обманчивой мягкости черных подушечек полупрозрачные серпы когтей, а после сам перелез на колени Каэлуса. Он был явно солидарен с дедом.       — Я могу его оставить?       — Оставить? — дед засмеялся. — Даже если бы ты был против, он бы остался сам. Это явно то животное, что заводится само и не спрашивает разрешения. Кроме того, я уже сказал, бери эту ушастую тварь и пойдем в дом. Надо бы прогреться после такого ветра.