То, что сломалось

      Он стоял, заложив руки за спину, смотрел, как медленно опускаются хлопья, покрывая ковром землю. Еще неделя-две, сад занесет, наступит белоснежное безмолвие зимы. И мир станет каким же обезличенно-графичным. Чистым, с редкими полосами мерзнущих голых деревьев.       Подошла мать, провела едва ощутимо по позвоночнику краешком веера.       — Не сутулься.       Каэлус не обернулся. Он не сутулился, но спину он выпрямил еще больше. Вслушался в шуршание юбок и перезвон бокалов.       — Отец будет произносить речь. Сделай хотя бы вид, что заинтересован.       Он кивнул едва заметно. Покосился на мать — она уже плавно удалялась в сторону супруга. Вот она перекинулась парой фраз с какой-то из гостий, приняла бокал с подноса и почти неуловимым жестом велела поднести напитки и сыну. Каэлус повернулся на пятках, чтобы снова застыть изваянием.       Отец вышел в центр — в руке бокал, на лице горделивая улыбка. Специальная, для публики: чтобы все видели, как он счастлив иметь такого сына, как Каэлус. Обычно отец не улыбался. Порой казалось, что почти не помнит, что у него есть ребенок, воспринимая собственного отпрыска скорее питомцем.       — Дорогие гости, — голос отца разнесся под сводами зала, — сегодня знаменательная дата. Моему сыну, наследнику рода Морталисов, исполнилось пятнадцать лет.       Каэлус смотрел на него и видел то, что никто другой не видел: напряжение в плечах, лёгкое подёргивание века, расчёт в глазах. Отец не говорил о сыне. Он говорил об инвестиции.       — Он прошёл долгий путь, — продолжал отец. — Учился с рассвета до заката, постигал науки, магию, этикет. Всё, что нужно, чтобы стать достойным продолжателем нашего рода. Я горжусь им.       Ложь. Отец никогда не говорил «я горжусь» наедине. Только прилюдно. Только когда это работало на образ.       — Я поднимаю этот бокал за моего сына, — отец поднял руку, — за будущее семьи Морталис, за…       Редкие громкие хлопки затянутых перчатками ладоней прервали отца на полуслове. Гости, внимательно вслушивающиеся в речь Этера Морталиса, сияющие одинаковыми мягкими улыбками, обернулись почти синхронно. Замерли. Чуть повернул голову и Каэлус.       От двери медленно шел высокий худощавый мужчина. В воцарившейся тишине цокали каблуки его туфель, позванивала, едва не высекая искры, набойка на длинной трости матового эбенового дерева. Он углубился в зал, проследовал мимо затихшей толпы, приблизившись к Каэлусу. Не высокомерно — ему не нужно было демонстрировать превосходство. Оно было в самой его фигуре: высокой, прямой, несгибаемой, несмотря на возраст. Чёрный сюртук без галстука, ворот рубашки расстегнут. Никаких украшений, кроме старого потёртого перстня на левой руке. Он не одевался для публики — он просто был одет. И этого хватало. Каэлус опустил глаза. Ему не нужно было исследовать закоулки памяти, чтобы сказать, кто прервал речь отца. Все: прямая, словно у военного, выправка, короткие, зачесанные назад густые волосы, лицо изрезанное морщинами — не старческими, скорее от привычки хмуриться и усмехаться, — рождали знание, идущее из детства.       “Дед…”       Они встречались единожды.       Каэлусу тогда было года три, его просто показали деду и отослали обратно в комнату. Воспоминания от встречи остались смазанные: недовольство в глазах старого лорда, его короткий взгляд на внука, не столько подаренный, сколько впихнутый в ладошку гостинец — небольшой блестящий камешек на тонкой цепочке; бледность матери, пытающейся стать тенью; неприязнь на лице отца, смотрящего на деда.       Адалхарт Морталис остановился напротив внука, приподнял набалдашником трости подбородок.       — Забавно, — давление волчьей головы — набалдашника трости — пропало. Дед обернулся к собственному отпрыску:       — Если кто-то из подхалимов скажет, что он похож на тебя, Этер, плюнь ему в лицо и выгони.       — Отец… мы Вас не ждали.       — Поэтому прислали приглашение, — лорд метнул взгляд на словно бы выцветшую мать Каэлуса, — да, точно. Положение обязывает. Дайза, будь хорошей хозяйкой, проводи гостей. Боюсь, сегодняшний вечер закончен.       Каэлус поймал себя на тени сочувствия к побледневшему отцу, стоящему сейчас под прицелами сотен взглядов и беспомощно втягивающему воздух, чтобы не опуститься до резкости. Горделивая улыбка превратилась на лице отца в жалкую гримасу.       — Что Вы себе…       — Позволяю? — Адалхарт едва заметно усмехнулся. — Глава этой семьи все еще я. И я приехал на семейный праздник. Нам ни к чему лишние глаза и уши. Или тебе нужны свидетели позора? Я собираюсь забрать внука.       Он не повышал голос. Казалось, что дед принципиально не говорит громче необходимого — это было бы признаком слабости. Он просто смотрел на сына, и в этом взгляде было всё: и презрение к его лощёной пустоте, и усталость от многолетнего разочарования, и холодная, спокойная решимость. Гости зашептались. Кто-то поперхнулся шампанским. Леди Морталис, стоявшая у колонны, побелела так, что стала одного цвета со своим жемчугом. Она нервно улыбнулась гостям, а после тихо повторила слова свекра, что вечер завершен, заверила, что скоро обязательно устроит вечер с литературным салоном и рада будет снова всех видеть в своем доме.       Медленно зала опустела.       Они расположились у камина в малой гостиной. Дед сидел в кресле, задумчиво жевал губами мундштук трубки. Отец сидел напротив, злой, как тысяча демонов, сверкающий яростно глазами, но молчаливый, потому что слова ему не давали. За креслом отца стояла тенью мать Каэлуса. Сам именинник стоял у окна. Прямой и неподвижный, как от него требовали. Как всегда. Адалхарт прошелся по нему взглядом, и мальчик понял, что тот отметил и сжатые за спиной в кулаки пальцы, и легкую дрожь. Каэлус не боялся, но и до конца скрыть то, что он нервничает, не мог.       — Мне противно здесь находиться, — тишина треснула и разбилась с первыми словами лорда Адалхарта. Он вытащил изо рта мундштук и обвел жестом комнату, — в этом доме. Но я здесь. Двенадцать лет назад вы познакомили меня с внуком. Я торопился, потому что только закончил одну миссию и тут же должен был отплыть для выполнения другой, а приглашение прочел на три года позже, чем должен. Но я надеялся, что с появлением у вас ребенка что-то изменится. В первую очередь, — он ткнул трубкой в сторону Этера, — ты. Я ошибался.       — Лорд Адалхарт… — мать чуть двинулась с места, но деду хватило одного взгляда, чтобы та отступила обратно за кресло мужа.       — Почти четверть века, как мой сын провалил Соревнования. Опозорил род. Тогда я промолчал, воспользовался положением, чтобы дать ему теплое место в собственном Бюро. Надеялся, что он одумается и вырастет. Но мой сын научился за прошедшие годы только еще лучше притворяться. Я признаю свою вину. Более того, собираюсь исправить свою ошибку, так что не позволю чопорному неудачнику с амбициями и полным отсутствием сердца загубить будущее, за которое костьми легли наши предки. Я забираю мальчика.       Отца трясло. Он впился пальцами в подлокотники кресла.       — Это мой сын и моя семья! Какое право ты име…       — Я не давал тебе слова, Этер. Но если так интересно, то я могу забрать внука по праву главы рода. Что касается тебя… едва ли ты можешь называться отцом. И едва ли заслужишь право стать главой после моей смерти. Оно перейдет внуку. А если я не смогу исправить последствия того, что ты назвал воспитанием, в мальчике, то это право перейдет кому-нибудь из побочной ветви. Если хочешь судиться — судись. Я посмотрю, как ты объяснишь суду, почему пятнадцатилетний мальчик весит как в двенадцать и не помнит, когда в последний раз смеялся.       Каэлус моргнул. Он не знал, что это заметно. Он не знал, что это вообще имеет значение.       — Вы не посмеете, — на мгновение отмерла мать.       — Надо же, — Адалхарт хмыкнул, — у снохи прорезался голос, кто бы мог подумать. Лучше скажи мне, дорогая Дайза, ты подбирала костюм мальчику?       — Это траурное безобразие? — женщина качнула головой, сгоняя прилипший локон, обожгла взглядом Каэлуса. — Он сам. Для него был подготовлен другой.       Дед пробормотал, что, вероятно, не все потеряно. Обернулся на внука, молчаливо застывшего неподалеку.       — Ты все слышал. У тебя есть что-то, что ты хотел бы забрать?       Тот отрицательно качнул головой. Все, что он хотел бы забрать, и так было с ним — подаренный дедом камешек он всегда носил в кармане, как единственную вещь, которая действительно принадлежит ему, а не как напоминание о чем-то теплом или хорошем. Просто вещь. И просто его, ничья больше.       — То есть, ты предашь семью, Каэлус?       Отец, до побелевших костяшек сжавший украшающую подлокотник голову льва, почти выплюнул вопрос.       — Предают люди. Те, кто любит. А любовь не имеет отношения к тому, что мы делаем. Вы сами сказали, отец, что я — будущее. Инвестиция. Не более, чем инструмент. Инструменты не предают. Они просто переходят из рук в руки.       Он осекся. Фраза была дерзкой и слишком длинной для него.       Увидел, как дернулась мать, словно ей залепили пощечину, как брезгливо сжал губы отец и как раздулись его ноздри в сдерживаемом гневе. Видел и усмешку деда, хоть и не смог до конца прочитать, что именно тот вложил в нее.       — Прошу прощения. Я буду молчать.       Дед хмыкнул.       — О, нет. Не стоит. Мне, право, интересно, что ты еще можешь сказать… Но пока, — он встал с места, оперся на трость, чтобы еще раз рассмотреть внука с головы до ног, — идем.